Правила выживания

«Разве ты не хотела встретиться с ними снова?» – спросил Осирис. Четвертая вздрогнула. Это несомненно не худшее её воспоминание, но оно тянуло за собой ряд других, омерзительных. В горле пересохло, хотя пересыхать было не чему. Когда она не ответила, мужчина (при жизни разве ему было больше тридцати? А после?) повернулся к ней лицом. В странной задумчивости он покрутил колбу, и зеленая жидкость ударилась о стеклянные стенки небольшими волнами. Осирис начинал этот разговор уже не в первый раз. «Не хотела бы хоть на миг начать все с начала?». «Прожить жизнь без груза, с теми, кого ты оставила позади?». «Вернуться». Сухой воздух драл глотку и, почему-то, глаза. В лаборатории было прохладно и темно. Не потому, что так было на самом деле, а потому, что блуждающий взгляд не хотел цепляться за что-то конкретное. И все равно каждая вещь вбивала иголки в тело, хотя всё они не были теми же вещами, что и раньше. Четвертая вполне могла бы вспомнить, как человек напротив неё в один из далеких длинных дней вскрыл ей грудную клетку и, раздвинув ребра, вырезал легкие, мягко шлепнув ими о металлическое дно таза внизу хирургического стола. «…Я хотела забыть», – сказала она в итоге. Тихо, сухо и без интонации. За спиной, вторя болезненному воспоминанию о кандалах, прижимающих её к холодной поверхности стола, она сжала запястье левой руки. Осирис отставил колбу обратно на место и нахмурился. Он сложил руки на груди, затем с дрожью оперся ими о хирургический стол по обе стороны от себя, пошатнувшись, привалившись к нему, и ногтями постучал по металлу. «Послушай», – Осирис тяжело сглотнул и ссутулился. Белый медицинской халат, грузным мешком свисающий с его плеч, делал его лицо больным и желтым. Рука, которой Четвертая сжимала запястье, отчего-то стала липкой и влажной. И что-то под тканью бинтов зудело. «Разве эта твоя новая знакомая не была бы рада увидеть своё создание? – продолжил Осирис. – Это не твоё желание, но я думаю, что… Они скучают по тебе, как и ты по ним. Было бы не слишком правильно просто вычеркнуть всё это. Забыть. Да?» Четвертая закусила губу. Было ли у него право после того, как он пленил её, как он день за днем вырезал из неё что-то в угоду себе, вырывая куски плоти, заставляя регенерировать на бетонном полу камеры, давать ей советы? Было ли у неё право после того, как она убила его, чтобы затем снова воскресить ради непонятной мести, принять этот совет? «Если что-то случится, мы всегда сможем это урегулировать. Ты не должна пытаться сама справиться с этим». Четвертая не стала отшатываться, когда Осирис вырвал её левую руку из тисков её другой руки. Всё еще дрожащими пальцами он закатал рукав её обычного черного платья и принялся развязывать окровавленные бинты. «И да, не забивайся в угол, хорошо? Ты не можешь просто продолжать смотреть со стороны, как делала это. Даже Десятая согласилась». «Она не знала никого из нас. Когда она присоединилась… происходили более внушительные события», – ухмыльнулась Четвертая. Взгляд, что бросил на неё Осирис из-под бровей, склонившись над её холодной рукой, был так же мертв, как и её собственный. Впрочем, они слишком давно друг друга знали, чтобы не понимать его значения. Она согласилась: «Забыть и вернуться – это все, чего я желаю, раз не могу исполнить своё истинное желание». Окровавленный бинт скользнул на кафель, и оба взгляда остановились на голом запястье, залитом кровью из порезов по всей длине предплечий. «Четыресточетвертая», – выдохнул Осирис. Четвертая прикрыла глаза: черные знаки зияли дырами на её коже, и она прикрыла их рукой. 404. Клеймо, отпечатанное не столько на коже, сколько в самой её сути. Все это лишь разрозненные образы, которые тянулись бесконечным потоком мимо сознания, чтобы после вспышками отразиться от бетонных стен её тюрьмы. Четыресточетвертая скребла их ногтями, когда её, обессилившую и апатичную, после опытов вновь запирали. Сдирая кожу и ногти, она сжимала своё тело в углу, пока то, что заменяло ей кровь медленно вытекало из опустевшей разрезанной полоски вместе с расплавившимися внутренностями – Осирис любил оставлять её так, смотреть, как долго на этот раз регенерация восстановит утраченные ткани, органы, конечности. Вивисекция. Операция ради непонятной цели, где она не была даже участником. Иногда у неё не было пальцев, рук, чтобы выскребать борозды на стенах или полу, и тогда Четыресточетвертая клыками вгрызалась в плечо, вырывая куски плоти, продлевая агонию. А потом это стало привычкой. Такой же, как и, замерев с открытыми глазами, слушать чужое дыхание и чувствовать тепло рук, вытаскивающих её сердце из вскрытой хладной грудной клетки, пока вместо крови по венам тек яд. Его единственное предназначение – не дать ей впасть в апатию окончательно. Через время боль перестала иметь значение. И желание, пробудившее её, стерлось. Только бетонные стены, металлический лабораторный стол. Холод. Холод. Холод. Они не говорили об этом. А она сама не знала, сколько прошло лет с того момента, как он подобрал её, с торчащим мечом Эдорин из груди, пробившим её насквозь, после её «смерти». На обломках мира, который был обречен. Мертвое не может умереть. «Это моя вина», – она повторяла это снова и снова. Всё, что ей оставалось – смотреть, как Эдорин исчезает. Она могла лишь надеяться, что это было правильным решением. Это была её вина. Четвертая иногда возвращалась мыслями к таким моментам. К череде ошибок. Еще реже она хотела вспоминать первую встречу с Эдорин… И всё-таки, вспоминала. Тогда ещё у неё не было имени: все они появятся позже. Её вело чувство, которое ей не принадлежало, как и желание, что она приняла за своё. Созданная чужой волей, аномалия. Ей нужно было действовать сейчас, пока девушка, за которой она следила долгое время, не догадалась. (О присутствии). Так она надорвала завесу, отделяющею её несуществование от «зазеркалья», и шагнула вперед. Ей не нужно было смотреть по сторонам, чтобы понять. Словно переход из одной абсолютно тёмной комнаты в другую такую же, с одним лишь отличием: в новой комнате существовали ощущения. Ветер прошёлся по коже, и гравитация впечатала ступни в пол, впечатала позвонки друг в друга и опустила волосы на плечи. Граничащее с болью чувство жизни окатило её. Однако вместо того, чтобы расслабиться, она нашла взглядом другое существо, стоящее напротив. Тень. Копия Эдорин, заменившая в себе все светлые оттенки на противоположные. Как и она, созданная чужим желанием (возможно, чуть менее эгоистичным и чуть менее потаенным). В честном сражении она бы, конечно, проиграла. Чего стояли клыки и когти против острия меча и многолетних тренировок? Тень хихикнула и усмехнулась. Взглянула свысока. – Ты… Она не дала Тени закончить: сделала быстрый выпад и когтями вцепилась ей в руки, которую та в защитном жесте выставила перед собой. Красная кровь пропитала рукава и воротник мундира. И полилась вниз из разодранной шеи, когда Четвертая, охваченная дрожью умирающего тела, не успевала её сглатывать. Сладкая. Сладкая. Сладкая. Сжать челюсть сильнее. Дернуть головой. Сглотнуть. Нелепой композицией из двух переплетенных тел они осели вниз, и Четвертой приходилось, зарывшись удлинившимися когтями в чёрные локоны, обхватив ладонью шею с запутавшимися волосами между пальцами, придерживать чужую голову и ослабевшее тело, вгрызаясь в плоть. – …тварь, – вырывался шёпот из разодранного горла. И осел на языке. «Даже если займешь моё место», – осталось на губах. Она чувствовала, как вместе с поглощённой плотью одна украденная внешность сменилась другой, тоже украденной. И черные волосы рассыпались по её плечам. Она ждала. Девушка, за которой она следила, которая украла её право на жизнь… Её шаги раздались в пустоте. Четвертая улыбнулась, стоило их услышать. Хотя она и приняла облик тени, её поведение было абсолютно отличным: более тихим, спокойным и размеренным. Она улыбалась. И меч Эдорин, царапнувший её за горло, не мешал этой улыбке. Оно сказало: «Разве это не то, чего ты хотела?». Оно сказало: «Я избавилась от твоей проблемы». Эдорин молчала. Она прижимала меч к чужому открытому горлу, и её рука не дрожала. И запах крови оседал на её белых одеждах, хотя ни самой крови, ни тела уже не было: их поглотила голодная Тьма, сгущающаяся и урчащая за спиной Четвертой. «Даже если я убью тебя сейчас, — в итоге выплюнула Эдорин, — это ничего не изменит». Потому что пророчество уже было не исполнено. Четвертая по птичьи склонила голову в бок. «Тогда почему бы нам не продолжить песню вдвоём?» Ничего уже нельзя было изменить. Эдорин убрала меч в ножны. Но её пальцы подрагивали на рукояти меча. «Я — инструмент. Я была здесь», — снова сказала Четвертая. Эдорин сжала зубы, сделала глубокий вдох и подняла сухие глаза. И вдруг засмеялась. Пространство не вторило ей эхом, оставаясь глухо и немо. «В таком случае я абсолютно бессильна». «Высочество?» «Такова судьба, и мне остается лишь смериться с её ходом…» Тогда, когда её королевство еще не было разрушено, Эдорин руководил фатализм и нависшее лезвием гильотины пророчество. Хрупкое перемирие, основанное лишь на опасениях. Обоюдоострое чувство опасности. Один шанс —и я убью её. Вот, что они утверждали. Четвертая дрожит, когда просыпается. Хотя сердце не бьется, да и она забыла, что собиралась дышать, её тело всё равно колотит, а зубы стучат. «Что-ж, — хмыкает Четвертая одновременно раздосадованная и успокоенная, — это хотя бы не Тьма». Она садится на кровати, поджимая ноги под себя, и кладет голову на стену. На первом этаже что-то разбивается. То ли чья-то самооценка, то ли совесть. Есть вещи, с которыми ей абсолютно точно не хочется встречаться. Например, Девятая.