4
14 мая 2022 г., 14:28
***
Игнат искренне считал: можешь не петь — не пой. Но если уж взялся за это дело, то пой как в последний раз. Поэтому, когда ему говорили: «Ты не боишься исполнять Высоцкого? Такой непростой автор», он отвечал честно: «Боюсь. Но если не я, то кто?» Его обвиняли в наглости, самонадеянности и даже зазнайстве, а он выходил на сцену — и давал жару, по полной. «Актерская песня — такая заковыристая штука: тут главное — понимать, про что ты поешь. Видели Никиту Михалкова в «Жестоком романсе»? Ну, «Мохнатый шмель — на душистый хмель…»? Ведь ни слуха, ни голоса, а как поет, сволочь! Вот прям до печенок!» Он не знал, получается ли у него «до печенок», но всегда старался помнить «про что». Как ни пой — Высоцкого не перепоешь. Значит, нужно делать по-своему и ничего не бояться. Не бояться в тот раз оказалось труднее всего. При всей внешней легкости характера и богатстве воображения Игнату никак не удавалось отрешиться от мысли, что он находится в тюрьме. Хотя, если подумать, кого в наши дни еще можно удивить решетками на окнах? А уж тем более напугать! Да и в небольшой комнате с окном, выходящим на тюремный двор, они пробыли не очень долго. Правда Хлын успел и порепетировать с Игнатом, и настроить инструменты, прежде чем за ними явился молодой охранник с квадратной челюстью и хмурым выражением лица. — Пожалуйста, идите за мной. Проказливо улыбающийся рыжий Соня вышел первым, осторожно прижимая к боку свою драгоценную балалайку. Следом двинулся сосредоточенный Хлын в обнимку с нестандартным контрабасом, замыкал шествие Игнат с гитарой. Если бы не гитара, он, наверное, не удержался от искушения демонстративно заложить руки за спину — как это делали в кино зэки. Вспомнилось: «Небо — в клеточку, друзья — в полосочку». Длинным узким коридором их провели в довольно большую комнату, главной достопримечательностью которой оказался весьма внушительный пульт для работы со звуком. Игнат, в силу общительного характера водивший дружбу не только с актерским составом, но и с прочими работниками сцены, мог точно сказать: у них в театре подобное оборудование выглядело ненамного лучше. За пультом сосредоточенно колдовал над кнопками и рычажками молодой парень в черной арестантской куртке. Впрочем, осматривающийся по сторонам Игнат вначале даже не понял, что это и есть «арестантская роба»: парень производил впечатление человека серьезного и профессионального и совсем не походил на того, кто отбывает в здешних местах суровое наказание. — А вот и наш Дима, — радостно поделился с ними таинственным полушепотом возникший словно бы из ниоткуда при помощи спецэффектов капитан Дашиев. — Он тут царь и бог и моя правая рука. Включить музыкальное сопровождение или отладить микрофоны — это к нему. На мгновение оторвавшись от своих манипуляций с пультом и повернув к вновь вошедшим отрешенное лицо, Дима вежливо кивнул. Игнат, конечно, не очень-то разбирался в тюремных обычаях и манере поведения, но, похоже, «царь и бог» был не слишком-то рад их видеть. — Ну, располагайтесь, располагайтесь! — гостеприимно повел рукой капитан, указывая на длинный ряд стульев вдоль стены. — Сейчас остальные ваши подтянутся — и начнем. Вон, контингент уже на местах. Только теперь до Игната с существенным опозданием дошло, что в комнате, по сути, имеется всего три стены. А четвертая, та, перед которой стоял пульт — огромное стекло, через которое можно разглядеть сцену и зрительный зал. Зрительные залы в пусть еще недолгой, но весьма насыщенной жизни Игната случались разные, и этот был отнюдь не из худших. Правда, люди, заполнявшие его, точно прилив, все как один оказались одеты в черное. Черный прилив. По спине сыпанулись мурашки. «Тюрьма. Вид сверху». Они втекали в распахнутую настежь тяжелую двустворчатую дверь, пробирались по рядам, смеялись и разговаривали — как и любые зрители. И все-таки они были другими. Только мужчины — ни женщин, ни детей. Молодые, средних лет, старые — мужчины в черном. Игнат не мог вспомнить правильное слово: форма? роба? Ему всегда нравился черный цвет: тот казался ему глубоким, многозначительным, благородным. Даже собираясь сегодня на выступление, Игнат оделся в простые черные брюки со стрелками и мягкий черный же свитер-гольф, привезенный в прошлом году матушкой из Англии. Но там, за стеклом… Унылый черный. Точно! Цвет, обозначавший отсутствие надежды. Именно про такой и говорят: «черная тоска». «Я что, выйду вот перед этими… и буду петь?» Спины знакомо коснулась чья-то рука. Игнату не было нужды оборачиваться, чтобы понять, чья. — Привет! — улыбнулся он. Как насчет того, чтобы найти немного света в подступающей мгле? — А я и не знал, что вы уже здесь. — М-мы з-здесь сразу, — отзеркалил его улыбку Рябинин. Игнат испытал иррациональное чувство потери, едва чужая рука убралась со спины. — Я п-почти ус-снул. А т-ты как? — Порепетировали, — Игнат качнул головой в сторону приткнувшихся в углу вместе со своими балалайками Илюх — Сонина и Хлынова. — Будем надеяться, не опозорюсь. Рябинин собирался что-то ответить, но в это время сияющий майским солнышком капитан Дашиев завел в комнату одетых в русские народные костюмы танцоров из «Юности» и сестер-близняшек в облаке чего-то серо-сиренево-газового поверх обтягивающих черных трико. На фоне ярко накрашенных и даже нарумяненных девушек-народниц они смотрелись печальными привидениями из какого-нибудь старинного готического романа. Звукооператор Дима поприветствовал вновь прибывших с куда большим энтузиазмом, чем до этого Игната с господами-балалаечниками, из чего Игнат сделал вывод, что девушки, независимо от тематики выступления, будут иметь у здешней аудитории просто ошеломительный успех. Впрочем, закономерно. Они тут женщин-то вообще часто видят? И сколько среди местных представительниц «слабого пола» молодых и красивых, тех, на которых после можно будет всласть по… хм… мечтать? — Т-товарищи выступающие! — Привлекая всеобщее внимание, Андрей взмахнул порядком измятой бумажкой, которую все это время сжимал в руке. — С-слушай с-сюда! П-первым н-номером «Юность». З-зажгите их! Танцоры весело загалдели, обещая непременно «зажечь». Высокая статная девица с каштановой косой до пояса, в алом атласном сарафане с разлетающейся юбкой и алой же лентой в волосах, смешливо подмигнула Игнату, притопнула ногой в красной танцевальной туфельке, а затем изобразила каблуками каскад веселых «дробушек». Игнат показал ей большой палец. — Д-дальше — м-мы с Б-бабелем. П-пусть в-выдохнут. «Юность» — п-переодеваться. З-за мной — С-сейран с ф-фокусами. Смуглый невысокий парень восточной наружности кивнул и поправил на голове чалму. Игнат попытался вспомнить, видел ли его в автобусе — и не смог. Хотя сейчас это было уже совершенно неважно. — П-после ф-фокусов — д-девочки с б-балетом. Близняшки синхронно кивнули. «Как им это удается?!» — с восхищением подумал Игнат. — П-потом… п-потом с-струнный д-дуэт. З-за ними — леди З-за. Поэтка (или авторка?) с романтичным именем Зараза громко фыркнула — полупрезрительно-полупольщенно. Эк Андрей загнул! Надо же — «леди»! — П-после п-поэзии — опять «Юность». Усп-пеете? — Даже не сомневайся, Андрюшенька, — величественно склонила голову Майя Павловна. — А з-за вами — И-и-игнат. Ф-финал. От уже почти привычно ласково прокатившегося «И-и-игнат» в сердце кувыркнулась льдинка. Ф-финал. «Во что я влип?» — Если ч-что — я н-на страже, — Рябинин снова махнул рукой с программой. — З-за кулисы в-вас п-проводят. Из кулис — в-встретят. — Вот-вот, товарищи артисты! — вмешался в разговор старательно молчавший до сих пор капитан Дашиев. — Одни, без сопровождения, никуда не ходим, на неприятности не нарываемся. Краем глаза Игнат заметил, как ехидно ухмыльнулся звукооператор Дима. Действительно, и кто тут, что называется, поднадзорный контингент? А, товарищи артисты? Два дюжих охранника во все том же камуфляже, похожие между собой как родные братья, «подхватили» у дверей яркую и пеструю группу «народников» и повели на сцену. «Словно под конвоем», — с мрачным ехидством подумал Игнат. Следом за ними, едва не подпрыгивая от переполняющего его воодушевления и чувства ответственности, направился и капитан Дашиев. — Б-будет отк-к-крывать, — пояснил Андрей. — А вести? Тоже он? Почему-то казалось, что присутствие бравого капитана их выступления отнюдь не украсит. — В-вести — С-соня. — А почему не ты? Там же… — он замялся, — сцена? Андрей непонятно дернул уголком рта и пожал плечами. — Н-не роль. Н-не всегда п-получается. Г-гор в-вёл. — Я мог бы… — Н-не надо. С-соня справится. Т-ты и т-так… В этот момент в зале погас свет, и сидящий за своим пультом звукооператор Дима посмотрел на них неодобрительно, как строгий, но терпеливый учитель на веселящихся во время урока первоклашек. На сцене, между тем, капитан Дашиев, где-то по дороге успевший сменить суровый камуфляж на парадный мундир, уже вовсю разливался соловьем на тему роли культуры в процессе перевоспитания и становления новой человеческой личности. «Эк загнул! — мимоходом восхитился Игнат, косясь на Рябинина. — Все по классике: кратенько, минут на сорок. Так, пожалуй, у нас почтеннейшая публика храпеть начнет». Рябинин стоял рядом с ним (Игнат чувствовал щекой его нервное, прерывистое дыхание) и комкал в руках бумажку с программой выступления. Волновался. Ну что ж ты так переживаешь-то! Спокойней… Спокойней… — И теперь наш концерт открывает молодежный ансамбль народного танца «Юность»! Оказывается, дыша в унисон, они оба пропустили момент, когда бравого капитана у стойки микрофона сменил держащийся с благородным достоинством, будто всю жизнь занимался конферансом, Соня. Белый верх, черный низ. Только галстука-бабочки не хватало. Потом и Соня исчез в кулисах, утащив с собой микрофон, а ему навстречу под яростный, ярмарочный, залихватский гром музыки вырвались «народники»: две пары — из правой кулисы, две — из левой. Лишь сейчас Игнат исхитрился наконец осознать, что и было-то их всего восемь человек, а казалось — толпа! Они разом заполонили немаленькую сцену, наполнили ее смехом, ударами каблуков, шелестом разноцветных юбок, легким, каким-то праздничным флиртом, а главное — все это складывалось в танец. Игнат не очень-то разбирался в фольклоре, да и, по правде сказать, не особенно рвался разбираться, но тут просто замер, потрясенный. Замер и зал. Сначала, как и ожидалось, раздались громкие выкрики, шуточки явно скабрезного содержания и даже удалой разбойничий свист, но чем дольше длился танец, чем стремительнее становились движения пар на сцене, тем тише делались зрители, а Игнат уже и не знал, куда смотреть: в зал или на сцену, — где ему интереснее? После грянули аплодисменты. И свист. Но уже совсем другого характера. «Мамочки! — с ужасом подумал Игнат. — В конце меня закидают тухлыми помидорами. Или тухлыми яйцами. Если такое убойное начало… А у меня ведь даже нет атласной юбки с кружевной пеной подъюбников и стройных ножек с… хм… коленками. А Андрей? Боги мои!» Он обернулся. Рябинина рядом не было. И когда успел исчезнуть? Тем временем Рябинин уже возник на сцене. Занятый своими мыслями Игнат пропустил тот момент, когда прозвучало название рассказа, но по первым же строчкам опознал «Как это делалось в Одессе». Матушка натурально обожала Бабеля и в детстве читала Игнату его «Одесские рассказы» вместо положенной ребенку на ночь сказки. И Шолом-Алейхема. Но это чуть позже. Так что Игнат разве что чудом не приобрел еще в детском саду смачный одесский говорок. А Рябинин… Ну какой из него старый еврей? Русоволосый, светлоглазый. Весной, поди, веснушки на носу вылезают. Однако… — «Реб Арье-Лейб молчал, сидя на кладбищенской стене. Перед нами расстилалось зеленое спокойствие могил. Человек, жаждущий ответа, должен запастись терпением. Человеку, обладающему знанием, приличествует важность. Поэтому Арье-Лейб молчал, сидя на кладбищенской стене. Наконец он сказал: — Почему он? Почему не они, хотите вы знать? Так вот — забудьте на время, что на носу у вас очки, а в душе осень». Нет, ну в самом деле! Светлые брюки, бежевая шерстяная водолазка, а сверху — какая-то дурацкая пыльная жилетка, словно из дедушкиного сундука. А Рябинин засунул большие пальцы в проймы этой позорной жилетки, слегка оттопырил локти, ссутулился, точно какая-то нелепая птица, вытянул вперед вдруг ставшую по-стариковски тощей шею, и… Шолом, реб Арье-Лейб! Игнат потрясенно покачал головой. За свою жизнь он видел до фигища спектаклей (пусть и не всегда стоящих), но вот это — черт бы все побрал! — был самый настоящий Театр. С большой буквы «Т». «Рябинин, твою мать, почему режиссеры не выстраиваются в очередь, уговаривая тебя сыграть Гамлета?!» А тот, на сцене, лицедействовал, наслаждаясь каждым мигом своего личного спектакля, разливался соловьем, каркал вороном, рассыпал мягкие, шелестящие «шо», совсем чуть-чуть, словно бы лукаво, картавил, взмахивал руками, рискуя свалиться с воображаемой стены, и в последний миг ловил равновесие, подслеповато щурился, поправляя давно негодные к употреблению очки на выразительном, хищном шнобеле. (Откуда у тонконосого русака Рябинина вдруг взялся этот натуральнейший семитский шнобель?) Хлопали Рябинину отменно. Не так, как «Юности», но тоже воодушевленно: со свистом и топотом. И это несмотря даже на то, что не имелось у Андрея ничего, кроме его собственного таланта и старой пыльной жилетки, — ни пышных подъюбников с кружевами, ни соблазнительных округлых коленок. Хотя вполне может статься, что с коленками у господина артиста тоже полный порядок. Если, конечно, как следует присмотреться. Только на мгновение — совсем на самую чуточку! — представив Рябинина без одежды, Игнат тут же поплыл. «Господи-боже-мой, Андрюшечка, что же ты со мной делаешь, сволочь такая?!» — И-игнат? Помяни черта! И когда успел подкрасться? На сцене под томную восточную музыку что-то загадочно мудрил маг и чародей со странным именем Сейран, но Игнат на него не смотрел. Плевать он нынче хотел на всех чародеев мира! Рябинин стоял совсем близко, взлохмаченный и потный от жарких огней рампы, а может — от интенсивности собственных актерских переживаний, и блестел в полумраке своими невозможными светлыми глазами. «Как же называется этот камень? У матушки раньше колечко было. Серебряное. Я его в детстве называл «эльфийским». Изогнутая тонкая веточка, а на самом ее конце… Берилл! Ну точно, берилл! Прозрачный, голубовато-зеленый, цвета холодного северного моря». — Слушай, ты потрясающий! — П-правда? Тебе п-понравилось? — Обожаю Бабеля! Куда жилетку-то дел? — Там! — Рябинин небрежно махнул рукой в сторону дверей, где на стульях ожидали своей очереди другие участники концерта. Все, кроме «Юности». Те, очевидно, все еще переодевались, готовясь ко второму выходу. — Н-нет, тебе п-правда п-понравилось? Игнат вздохнул. Ему требовалось срочно обдумать план побега. Внутренней эмиграции. Куда-нибудь подальше от самого себя. Потому что внутри уже дернул зазевавшееся сердце острый рыболовный крючок, дернул — и потащил с уютного, прогретого солнцем мелководья в стылую, ледяную глубину. В омут. И почему именно этот момент обычно выглядевший высокомерным засранцем Рябинин выбрал для того, чтобы сделаться похожим на маленького мальчика, впервые выступившего на утреннике в детском саду? Его — такого открытого и беззащитного — хотелось прижать к себе, обернуть собой, защитить от всего мира и пообещать в награду за талант и старания целый холодильник мороженого. Или шоколадный торт из кондитерской на углу. И что отныне «все будет хорошо». Ведь правда? — Ты чертов гений! Я позову тебя в гости, и ты вот это самое прочитаешь моей матушке. Она от тебя просто с ума сойдет! Схватит в объятия и станет кружить по всей квартире с воплями восторга. «Карлсончик, дорогой!» А потом она тебя усыновит. Знаешь, как она любит… не!.. как она обожает Бабеля?! А лучше твоего исполнения этого рассказа я в жизни не слышал! — Т-ты п-п-преувеличиваешь. — Я?! Поверь мне, я преуменьшаю! Звукооператор Дима зыркнул на них недобрым, волчьим глазом. Своими разговорами и даже воплями они мешали ему работать. Пришлось последовать совету великого Козьмы Пруткова и срочно заткнуть фонтан. Будь это обычный концерт в обычном ДК, Игнат уже вытащил бы смущенно розовеющего ушами и щеками Рябинина из-под прицела нескольких пар любопытствующих или осуждающих глаз (не стоило забывать про тех, кто сидел у стеночки), уволок бы его в ближайший сортир и там проверил на гетеросексуальность и моральную стойкость. Но здесь… Фокуснику достались довольно жиденькие аплодисменты. Надо думать, кое-кто из местного «контингента» быстротой и ловкостью рук вполне мог бы составить ему приличную конкуренцию. Зато выпорхнувшие на сцену близняшки, похожие на очаровательных малюток-привидений, вызвали натуральный шквал оваций, вопли и свист. Еще бы! Рядом с ними, в отличие от красоток-народниц, хотя бы не маячили суровые и до ужаса решительные партнеры по танцам в ярких, в тон платьям, косоворотках и начищенных сапогах (Андрей шепотом поведал, что набирали мальчиков в народные танцы из учащихся пожарного училища). В дверях зала напряженно заворочались следящие за дисциплиной охранники. Выглянувший из левой кулисы капитан Дашиев сделал многозначительно-зловещее лицо. «Интересно, что близняшки станут танцевать в этаком прикиде? — Игнат на миг отвлекся от созерцания Рябинина и сконцентрировался на происходящем вовне. — Старушку «Жизель»? Не-а. Это здесь совершенно точно не пройдет. Слишком уж нудно. И к тому же… Где у нас пуанты?» Танцевали девицы босиком. Игнат сначала ничего не понял, но в процессе проникся. На современном балете (матушка чуть в нос, томно произносила: «Модерн!») он был от силы пару раз — и то, что называется, «для галочки». А тут прямо… Целая история сложилась в голове. Может, и неправильная, зато его. Вихрь. Это был вихрь. Две души — или две половинки одной? — встречались, узнавали друг друга, ссорились, мирились, любили, ненавидели, расставались, оплакивали расставание — и встречались снова. То ли в этой, то ли в следующей жизни. Где-то рядом, совсем близко, тяжело, будто чудом добравшийся до финиша марафонец, дышал Рябинин. Тоже пропускал через себя? Некоторое время в зале недоуменно (Игнат сразу понял, что это именно недоумение, а не восторг) молчали, потом раздались жиденькие аплодисменты пополам со свистом. С задних рядов кто-то зычно крикнул: — А теперь — стриптиз! Близняшки как ни в чем не бывало изобразили изящнейший балетный поклон, в который раз поразив Игната своей идеальной «зеркальностью», и упорхнули за кулисы, сопровождаемые свистом и улюлюканьем жадного до созерцания женской красоты зала. — Сволочи невоспитанные! — злобно прошипела со своего стула у двери поэтка по имени Зараза. — Мне бы их на недельку дали — уже бы по струнке ходили! Звукооператор Дима даже на несколько минут отвлекся от своих настроек, чтобы сдержанно полюбопытствовать (кажется, они впервые за все это время услышали его голос): — К вам — это, простите, куда? — Ко мне, в колледж. Я литературу преподаю. Игнат мысленно хмыкнул. Надо же, какая наивность! По струнке бы у нее ходили… эти, в черном! Дима на леди Заразу посмотрел жалостливо. А на сцене Соня звонко объявил: — Дуэт «Русский джаз». Илья Хлынов, балалайка-контрабас. И я — Илья Сонин, балалайка-прима. Зал оживился. Игнат подозревал, что многие из присутствующих такой экзотический инструмент, как балалайка, видели впервые в жизни. Не говоря уже о балалайке-контрабасе. Начали ребята вполне предсказуемо — с чего-то до боли народного (Игнату вспомнился урок музыки в пятом, кажется, классе). Звучало неплохо, но… Он и оглянуться не успел, как «это русское раздолье, это родина моя» скатилось в залихватский рок-н-ролл. Причем оба исполнителя мгновенно, точно по мановению волшебной палочки, утратили весь свой классический лоск и «вдарили» так, что воздух вокруг них малость заискрился. С рока они «соскользнули» в джаз, с показательной небрежностью сплетая между собой мелодии из всем известных кинофильмов, а Хлын даже — господи прости! — исхитрился впихнуть в свою импровизацию «Мурку». Впрочем, закончили опять — чинно и благородно березками и родными просторами. Зал взорвался. Проняло! Их, этих серо-черных людей в зале проняло! Игнат страшно жалел, что даже закричи он сейчас во всю свою луженую глотку «Браво!», на сцене его не услышат. А так хотелось! — Они есть в сети? — спросил он у все еще стоявшего рядом Андрея. — Я теперь сумасшедший фанат. Рябинин, улыбаясь, кивнул. — Я т-тоже. Д-давно. Игнату захотелось его обнять. Просто так — от полноты чувств. За то, что существует на этом свете. За то, что позвал. Не решился. А вот вернувшемуся в «звуковую» сразу с двумя инструментами: своим и Сониным — Хлыну игнатовского восторга досталось на всю катушку. — Да отвали ты уже, скаженный! — с довольной лыбищей пробурчал великан, аккуратно стряхивая с себя Игната. — Соньку после концерта можешь обслюнявить хоть целиком. — Соньку — само собой! — с готовностью согласился Игнат. — Слушай, на гитаре ты, ё-моё, хорош, но это! Гений! Паганини, услышав тебя, удавился бы от зависти. А на одной струне можешь? — Не, меньше трех — никак. Не солидно. За разговорами и взаимными подначками они пропустили начало выступления Заразы. Читала та на традиционный поэтический манер — однообразно, с «выразительными» подвываниями. Игнат такое по-актерски терпеть не мог и потому слушать стихи того же Бродского предпочитал в чьем угодно, только не в авторском исполнении. Впрочем, судя по долетавшим со сцены обрывкам, стихи были неплохие — этакие мрачно-готические сказки с неизменно плохим концом. Не про любовь. Что не мешало «малопочтенной публике» топать ногами, одобрительно свистеть, выкрикивать «Да-а! Еще!» и всячески выражать свой мужской восторг и прочие положительные эмоции. На миг ему стало жалко девочку, но потом накрыло осознание: у этой дурехи хотя бы формы правильные под черной курткой, а что у него? Кто в наши дни вообще слушает Высоцкого? Тут бы, пожалуй, какой-нибудь рэпчик весело пошел. Или шедевры группы «Ленинград». Если уж так не хочется брать традиционный шансон. — Я бегу, бегу на волю, а за мной, за мной погоня… — пропел он себе под нос и тут же устыдился своих познаний в столь спорном вопросе. Интеллигент, понимаешь! Ладно, с другой стороны, «Ленинград» — это все-таки не Моргенштерн. Правда… Бывало, он и Моргенштерна слушал. Под настроение. — Н-нервничаешь? — тихо поинтересовался у самого уха Рябинин. — До усрачки, — честно признался Игнат. — Зачем я позволил воткнуть себя в конец? Тут ведь как у зубного — быстро приходишь, быстро выдираешь зуб, быстро убегаешь. А сидеть и ждать… сколько уже? — Он посмотрел на часы. — Больше часа… — П-прости. Д-думал, вдруг н-не хватит времени н-на реп-петицию… Рябинин выглядел таким виноватым, что Игнат мгновенно устыдился своих жалоб. Подумаешь! В начале, в конце… Да он однажды, еще учась в театральном, в детском саду сказку про репку читал. И ничего, выжил! Освистают его — и что дальше? Журнал «Культура» гневную статью тиснет под громким заголовком «Ниже плинтуса»? Напугали ежа голым задом! Леди Зараза величественно удалилась со сцены под восторженный рев и не имеющие никакого отношения к поэтическому творчеству громогласные комментарии явно нецензурного характера. — Н-ничего! Сейчас «Ю-ю-юн-ность» за-зажжет! В дверях звукооператорской комнаты замаячил очередной хмурый «конвоир». Игнат посмотрел на Андрея. — Это уже за мной? Тот кивнул. — З-заранее. В к-кулисы. Удержать судорожный вздох не получилось. Проклятый мандраж! Нет, определенно, с этим срочно требовалось что-то делать! — Я буду петь для тебя. Хорошо? — Х-хорошо. Я б-буду п-петь вместе с то-о-обой. — Дело доброе! — серьезно кивнул Игнат. — А где мой Хлын с гитарой? — Т-там. У них — ц-цыгане. Точно! Лихая цыганщина гудела по всему зданию — даже сквозь толстые, еще сталинской постройки, стены — и горячим дикарским ритмом отдавалась под сводом черепа. Гитара, балалайка, бубен — и отчаянный перестук каблуков. Игната точно затягивало в другую реальность — яркую, щедрую, полыхающую лесным осенним костром. «Я все сделаю как надо. А Андрей меня будет слушать. И петь. И… Все будет хорошо». Так он и вышел на сцену, еще гудевшую, словно огромный барабан, отзвуком покинувшего ее танца. Хлын ждал в правой кулисе. «Юность» отступила в левую. — Это есть наш последний!.. — отдуваясь и смахивая ладонью пот со лба, пропел Хлын и несколько раз перебросил гитару из одной руки в другую. — Давай, Игнатий! За Владимира Семеновича! Легко ему лозунгами швыряться, гению пуленепробиваемому! В зале примолкли. Серые лица, черные робы. В глазах, как показалось, — нездоровый мрачный интерес. Голоса у Игната нет, сисек нет, даже на гитаре за него другой играет. Кто там всю жизнь гордился тем, что может «выйти и сразу начать любить»? Любить? Этих? Точно к волкам — в клетку. Ну и что, что охранники — в дверях и в каждом углу? Волки сожрут и не заметят. Игнат внутренне собрался и снял со стойки микрофон. За Владимира Семеновича! И за Андрея… как его по батюшке-то?.. короче, за Рябинина, который почему-то поверил, что Игнат может выступить в самом конце и не завалить при этом финал к такой-то матери. Игнат посмотрел поверх моря совершенно одинаковых зрительских голов на освещенное окно звукооператорской «рубки». «Ты видишь меня? Ты обещал петь вместе со мной». Хлын рванул струны, взяв первые аккорды. Игнат на мгновение прикрыл глаза. Ну, поехали! Дом хрустальный на горе для неё. Сам, как пёс, бы так и рос в цепи. Родники мои серебряные, Золотые мои россыпи!.. Свет софитов резал глаза, казалось: еще чуть-чуть и потекут слезы. Где бы ни скрывались невидимые осветители в таких же, как и у всех в этом зале, черных робах, они отлично знали свое дело. И все же, несмотря на бьющий в лицо слепящий свет, вдруг отчетливо увиделось: там, на другом конце зала, прижавшись лбом к стеклу, стоит человек и шевелит губами, не всегда попадая в такт.***
— Впервые слышу, чтобы так круто пели Высоцкого! — Игнат покосился на восторженно печатавшую рядом с ним шаг Заразу в высоких, почти до колен, шнурованных черных ботинках на толстой ребристой подошве. — Не, обычно это полный отстой! А ты… Ты спел так спел, от души! — Особенно про штрафные батальоны! — встрял в разговор как раз в это время взявшийся их обгонять Соня. — Когда ты рявкнул: «Вы лучше лес рубите на гробы, в прорыв идут штрафные батальоны!», эти, в зале, аж в спинки своих сидений вжались. С трепетом, понимаешь! И с полным уважением. — Скажете тоже… — устало отмахнулся Игнат. Силы оставили его ровно в тот момент, когда ноги вынесли за кулисы. Откат — как после полноценного спектакля в трех актах. «Весь вечер на арене!» И всего-то три песни. Нет, четыре. Еще пришлось петь «на бис». А ведь они с Хлыном только три репетировали! Спасибо Рябинину, который вытащил на сцену всю честную компанию, включая так и не переодевших своих ярких цыганских нарядов танцоров «Юности». Соня с возникшей буквально из воздуха второй гитарой встал в пару к Хлыну, и они все, кто во что горазд, спели-таки «Большой каретный». Ну как «спели»? Проорали. Игнат даже успел вяло удивиться, что многие, помимо него, помнят текст. Хотя, если учесть, сколько раз там повторяется припев… В финале к общему хору присоединились даже те, кто в силу жизненных обстоятельств до сих пор был страшно далек от творчества Высоцкого. И… кажется?.. зал тоже принимал участие в этой ностальгической вакханалии. Путь через тюремный двор от здания, где они выступали, до КП ощущался бесконечным. Игнат втянул голову в плечи и застегнул «молнию» на куртке под самый подбородок. — Эй, ты в порядке, бро? — опустил свою могучую руку на его плечо Хлын. — Выглядишь неважнецки. — Это место выпивает из меня жизнь, — буркнул Игнат. — Приду домой — нажрусь. — Так, может, завалимся куда-нибудь все вместе? — Прости, но как-нибудь в другой раз. Ему не хотелось веселых компаний, шуток, разговоров ни о чем и праздничного шума. Комплиментов своему пению тоже не хотелось. Хотелось водки, тишины и теплого пледа, которым можно укрыться с головой, чтобы изгнать из собственного черепа память о черных людях с серыми лицами и звукооператоре Диме в точно такой же одежде и с точно таким же лицом. — Ну, в другой так в другой, — легко согласился Хлын и ускорил шаг, чтобы догнать бодро шагавшего впереди с гитарой и балалайкой Соню. У КП пришлось притормозить, чтобы выслушать благодарственную речь явно довольного проведенным мероприятием капитана Дашиева. («Галочку поставит в отчете. Или сразу две».) Благосклонно прожурчала в ответ «от лица всего нашего дружного коллектива» Снежная Королева Майя Павловна. Игнат прикрыл глаза, пытаясь справиться с неизвестно откуда взявшейся тошнотой. А когда снова их открыл, на площади стояли только они с Рябининым. — Д-давай, т-твоя очередь, — как ни в чем не бывало проговорил Андрей. — Я п-последний. — Не останься здесь, — попытался за неловкой шуткой скрыть собственную нервозность Игнат. — Т-тип-пун т-тебе н-на язык! Дальше все повторилось точно так же, как на входе, только в обратном порядке: сдать бирку, получить телефон, закрыть за собой тяжелую металлическую дверь. Ступенек, ведущих вниз, «на волю», внезапно оказалось чертовски много — целых три штуки. Игнату почудилось, что он спускается по ним несколько долгих лет. «Сейчас дождемся Андрея и…» На углу, отравляя воздух черными выхлопными газами, энергично пыхтел их крохотный «пазик». Обвешанные сумками и чехлами с костюмами танцоры «Юности», весело переговариваясь и периодически заливисто хохоча, двигались в сторону своего, стоящего чуть в отдалении автобуса. Высокая девушка в яркой алой куртке и с длинной каштановой косой обернулась через плечо и помахала Игнату. В ответ он вежливо качнул ладонью. «Извини, милая». — Н-ну, п-по-о коням! Вместе со всеми Игнат покорно двинулся к «пазику». «Водка. Диван. Плед. Или к матушке — жаловаться на судьбу и сливать негатив? Не-ет. Домой». — И-и-игнат? У т-тебя к-какие п-планы н-на вечер? — Никаких, а что? — П-поедем к-к-ко мне? Андрей снова сидел близко — даже, пожалуй, слишком близко — и его колено касалось колена Игната, когда автобус подкидывало на лихих дорожных колдобинах. С другой стороны, от окна, безжалостно жарил древний радиатор, но почему-то казалось, что от Рябинина исходит гораздо больше тепла. Игнат потер виски. Мысли дурацкие… — Чего вдруг? Хотелось, чтобы прозвучало иронично, а вышло… просто устало. — Н-ну… Я у т-тебя в-водку п-пил. Се-егодня — м-мой черёд. Н-нет? Д-долг п-платежом… — Это был виски. Что бы ты понимал в дорогих напитках! — К-куда мне! Т-так т-ты п-пойдешь? Игнат сглотнул. — Да. Андрей кивнул и, придерживаясь за спинки сидений, двинулся вперед, на ходу наклоняясь то к одному, то к другому участнику концерта. До Игната донесся его уже привычно заикающийся голос: — Э-это б-было б-бесподобно, д-дорогая! «Кажется, не очень хорошая идея — поехать к нему и там напиться. Или?.. Смелость города берет, так?» К площади с памятником танкистам подъехали слишком быстро. Игнат с Андреем распрощались со всеми и, не глядя друг на друга, направились к скучавшему на парковке синему автомобильчику Игната. Создавалось странное впечатление, что они собираются на пылкое любовное свидание, а не просто душевно побухать вдвоем, переживая не самый положительный, если быть честным, опыт. «Для актера любой опыт — положительный. Зато с каким знанием дела я теперь смогу играть тюремную тематику!» Это был лучший концерт в его жизни. Это было чертовски хреновое место. Руки, сжимавшие руль, подрагивали. Андрей старательно смотрел вперед, только изредка отвлекаясь на ценные указания по поводу дороги. С деревьев падали листья, устилая землю золотым ковром. «Скоро придут дожди и выпадет снег». Подсознательно Игнат ждал, что они двинутся в район Фрезеровщиков, где в прошлый раз он встретил Рябинина с умирающей собакой на руках, однако тот назвал совсем другой адрес — в прямо противоположной части города. Старые деревянные дома, частный сектор. Дом, в котором жил Рябинин, произвел на Игната невероятное впечатление. Во-первых, на нем висела табличка «Памятник архитектуры. Усадьба купца Рябинина. XIX век. Охраняется государством». Во-вторых, в доме имелось два этажа и небольшая круглая башенка, накрытая куполом с похожей на чешую ржавой черепицей и поскрипывающим на ветру флажком-флюгером. В-третьих, как выяснилось чуть позже, обитал Андрей в этом чуде совершенно один. — И весь дом — твой? — Н-ну… П-половину з-занимают в-вет-тераны Аф-афганистана. Вход с т-торца. А остальное — д-да, м-мое. — Нет, к такому жизнь меня не готовила! — восторженно выдохнул Игнат, едва переступив порог и кинув куртку на показавшуюся страшно неустойчивой многорожковую деревянную вешалку. — Проведешь экскурсию? — П-позже. Жрать хочу — п-подыхаю. Г-гип-п-погликемия. Пришлось согласиться. Завтрак остался где-то в далеком-далеком прошлом, а от трапезы в тюрьме, любезно предложенной капитаном Дашиевым, они всем скопом столь же любезно отказались. — Закажем пиццу? — радостно потирая руки, предложил Игнат. Лицо Рябинина заметно посмурнело. — Если т-ты хочешь. — А ты? — Д-думал п-приготовить м-м-макароны. Б-болоньезе. — Ты умеешь готовить?! — А т-ты н-нет? Игнат посмотрел на него так, будто под маской простого, пусть и странноватого парня Андрюхи Рябинина внезапно обнаружился инопланетянин, закинутый на землю с летающей тарелки. Кстати, о тарелках… — Тебе помочь? — Я-а сам. Т-ты… п-пока руки п-помой. — Тут имеется теплый ватерклозет? — Т-тут всё и-имеется. Будто Индиана Джонс, внезапно попавший в таинственное святилище давно забытых богов, Игнат с восторгом исследовал небольшую, но вполне уютную ванную, где свободно поместились просторная душевая кабинка, стиральная машинка, чугунная раковина с медным изогнутым краном и явно знававший лучшие дни унитаз с располагавшимся высоко на стене бачком и веревочкой, за которую — черт возьми! — нужно было дернуть, чтобы смыть за собой (такие он раньше видел только в кино). Отдав все долги природе, вымыв руки и поплескав в лицо холодной водой, Игнат в уже гораздо более приличном настроении заявился на кухню, где в крутобокой кастрюле под прозрачной крышкой грелась вода для макарон, а в сковородке шкворчал фарш. Рябинин даже успел переодеться, облачившись в вытертые домашние джинсы и простую белую футболку. «Ему идет все… — печально подумал Игнат. — А мне стоит держаться от него подальше, если я не хочу…» Додумывать он не стал. Все равно бежать уже было поздно. Потом, сидя на диване за длинным журнальным столиком на резных деревянных ножках, они ели спагетти болоньезе из больших керамических разноцветных тарелок и запивали все это роскошество чистейшей «Русской» водкой из крохотных хрустальных стопочек. А по телевизору шел фильм «Огни большого города» с Чарли Чаплином. Собственно, Игнат сам и извлек его из огромной стойки с дисками, когда Андрей великодушно предоставил ему право выбирать развлечение на вечер. И теперь сидел рядом с Игнатом, задумчиво жевал, не морщась, опрокидывал в себя рюмку за рюмкой и подозрительно блестел глазами на самых трогательных моментах взаимоотношений маленького бродяги и слепой цветочницы. Игнату от него такого попросту сносило крышу. А поскольку пили они на равных, то, очевидно, и тормоза. Во всяком случае, в один прекрасный момент он вдруг обнаружил Рябинина лежащим навзничь на диване, а себя — сверху, торопливо и жадно целующим его тонкие бледные губы. Которые теперь уже не выглядели ни тонкими, ни бледными. А потом у Андрея сделались страшные, словно бы белые, глаза — и он закричал.
