3
23 апреля 2022 г., 16:46
***
Телефон радостно булькнул сообщением, и Игнат вздрогнул. Вообще, ему нравился этот «бульк», потому что от него сразу поднималось настроение и появлялась веселая щекотка в животе, а в голове возникала картинка, как на дне прогретого солнцем водоема сидит толстый и вальяжный водяной (прямиком из мультика про летучий корабль) и через длинную полую тростинку выдувает на поверхность воздушные пузыри. Бульк! Но, определенно, не в… сколько там?.. час ночи. В час ночи Игнат суеверно ждал только плохих вестей. Потому что остальные могли подождать до утра. Бульк! Этот, кем бы он там ни был, не собирался ограничиваться одним сообщением. Игнат закатил глаза и отложил в сторону книгу. Расслабился, понимаешь, перед собственным выходным — в тиши и покое. — У меня зазвонил телефон… «Кто говорит?» — «Слон?»… «Что вам надо?» М-м-м… «Шоколада!» Бульк! И какого лешего, спрашивается, он не отключил на ночь звук? Ранний склероз? Трубку все-таки пришлось взять. Может, телефонные мошенники балуются? Подобраться к человеку, когда он спит, а потому открыт и беззащитен, и ошарашить каким-нибудь: «Ваша жена сбила человека, шесть собак и одного крокодила, срочно переведите по номеру…» Или: «В этот момент с вашего счета снимают последние полтора миллиона долларов, немедленно примите меры!..» Хотя нет, мошенники все-таки старомодно предпочитают личное общение — воздействуют голосом. Бульк! Уж я тебе, кто бы ты ни был!.. Сразу бросилось в глаза: незнакомый номер, незнакомая аватарка и дурацкая первая фраза. Нет, ну кто так пишет в наши дни? Два — мошенникам за подготовку домашнего задания! «Здравствуй, Игнат! Надеюсь, я…» Или?.. «Здравствуй, Игнат! Надеюсь, я тебя не разбужу». Не разбудил. «Это Андрей Рябинин. Мне твой телефон дала Юля». Юлишна, как ты могла! Чем он тебя опоил-околдовал, этот Рябинин? Уболтал? Не-е-е! «У меня к тебе очень серьезное дело, ответ был нужен еще вчера, но я только что узнал. Если ты меня пошлешь, я пойму». Игнат вздохнул. И как его такого пошлешь? Чудо в перьях! «Еще вчера!» И знаки препинания он правильно расставляет, и смайлики не использует. Даже дурацкие скобочки. «Ты ведь поёшь?» — «Что вам надо?» — «Шоколада»… — озадаченно пробормотал Игнат и стал решительно набирать: «Не сплю. Зачем тебе поющий я?» Ответ прилетел незамедлительно: «Прости! Горыч сломал ногу, а завтра концерт». «Какой еще концерт?» «В тюрьме». — Охуеть! «От сумы да от тюрьмы…» «Слушай, может, ты лучше меня наберешь? Поговорим нормально. Кажется, среди ночи я не очень способен в письменное общение». «Кажется, я в любое время суток не очень способен в устное общение». «Ты про свое заикание?» Пауза. Дли-и-инная, совершенно классическая, театральная пауза. «А ты догадался?» «Вообще-то, я не совсем идиот». Вообще-то, конечно, практически… да. Идиот. Потому что соображал долго. И если бы не совместный полет, что-то сдвинувший в голове, так бы и не сообразил. На чем, собственно, базировалась версия об отвратительном характере Рябинина? На его нежелании ни с кем общаться: ни с товарищами по сцене, ни с прессой. И… в тот вечер, с собакой, Игнат его отлично слышал, только списал все на стресс. А утром этот… конспиратор поспешно смылся, чтобы не повторять все то же в здравом уме и твердой памяти. Стесняшка. Смущало, конечно, что, находясь «в образе», на сцене, Рябинин не заикался и звучал просто замечательно. Да и тогда, в первую их встречу, в вестибюле театра… «Рассказать, что солнце встало». Тоже, наверное, «в образе», как роль. А еще Игнат вспомнил, что во время учебы в институте у них в группе был парень, который именно так и пришел в театр: лечился в детстве от заикания пением. Щёлк! И пазл сошелся — последний фрагмент встал на свое место. «Не хочу, чтобы об этом знали». «Почему?» «Будут смеяться. Пальцем показывать — как на урода. Всегда так». Игнат поёжился. «Как на урода». Интересно, в каких это асфальтовых джунглях, среди каких радиоактивных крокодилов рос Андрей Рябинин, чтобы прийти к подобной жизненной философии? Почти одновременно защекотало в носу и зачесались кулаки. Отвратительное состояние! Срочно требовалось что-то предпринять. Что-то правильное. «Можно я тебе позвоню? В конце концов, я уже слышал, как ты говоришь. И уверяю тебя, культурного шока это у меня не вызвало». Некоторое время Рябинин молчал, словно собираясь с духом, потом на экране появилось: «Позвони». — Привет. Это я. Ну, что там за эпопея с тюрьмой? Честно говоря, звучит достаточно бредово. — Б-б-б-благотворительный п-п-проект. Н-н-несем свет к-к-культуры. Б-б-больницы. Д-дет-т-тские д-д-дома. Т-т-тюрьмы. На расстоянии, когда не было видно мучительно искажающегося в попытке выдавить из себя звук лица, речь Андрея звучала, пожалуй, даже… мило. Словно кто-то кидал с горы камешки — и они, подпрыгивая, отталкиваясь от встречных скал, летели вниз. Д-д-д-д, т-т-т-т! Н-н-н! К! К! К! Вот так живешь себе, благополучный обыватель, и не догадываешься, что в мире существует такое множество трудных, но упорных звуков. И людей, для которых это, между прочим, ни хрена не развлечение, а самый настоящий ад. — И-и-иг-гнат? — Прости, задумался. Честно говоря, ты меня сейчас натурально огорошил. Не думал, что у нас в городе такое водится. Ладно, а я-то здесь при чем? — П-п-п-петь некому. Г-г-орыч п-п-пел. Н-но. — Сломал ногу, — понятливо закончил за него Игнат. — Комплект неполный. Зэки останутся без песен. Непорядок! — Сам того не замечая, он, подражая манере речи Рябинина, перешел на короткие, рубленые предложения. — А ты чего, не поешь? — Н-не! М-м-медведь н-на ухо н-наступил. Из горла Игната вылетел неконтролируемый булькающий смешок. Медведь наступил, надо же! — Как же ты через театральный с отсутствием слуха-то прорвался, а? — Т-талант! Не нужно было даже особо напрягаться, чтобы представить, как одновременно с этим своим скромным «Талант!» Рябинин высокомерно дергает плечом. И вправду… талант. Внезапно Игнат поймал себя на том, что улыбается. Давно он не ощущал такого кайфа, разговаривая с кем-то по телефону в два часа ночи. Чудны дела твои, Господи! — Ладно. Согласен. Какой же концерт без песен? Только мне требуется аккомпанемент. По части музыки я — полный ноль. — Г-гитара п-пойдет? — деловито уточнил Рябинин. — У нас есть. — Пойдет. Если выделить время на порепетировать. — М-м-можно т-тебя… в-в конец. — Супер. Где и во сколько встречаемся? — С-с-кину. «Устал, — перевел для себя Игнат. — Переволновался и устал». — Ну, тогда до завтра. Спокойной ночи. — П-п-пока! Вскоре после завершения разговора булькнуло сообщение: «13-30, под памятником танкистам. Буду ждать». Последняя фраза почему-то особенно умилила Игната, словно бы его не на концерт в тюрьму приглашали, а, например, на свидание. Свидание? С Рябининым? Уже засыпая, Игнат покрутил в голове эту мысль — и не почувствовал отвращения.***
На свидание к памятнику он едва не опоздал. И не потому, что проспал (хотя и лег где-то в шестом часу), а потому что — пробки. Чертовы пробки — всю дорогу по пути до площади Обороны. Конечно, нужно было оставить машину дома и добираться на трамвае, но кто же знал? Чертов центр! Чертов Рябинин, придумавший эту чертову развлекаловку — концерт в тюрьме. Рябинина он и увидел первым — тот стоял возле монолитного постамента памятника танкистам, в серой куртке, с взъерошенными ветром волосами и обеспокоенно оглядывался по сторонам. Ждал. Игнат ухмыльнулся. Настроение, еще совсем недавно ощущавшееся говно-говном, немедленно скакнуло к отметке «солнечно». Он резко и очень некрасиво подрезал ехавший впереди и тоже искавший место для парковки вальяжный фольксваген, ввинтился, маневрируя почти на грани фола, в узкий зазор между двумя засыпанными желтыми листьями машинами и со всех ног ринулся к памятнику. Точнее, к Рябинину. «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…» Кажется, где-то возле недовольно взвизгнули чьи-то тормоза, коротко и зло рыкнул сигнал. Игнат наезды проигнорировал: все живы — и ладно. Зато Рябинин взглянул в его сторону обеспокоенно и тут же расплылся в радостной улыбке. Игнат аж засмотрелся. — П-привет! — Привет! Опоздал? — Н-нет. Он по-прежнему заикался. И по-прежнему старался говорить короткими, рублеными фразами. Но зато больше не прятался и смотрел прямо в глаза. И от взгляда этих совершенно светлых, ясных глаз на душе у Игната становилось почему-то теплей. Бабье лето, что ли? — П-пойдем. Наши уже в-в-в автобусе. Игнат только кивнул. В автобусе так в автобусе. Наши так наши. Ничего, если как следует постараться, он тоже со временем может стать для Андрея Рябинина «нашим». То есть своим. А уж он постарается! В крошечный ржавый «пазик», добросовестно коптивший небо черной дрянью из выхлопной трубы, Игнат влетел уже, что называется, «на кураже»: черту не брат и море по колено. — Всем добрый день! Игнат Тверитин. Буду сегодня петь. Для него никогда не казалось проблемой войти в комнату, полную незнакомых людей: просто входишь и мгновенно начинаешь их всех любить — как лучших представителей человечества. И неважно, кто эти люди: серые и хмурые обитатели слесарной мастерской или блестящая творческая молодежь. Входи и люби. Разочароваться всегда успеешь. Кстати, чаще всего срабатывало. Вот и тут — со всех сторон послышались ответные приветствия. — Сестры Красковы. Мы — балет. Игнат, пробираясь к последнему — свободному! — сидению, галантно поцеловал две протянутые для пожатия совершенно одинаковые лапки. Надо же, двойняшки! — Хлын. Балалайка-контрабас. Мужик был похож на медведя, и хватка у него оказалась такая же — медвежья. Игнату чудом удалось не крякнуть. — Илья Хлынов, — смешливо, с легкой ноткой снисходительности пояснил сосед «медведя», мелкий, рыжий и конопатый — как в мультике. — А я — Соня, балалайка-прима. — Илья С-с-сонин, — хмыкнул из-за плеча Игната Рябинин. — И-ин-наче п-п-путаница. — Андрюха, — тут же возмутился Соня, — ну вечно ты мне весь кайф обломаешь! — Алик Бирюков, поэт. Этого он мгновенно окрестил про себя «юноша бледный со взором горящим», но кивнул со всем почтением. А что оставалось делать? Руки ему господин поэт не подал. — Зараза. — Что? Девица в черной коже, с ярким макияжем в почти гротескно утрированном стиле смоки айс поглядела на него, как на умственно отсталого, и повторила буквально по слогам: — За-ра-за. — Т-творческий п-п-псевдоним, — уже привычно расшифровал из-за плеча Рябинин. — Т-тоже п-п-поэт. — Поэтка! — тут же возмутилась девица. — Ну… э-э-э… авторка! — Поэтесса? — Еще чего не хватало! Кажется, назревала свара. Рябинин торопливо подтолкнул Игната к свободному сиденью. — З-зарочка, н-не с-сердись! Галантно пропустил к окну и уселся рядом. А Игнат-то думал, что его сейчас кинут в одиночестве. Мало ли, кого тут на замену сломавшим ноги талантам приглашают! А коллектив — сразу видно! — уже давно сработавшийся, дружный. Автобус тронулся. — Только меня ждали? — Р-ребята из н-народных т-танцев п-прямо т-туда п-подъедут. Еще и народные танцы! Веселуха, однако, намечается! — А ты, Игнат, что петь-то будешь? — как ни в чем не бывало обернулась к ним мадемуазель Зараза. — Романсы или шансон? — Почему обязательно шансон? — удивился Игнат. Поэтесса (или все же поэтка?) дернула острым плечиком под кожаной курткой. — Ну, Горыч обожа-а-ает романсы! — Она старательно похлопала похожими на веера черными ресницами и грудным контральто, какого Игнат ни за что не заподозрил бы в столь хрупком теле, пропела: — «Утро… туманное… утро… седое…» — Ладно, с романсами понятно, — Игнат тряхнул головой. — А что насчет шансона? Его Горыч тоже обожает? — Не-е. Шансон — это ситуативно. В острог как-никак едем. Она так и сказала «в острог», вызвав у Игната очередной приступ неконтролируемого восторга, а потом просто отвернулась к окну, словно императрица, которой внезапно наскучило общение с жалкой чернью. На волне еще школьных литературных ассоциаций Игнат тут же ощутил себя ссыльным писателем Радищевым, едущим прямиком в Сибирь. Рядом понимающе хмыкнул Рябинин. На узком автобусном сидении его затянутое в синюю джинсу бедро то и дело касалось ноги Игната, вызывая в том прилив внезапного тепла. Странный сегодня выдался денек! — А острог… то есть тюрьма далеко? — Н-нет. У «Элект-тромаша». Игнат кивнул. Место это он знал. Собственно, как раз там, неподалеку, жила Юлька. Он к ней, помнится, по первости все приставал: не страшно ли — рядом с тюрьмой? А Юлька, зараза, только смеялась: в городской черте отморозков держать не станут. Так, по мелочи: хулиганство, мошенничество, воровство. «Знаешь у Чуковского книжку «От двух до пяти»? Вот, это про них». Игнат ей тогда не особо поверил — все-таки тюрьма есть тюрьма, и просто так за решетку никто не попадает. А если тюремный бунт? Или побег? Вроде бы лет десять назад, он еще мелким был, ходили слухи, что группе зеков этот трюк удался. Несколько дней потом ловили, но все же поймали. Э-эх! — Т-ты п-паспорт взял? — А то! Понятное дело — режимный объект! Кто же меня без документов пустит. Про этот самый паспорт ему Рябинин сегодня с утра аж целых три раза написал. Заботливый! Захотелось еще подвигать ногой — сократить расстояние. Заодно проверить… хм… реакцию. С демонстративной заинтересованностью Игнат посмотрел в окно, туда, где исторический центр их не слишком большого города через эпатажные новостройки стремительно и плавно перетекал в промзону. Автобус тряхнуло на очередной колдобине. — Знаешь, какая в наших краях самая раздолбанная улица? — К-какая? — Вот эта самая — улица Молодых строителей коммунизма. Хоть бы переименовали уже во что-то менее пафосное, честное слово! Или отремонтировали. Рябинин хмыкнул. Потом, посерьезнев, пристально взглянул на Игната. — Та-ак что ты б-б-будешь п-п-петь? — Высоцкого. Знаешь, не хотелось мне ни романсов, ни, прости господи, шансона. Шансон в тюрьме — это потом собственной матушке в лицо смотреть стыдно будет. А Высоцкий… — Г-где т-твои семнадцать лет?.. — Ну нет, это тоже из серии дворовой романтики. Короче, увидишь. Игнат надеялся, что его сегодняшний «репертуар» Рябинину понравится. Очень надеялся.***
С виду тюрьма выглядела как исторический памятник, охраняемый государством. (Что, если подумать, звучало в данном контексте довольно иронично.) С первой трети девятнадцатого века, когда сей острог начал принимать сидельцев, сохранилась высокая кирпичная, практически крепостная, стена, правда, нынче основательно «украшенная» по верху мощными витками колючей проволоки. Игнат отстраненно подумал: а не пропущен ли по ней еще и электрический ток? Из-за стены виднелись веселенькие, синие, в золотых звездах, купола небольшой церквушки. — Храм посвящен Николаю Чудотворцу, — противным голосом пройдохи-экскурсовода проинформировал, заметив интерес Игната, идущий рядом с ним поэт Алик. — Наверное, даже церковь понимает, что спасти эту сволочь может только чудо. — К-к-каждый имеет п-п-право н-на ошибку! — резко возразил ему откуда-то сзади Рябинин. Игнат аж вздрогнул: ничего себе рык! А он-то уже решил для себя, что Андрюша — существо спокойное, травоядное. А тот, оказывается, за мир во всем мире готов оппонента зубами рвать! Или это вовсе даже не абстрактный гуманизм, а что-то до боли личное? Ох, и непростой человек — Андрей Рябинин! Совсем непростой. — Да ради бога! — пожал плечами поэт, демонстративно поправляя обмотанный вокруг тощей цыплячьей шеи пушистый бежевый шарф. — Только молись — не молись, а горбатого могила исправит. Все за дело сидят — невиноватых тут нет. — А чего же ты пошел с нами, если так ко всему этому… относишься? — обманчиво кротким голосом прогудел приблизившийся к ним в обнимку со своей гигантской балалайкой-переростком медведеобразный Хлын. — Так Зара позвала, сказала: прикольно будет, — явно не замечая подкрадывающегося на тяжелых, но мягких лапах тотального пиздеца, беспечно откликнулся поэт. — Глядишь, кто-нибудь видюху снимет, в сеть скинет — реклама бесплатная. Можно будет на странице разместить. Лайки, донаты. — Ах т-ты!.. С-с-сволочь! Игнат успокаивающе подхватил дернувшегося было Андрея под локоть. Что-то нервишки нынче у народа — ни к черту. Мордобития им только не хватало! А ведь еще даже до дверей не дошли… — Ну ты вот что… любитель лайков, — тихо, но весомо подвел итог всему происходящему совсем не выглядящий сейчас безобидно Соня, — уё… убирайся отсюда, пока цел. Обойдемся без твоих… шедевров. Да и шедеврам тем, если уж на то пошло, место… в заводской малотиражке. — Ах так?! — взгляд внезапно почуявшего, что дело пахнет керосином, Алика быстро и как-то затравленно обежал присутствующих. — Ах так?! Зара?! — На хуй, милочка, это туда, — небрежно махнула рукой куда-то вдаль его «сестра по перу». А потом вздохнула: — Я-то, дура, думала, ты — человек. Игнат постарался запомнить эту великолепную интонацию на тот случай, если однажды ему на сцене придется втаптывать в грязь какого-нибудь негодяя и предателя. — Засим позвольте откланяться, — завершил происходящее Игнат. Ему почему-то вдруг стало легко и спокойно, а ледяной озноб мандража, неизменно охватывающий весь Игнатов организм перед выступлением, если и не исчез совсем, то, во всяком случае, сильно уменьшился и сместился куда-то в район копчика. — А кстати, вон там, впереди, громкая шобла — это не ваши танцоры? Рябинин кивнул, и Игнат, по-прежнему придерживая под локоть, поволок его прочь от застывшего, будто всем известная супруга Лота, так и не успевшего прославиться в веках поэта Алика. Балетные близняшки Красковы, поэтесса (или поэтка?) Зараза, балалаечники Хлын и Соня, держащие наперевес свои инструменты в черных треугольных футлярах (один относительно небольшой — для балалайки-прима, другой — гораздо крупнее — для балалайки-контрабаса), еще несколько человек из автобуса, чьи имена и таланты Игнат при знакомстве то ли не расслышал, то ли просто пропустил, обтекали его, напоминая маленькую, но упрямую и гордую речку. Игнат потянул следом за ними все еще, похоже, желавшего что-то высказать напоследок сдувшемуся гению Рябинина. — Пойдем, пойдем, а то без нас начнут… А Николай, кстати, — отличный мужик! У нас дома даже образ его есть — прямиком со Святого Афона. Матушка моя всегда ему свечку ставит, когда я на какое-нибудь важное мероприятие отправляюсь. На пробы, например. — П-п-помогает? — Напряженная рука под ладонью ощутимо расслабилась. — Не очень, — Игнат усмехнулся. — Но не думаю, что это вина Николая. Тем временем вся шальная, веселая и разговорчивая молодежная толпа, точно морской вал, докатилась до заветной двери и замерла там, явно не решаясь двигаться дальше. Игнат даже поёжился — вместе с танцорами их стало уж очень много. Из толпы к Рябинину решительно протолкалась немолодая высокая женщина в белом, практически до пят, пальто. — Андрюша! — Голос у нее был хриплым, с легкой горчинкой, почему-то наводившей на мысль о вине «Киндзмараули». — А где Игорь? Обычно у вас он — за главного. «Игорь — Гор — Горыч», — перевел для себя в уме Игнат. И тут же, глядя на мучительно пытающегося протолкнуть сквозь горло никак не дающиеся царапучие слова Рябинина, некуртуазно влез в разговор: — А Игорь ногу сломал. Теперь я за него. В плане пения. Игнат Тверитин. — Майя Павловна, танцевальный ансамбль «Юность». Приятно с вами познакомиться, Игнат. Андрюша, списки у тебя? — Д-да, — наконец с явным облегчением выдохнул Рябинин и полез во внутренний карман куртки. Получив бумаги, суровая и прекрасная Майя Павловна, руководитель танцевального ансамбля «Юность», некоторое время внимательно их изучала, а потом удовлетворенно склонила седую голову с тяжелым узлом волос на затылке. — Хорошо. Все здесь? — Товарищ поэт нас только что покинул. По состоянию здоровья, — любезно выдал очередной блок информации Игнат, успевший краем глаза поймать мелькнувшую на губах Рябинина теплую благодарную улыбку. — Поэт? — Алик. — Он озадаченно посмотрел на Андрея. — Александр? Алексей? Альберт? — Александр Б-б-бирюков. — Бирюков! Точно! А я-то грешным делом считал: Б-бодлер. Младший. — Ну, я пойду, Андрюша? — прервала их содержательный диалог Майя Павловна. — А то ведь опоздаем — получится некрасиво. И скажу там, что поэта не будет. — Сп-п-пасибо! Изящно пробравшись сквозь толпу обратно к дверям тюрьмы, Майя Павловна решительно преодолела три невысоких ступени и нажала на черную кнопку звонка. «А ведь звонок как звонок — ничего особенного. У наших соседей по лестничной площадке до переезда точно такой же стоял», — успел подумать Игнат — и дверь распахнулась. Кстати, дверь была тоже — ничего особенного — черная металлическая, с белой круглой ручкой и крошечным кружком «глазка». Дверь как дверь. — П-пойдем? — осторожно спросил Андрей. Пришлось собраться. — Ага. Вперед. Внутрь заходили по одному. Сначала, конечно, по незнанию, ломанулись всем скопом, точно в какой-нибудь кабак, но их быстро построили и привели в чувство. Все-таки тюрьма — это вам, господа артисты, не шуточки — режимный объект. Очередь из жаждущих попасть в казенный дом тянулась удушающе медленно. Стоящий в самом хвосте, вместе с замыкающим цепочку Рябининым, Игнат весь извелся в ожидании неизбежного. — Д-досматривают, — успокаивающе пояснил Андрей. — К-костюмы. Ин-ин-струм-м-менты. — А гитара-то? — вдруг вспомнив, всполошился Игнат. — Гитара-то у кого? Вот ведь! Так погрузился в атмосферу нового, неизведанного, что совершенно забыл, что, собственно, планирует делать на этом празднике жизни. — Н-на г-гитаре у нас Х-хлын. — Так у него же этот… как его?.. контрабас. — П-прихватил к-кто-нибудь. Н-не бойся. Для того, чтобы попасть внутрь, пришлось пройти даже не один, а целых три КПП. На первом у Игната (как и у всех остальных) потребовали паспорт, на втором — заставили сдать телефон, показать снова паспорт и получить пропуск, а на третьем — отдать паспорт с пропуском и получить в руки деревянную бирку. Игнат от души порадовался, что ему не нужно предъявлять для досмотра ничего, кроме паспорта и собственной вполне безобидной личности. И без того… хватило. В какой-то момент в сердце плеснула ледяная, совершенно иррациональная паника: «А что если я никогда отсюда не выйду?» Все-таки порой живое актерское воображение — невероятно вредная вещь. Спас ситуацию вывалившийся на тюремный двор из здания КПП следом за Игнатом Рябинин: положив ладонь между лопаток, подтолкнул вперед, к остальным, где их уж, притоптывая от нетерпения белым сапожком, поджидала похожая на величественную Снежную Королеву Майя Павловна в компании круглолицего невысокого военного в камуфляже. Когда стало понятно, что все, наконец, в сборе, военный расплылся в демонстративно приветливой улыбке. Игнату, с его актерским опытом, улыбка почему-то показалась слегка фальшивой, но, как говорится, «показалось» к делу не пришьешь… — Капитан Дашиев, заведую самодеятельностью. Сказал бы, добро пожаловать, но… — военный хмыкнул, — не стану. Шибко плохая примета. Кстати, на выходе не вздумайте сказать: «До свиданья». Да, и держитесь рядом со мной, постарайтесь не отставать. Народ понятливо покивал и мимо угрюмых и тяжеловесных четырехэтажных серых бараков двинулся вслед за капитаном Дашиевым к стоящему чуть в глубине двухэтажному желтому зданию стиля, который для себя Игнат определил как «сталинско-тюремный ампир». Вход обрамляли белоснежные колонны с пышными капителями, а на фронтоне красовалась лепнина с пятиконечной звездой и снопами пшеничных колосьев. Со всем этим антуражем здание напоминало какой-нибудь ДК в пыльном провинциальном городишке, и только решетки на окнах несколько портили картину культурного благолепия. Не будь их, можно было бы притвориться, что это просто очередной забег по детским новогодним утренникам или небольшая халтурка на юбилее некой щедрой фирмочки, но… Там, за решетками, находились люди. Люди, одетые в черную униформу, глядевшие на них странными, будто голодными, глазами. И в тех глазах отчетливо читалось: «Вы уйдете, а мы — останемся». Игнат опять поёжился. Черт! Как он будет петь… там? Перед полным залом… вот этих? Какие еще стихи, танцы и балалайки? Бежать! Бежать! На спину снова легла рука: просто, по-дружески, успокаивающе. Андрей Рябинин по-прежнему замыкал колонну. Хотя какая из них колонна! Сразу видно — творческая интеллигенция. Никакого навыка в хождении строем. Игнат обернулся и улыбнулся Рябинину. Тот тоже выглядел не слишком-то радостным. Хотя какая уж тут радость, если со всех сторон — тяжеловесные, старинные, похожие на декорации к съемкам какого-нибудь фильма про декабристов или народовольцев, тюремные корпуса, высокие кирпичные стены, увитые колючей проволокой, и вышки, на которых, надо думать, сторожит сидельцев бдительная и грозная охрана. Игнату хотелось зажмуриться. Он всегда считал любопытство (качество вполне уместное и даже правильное при актерской профессии) — своей отличительной чертой. «Любопытный как хорек», — говорила матушка, не то порицая, не то восхищаясь. А тут… Закрыть глаза — и ничего не видеть: ни чересчур, очевидно наигранно бодрого капитана Дашиева, ни длинного коридора, застеленного вытертым от времени линолеумом, ни разом притихших, как и сам Игнат, заезжих артистов. И только прикосновение ладони Андрея Рябинина в какой-то явно важной энергетической точке между лопатками ощущалось тепло и правильно, заставляя распрямить сами собой сутулящиеся плечи и держать глаза открытыми. Хотя, кажется, руку Андрей убрал еще там, на улице. Удивительно: руки нет, а тепло от нее — словно тут всю жизнь и было. Точка опоры. — Проходите, проходите! Здесь вы можете раздеться и оставить свои вещи. Не беспокойтесь, уважаемые граждане, комнатку мы закроем, закроем! А контингент у нас законопослушный, мирный, а как же иначе! — Нашим танцорам, товарищ капитан, помещение бы побольше, чтобы переодеться в костюмы и чуток размяться перед выступлением, — доверительно склонив к капитану свою седую «королевскую» голову, почти пропела Майя Павловна. Пальто она уже скинула и небрежно умостила на одном из шести обнаружившихся в комнатенке стульев. Остальные участники концерта старательно утрамбовывали свои пожитки или на стульях, или на шатком деревянном, покрытом коричневой краской столе, или на довольно широком подоконнике. Только поэтесса (или авторка) Зараза наотрез отказалась расставаться с кожанкой, пробормотав себе под нос, что это — часть ее поэтического имиджа. Похоже, все-таки не очень верила в крепость здешних дверей и надежность замков. — Найдем комнату побольше, найдем! — радостно откликнулся на просьбу Майи Павловны капитан Дашиев. — Как не найти! Для искусства ничего не жалко! Только вы уж, пожалуйста, без меня больше никуда оттуда не выходите. Тут у нас, конечно, спокойно, но… — он многозначительно развел руками. А чего там «но»! И так все понятно. Первыми увели танцоров-народников из «Юности». С ними же упорхнули балетные близняшки, оказавшиеся при ближайшем рассмотрении хрупкими шатенками — абсолютно на одно лицо. Дверь за ними захлопнулась со зловещим щелчком, хотя звука поворачивающегося в замке ключа Игнат вроде бы не услышал. А степень своей здешней свободы почему-то никому из них, оставшихся, не пришло в голову проверять. Впрочем, капитан Дашиев вернулся быстро — минуты через три, и на его круглой масляной какой-то физиономии было отчетливо видно удовольствие от в совершенстве исполненного долга. — А вас я отведу к Диме. Дима у нас звуком занимается. Отличный парень — Дима! Он за вами присмотрит, пока я тут побегаю-покручусь. — Нам бы инструменты настроить и порепетировать отдельно от танцующих… — прогудел Хлын, указывая на свой треугольный «контрабас». — С музычкой. — Та-ак… — Капитан Дашиев задумчиво поскреб короткими ногтями щеку. — Музычка, значит… Ну… Тут и репетируйте, больше негде. Чем, как говорится, богаты… А потом — к Диме. Прочие товарищи артисты культурненько следуют за мной. Игнат хотел попросить Андрея остаться, но не решился. Кто он такой, чтобы монополизировать Рябинина? Рябинин всем нужен, не только ему. В комнате, из-за захламленности самой разнообразной верхней одеждой напоминавшей гардероб или склад, они окопались втроем: два балалаечника и Игнат. Не особо заморачиваясь с условностями, Хлын освободил три стула, соорудив из курток и плащей на столе шаткое подобие Пизанской башни, затем, покрутив головой, вытащил откуда-то из угла запакованную в потертый брезент гитару. — Вот ведь Сейран — хуйло безрукое! Просил же: аккуратно! Теперь два года настраивать будем. — Я в тебя верю! — отмахнулся от него Соня, сосредоточенно-любовно извлекая из чехла собственную балалайку. — Ты даже орган в случае крайней нужды минут за пятнадцать настроишь, чертов гений! — Трепло! — беззлобно уронил Хлын и, усевшись на стул, принялся крутить гитарные колки, бросив Игнату: — Присаживайся! В ногах правды нет. Наверное, все же безрукий Сейран не сильно повредил доверенный его неумелому попечению музыкальный инструмент, так что Игнат даже не успел с головой занырнуть в свои панические мысли, как у него уже поинтересовались: — Ну и что будем петь? — Высоцкого. — «Где мои семнадцать лет»? — оторвался от возни с балалайкой, Соня. — Далось оно вам! — досадливо кхекнул Игнат. — Думаете, здесь блатной романтики не хватает? — Ну, не знаю… — Соня качнул головой. — Андрюха обещал что-то из Бабеля. Я думал, вы с ним… в дуэте. — «В дуэте» пошел бы Розенбаум! — Игнат даже будто бы немного расстроился из-за того, что Андрей выбрал путь наименьшего сопротивления. С другой стороны… Не Чехова же с Зощенко им читать. А Бабель… Это может оказаться интересным. И он затянул с надрывной блатной хрипотцой: — «Нинка как картинка с фраером гребет…» Соня показал ему большой палец, Хлын многозначительно поднял глаза к серому от времени, неровно побеленному потолку. В выражении его лица явственно читалось: «Ну что за детский сад!» — Если ты собираешься петь Владимира Семеновича а капелла, то я, пожалуй, займусь своими делами. — Не-не-не! — Игнат не то чтобы сильно испугался угрозы, но испытывать судьбу не стал, а смиренно доложил: — В начале хочется лирики. Так что — «Дом хрустальный». — «Родники мои серебряные…» — понимающе кивнул Хлын, беззвучно зажимая пальцами несколько аккордов. — Это можно, это я помню. Дальше? — Дальше… — сдвинул брови Игнат (он думал над этим всю ночь и все же решился), — военная. — «Он не вернулся из боя»? — «Штрафные батальоны». Хлын задумчиво пожевал губами. — Должно зацепить. Но если оно им не пойдет… Все-таки контингент тут… А ты им решил петь… про них же. Опасное это дело. Игнат вздохнул. Он и сам понимал, что рискует, но намерен был переть до упора. — Можно подумать, что тут имеются какие-то гарантии! Ваш репертуар тоже, подозреваю, не из вариаций «Мурки» состоит. Уже успевший разобраться со своим инструментом Соня паскудно хихикнул. — Да, облажались мы, Хлынчик. Забацали бы «Мурку» — и публика носила бы нас на руках! Или еще не поздно? — Ну уж… «на руках»! Я как-нибудь… своими ножками. Так, а третья? Игнат вздохнул. От судьбы не уйдешь! Эта песня была его самой любимой у Высоцкого, и каждый раз, собираясь ее петь, он чувствовал, будто прыгает вниз с высокой-высокой скалы, надеясь при помощи чуда отрастить на пути к погибели крылья. — «Средь оплывших свечей и вечерних молитв». — «Баллада о борьбе». Хорошее дело. Если вытянешь, конечно. На это замечание Игнат не обиделся, чего обижаться на правду-то? Просто ответил со всей возможной уверенностью: — Вытяну. И вытянул. Но чуть при этом не сдох.
