5
25 мая 2022 г., 12:49
***
Кажется, упав, Игнат сломал стол — низкий антикварный столик с резными ножками. Или спину. Спину, конечно, было бы предпочтительней. (И добейте меня, чтоб не мучился!) Удар вышел знатный. Но нет: спина осталась цела, а на старый деревянный дом обрушилась тишина. Андрей сидел на диване, закрыв лицо руками, а у Игната — пожалуй, впервые в жизни — не находилось слов, чтобы сказать, что все произошедшее — просто чудовищная ошибка и ему по-настоящему, искренне жаль. Что он никогда и ни за что… — Уходи, — в этот раз Андрей не заикался. — Я… — Уходи. Игнат с трудом поднялся с пола, где оказался, отпрянув от кричащего Андрея, и двинулся в коридор. Дом вдруг сделался пугающе огромным, а путь — длинным. А еще он не хотел уходить и оставлять Андрея одного с его страхом и болью. Потому что это, определенно, была боль: не отвращение, не ненависть, не обида. Но… Ему сказали уходить — и он ушел. Уже порезвился, хватит. Не зашнуровывая, сунул ноги в концертные туфли, схватил с вешалки куртку и колобком скатился с высокого старинного крыльца. «Катись колбаской по Малой Спасской!» — зачем-то подкинула безотказная актерская память. Несмотря на трясущиеся руки, машина завелась «с полпинка». При нормальных обстоятельствах Игнат ни за что бы не сел за руль, будучи нетрезвым. Но сейчас других вариантов не имелось: вызвать такси, а завтра вернуться за «пежошечкой» почему-то даже не пришло в голову. «Ну, помоги бог!» Впрочем… Крик Андрея, ночная дорога и общее обалдение от происходящего привели к тому, что на середине пути Игнат внезапно ощутил себя возмутительно трезвым. «Как стеклышко». И дальше ехал тихо и кротко, по-ученически старательно соблюдая все мыслимые правила дорожного движения. Уже в собственной квартире накрыло: виски сжала боль, ноги сделались ватными. К тому же, в довершение всего, телефон бодро булькнул сообщением. «Да иди ты!» — вяло огрызнулся Игнат, опираясь рукой на край кухонной раковины. Кажется, он собирался налить себе в стакан холодной воды. Или утопиться? Бульк! «Кого там еще?!» Бульк! Пришлось открыть ватсап. Оба сообщения были от Рябинина. От Андрея? «Игнат, ты дома?» «Игнат, с тобой все нормально? Ты доехал?» Андрей. Писал. Ему. Беспокоился. «Дома». «Ты как?» Игнат задумался: действительно, как он? Никак. Пальцы сами собой выбили: «Можно, я позвоню?» Он успел выпить даже не один, а целых три стакана довольно противной, надо сказать, зато ледяной воды из-под крана (топиться враз расхотелось), прежде чем пришел ответ — всего из одного слова: «Нет». И тишина. Не раздеваясь, Игнат лег на диван, свернулся в позу эмбриона, да так и уснул, не выпуская телефон из крепко сжатых пальцев. Снилась ему жуткая дрянь.***
— Игнат! Тверитин! Ну соберись уже, душа моя! Что ты сегодня, как… Юлечка, как называется эта противная русская народная каша? — Размазня! — Точно! Ты сегодня как размазня! — Юри довольно сверкнул белоснежной «европейской» улыбкой. Впрочем, сам Игнат считал, что назвать его нынче «размазней», значит фактически сделать ему совершенно незаслуженный комплимент. Нет, не размазня, а… жидкое дерьмо, вот! — Ну вчера же был на человека похож! — не унимался Юри. — А сегодня мой стул, — он ухватил стоящий на краю сцены легкий раскладной «режиссерский» стульчик и энергично потряс им над головой, — да-да, вот этот самый стул сыграл бы лучше! Тебе нужно набить ему морду! Морду! Кипя от негодования! Потому что он — мерзавец и доносчик! Он рылся в твоих вещах! А ты? Ты даже не пытаешься отыграть элементарный удар, не говоря уже о ненависти! Этому учат на первом курсе! На первом! Нет! Драться учат в детском саду! Что происходит, Игнат, а?! Рябинин с ним происходил. Вот этот самый Андрей Рябинин, с невозмутимым видом сидевший сейчас на краешке застеленной серым шерстяным одеялом кровати. Уже третью, между прочим, неделю. Деревья распрощались со своим пышным золотым убранством. Лужи по утрам хрустели острым ледком. А с Рябининым они с тех приснопамятных посиделок после концерта в тюрьме не обменялись ни словом. Нет, на репетициях все звучало в обычном режиме. Но вот вне их… И ладно бы слова! Если вдуматься, прежде Андрей в общении с Игнатом вполне вдохновенно обходился без слов. Но только между ними исчезло тепло — и при любом движении — даже попытке движения навстречу — начинал хрустеть лед. Игнату казалось, что он сам и есть то место, где рождается зима. Нет, ну что тут сложного? Два взрослых человека. Однажды собрались и поговорили «словами через рот»: в гримерке, в кафешке или на улице — «в полях, под снегом и дождем»! Игнат готов был мокнуть и мерзнуть, пить или не пить, поселиться в чертовом ватсапе — а Рябинин, очевидно, нет, не готов. Или Рябинину было попросту наплевать на Игнатовы душевные метания. Игнат старательно занимался аутотренингом: «Ты сможешь жить как жил! В конце концов, сыграй безразличие! Ты чертовски хороший актер — у тебя убедительно выходит даже смерть гуся! Соберись, тряпка!» По большей части собраться получалось. Но не тогда, когда Рябинин оказывался на одной с ним сцене — вот как сейчас. Игнат словно бы погружался под воду, мгновенно скрадывавшую все громкие звуки и яркие эмоции, — болтался полудохлой рыбой, реагировал вяло, плыл по течению. И никакие грозные вопли разъяренного Пярна на него не действовали. Игнат режиссера отлично понимал и от души тому сочувствовал. Со стороны его так называемая «игра» наверняка выглядела как насмешка и издевательство. И он бы даже не обиделся, если бы отчаявшийся Юри в итоге все-таки дал ему решительного пинка под зад. Как уже не раз было сказано, «а на это у нас имеется второй состав». Ванька Агейченко спит и видит, что будет на премьере играть Саню. — Короче, Тверитин, — словно подтверждая мысли Игната, устало прозвучал голос Пярна, — брысь со сцены. И не возвращайся, пока не разберешься со своими проблемами. Бессрочный отпуск. Я не шучу. Андрей, ты тоже отдохни до завтра. Полчаса перерыв. Потом — беспризорники. Чувствуя себя побитым псом (причем побитым прилюдно и за дело), Игнат, прихватив куртку и шарф, двинулся на выход. Погода была под стать настроению: вовсю лупил ледяной дождь, только чудом не переходящий в снег. Игнат поморщился: вот же дрянь! И, застегнув «молнию» под самый подбородок, торопливо потрусил к машине, стараясь не зачерпнуть кроссовками ледяную мутную жижу. «Народная примета: хочешь, чтобы наступил погодный пиздец — помой накануне машину. А ведь еще утром ничто не предвещало!» «Пежо» подбадривающе мигнул фарами, точно хотел сказать: «Держись, бро! Однажды все наладится». Игнат бы ему с удовольствием поверил, если бы не адский холод, пронизывающий салон — печка опять барахлила. «Ничего, ничего. Снаружи все равно хуже!» — подумал он, аккуратно огибая автобусную остановку. Было бы ужасным свинством заодно облить не обладающих личным автотранспортом бедолаг водой из огромной, никогда не просыхающей лужи. Впрочем, в середине дня на конечной возле театра людей почти не было. За исключением… Андрея Рябинина. Этот придурок даже не прятался под полупрозрачной крышей — стоял рядом, запрокинув голову и полуприкрыв глаза, и слизывал с губ капли. Придурок. Игнат застонал сквозь зубы и притормозил. (Ну почему с Рябининым ему вечно приходится нарушать всяческие правила?!) — Садись, подвезу. Тот поглядел на него испуганно, словно на кровавого маньяка из городских легенд, собравшегося увезти бедолагу в темный лес, чтобы там над ним жестоко надругаться с последующим расчленением. «В землю закопал, надпись написал…» — Н-н-не… — Садись! Обещаю не покушаться. Тут автобусы в это время суток с интервалом в час ходят. А то и больше. Ну? Андрей обреченно вздохнул и дернул ручку передней дверцы. Проклятый упрямец! Сзади загудели. Дождавшись, когда Рябинин, пыхтя, утрамбуется на пассажирское сидение, Игнат нервно стартанул с места. Черт! Ехали втроем: Игнат, Рябинин и тишина. Сидела между ними, прямо на коробке передач, довольная собой, глухая и толстая, пушила свои тихие перья. Чтобы избавиться от нее, Игнат попытался было включить музыку, но колонки взорвались яростным равелевским «Болеро», и это показалось как-то чересчур… театральным. Пришлось выключить. Андрей смотрел в лобовое стекло перед собой, упрямо сжав губы. Игнат изредка поглядывал на него во время кратких остановок на светофорах и не мог отделаться от мысли, что ничего не понимает в происходящем. Ничегошеньки! …Они сидели на диване. Пили (довольно умеренно). В телевизоре трогательный бродяга ухаживал за цветочницей. Андрей периодически смаргивал сентиментальные слезы и был до того милым и ошеломляюще близким, что Игнату срочно захотелось его поцеловать. Он протянул руку и коснулся горячей щеки. Рябинин не сбежал — совсем наоборот: прижался к ласкающей ладони и разве что не мурлыкнул. Потом посмотрел пристально ставшими вдруг темными глазами и потянулся навстречу. Такого робкого, практически целомудренного первого поцелуя у Игната не случалось со времен средней школы, когда он впервые поцеловался с мальчиком из параллельного класса за кучей чужих пальто в школьном гардеробе. А потом, будто бы окончательно решившись, Андрей обхватил его за плечи и притиснул к себе, приоткрывая губы, и… Дальше был крик, а Игнат оказался на полу. Сразу захотелось потереть синяк (вернее, уже желтяк), до сих пор красовавшийся в районе ребер. — Столик-то хоть цел? — спросил Игнат и сам не узнал своего голоса — тот вдруг стал грубым и жестким, как наждачная бумага. — Или в щепки? Андрей на миг оторвался от завораживающего движения дворников по лобовому стеклу и посмотрел на него, точно на сумасшедшего. «Что за хрень ты несешь, Тверитин? При чем тут стол?» Но ответил вежливо, едва шевеля губами: — Сп-пасибо. Жив. В-в-в рестав… тав… рации. Игнат не мог не отметить, что заикался он теперь гораздо сильнее, чем прежде. Чем… до того, как один придурок вообразил себя великим героем-любовником, перед которым невозможно устоять. — Вот ведь шляпа! Забыл спросить: тебя куда везти-то? Домой? Андрей растерянно, словно внезапно проснувшись, посмотрел по сторонам. До улицы Купчинской, где располагался старый деревянный особняк, оставалось три квартала. Если вдруг выяснится, что ему совсем в другое место, выйдет неловко. — Останови. — Там по-прежнему дождь. — Зн-н-наю. Здесь. Пришлось искать место для остановки, а потом долго причаливать, стараясь, чтобы не в лужу. Что было не такой простой задачей, учитывая, что нынче днем весь город превратился в одну огромную лужу. В лужу-окиян. Игнату вдруг представилось: вот сейчас он уйдет в эту серую дрянь и… и… Навсегда? — Андрей! — Я… я… п-позвоню! К себе Игнат добрался, продрогнув буквально до костей. Почему-то казалось, что к сломанной печке это не имеет никакого отношения. Позвонит, как же! Дома он изо всех сил не ждал звонка. Настолько отчаянно не ждал, что в какой-то момент от напряжения натурально свело скулы. «Еще немножко — и от зубов останутся полустертые пеньки», — мрачно подумал Игнат и отправился в душ — греться. А телефон из принципа забыл на кухонном столе. В душе, пытаясь жесткой мочалкой отскрести с себя гадость сегодняшнего дня, он вынужден был признать: пока в машине ехал Рябинин, холодно не было. А без него даже бьющий из «лейки» кипяток не слишком-то помогал. — И-и-игнат? Он так дернулся к телефону, что чуть не перевернул на себя тарелку с только что сваренными макаронами. Весьма горячими макаронами и сосиской. — Да. — П-п-прости, что т-т-так д-долго. Хотелось ответить коротко и честно: «Иди на хуй!» или чуть подлиннее: «Свали уже из моей жизни, Рябинин! Оставь меня в покое и дай пожрать». Хотелось — но не смоглось. — Ничего страшного. Я тут… ужин готовлю. — Т-ты ум-меешь г-г-готовить? Определенно, попытка пошутить могла бы быть зачтена, если бы не отчаянное рябининское заикание. Сильнее, чем обычно. — Макароны с сосисками? Умею. — К-к-кулинар! — Андрей, нам надо поговорить. И не о моем ужине. «Боже! Я изъясняюсь как Та Самая Истеричная Девица из ситкомов!» Пауза. Чертовски долгая пауза. Игнат даже взглянул на трубку — не прервалась ли связь? Нет, все на месте. — Н-надо. У т-тебя к-когда вечер сво-о-боден? Игнат судорожно прикинул собственное расписание и сам себе кивнул. Есть! — Послезавтра. Только репа — с утра. С Юлишной. «Поездку в Энск» будем делать. А вечером — весь твой. Прозвучало, конечно, пошловато… — И-идет. Н-напишу з-завтра. И-игнат? — Да? — П-прости. Т-ты н-не виноват. П-п-правда. — Да что происходит-то?! — договорить он не успел — в ухо ударили гудки. Игнат с отвращением посмотрел в тарелку. Макароны совершенно остыли. А ведь разговор вовсе не был долгим.***
— Знакомство с родителями? А не слишком ли ты торопишь события? — Игнат пытался ёрничать, но получалось у него не очень. — П-п-прости. Кажется, это было третье или четвертое «прости» за последние пять минут. Андрей сидел рядом, прямой, словно облаченный в застегнутый под самый подбородок парадный, шитый золотом мундир («Не падайте духом, поручик Голицын! Корнет Оболенский, налейте вина!»), бледный почти до синевы, и был не похож сам на себя. И чертовы «прости» сыпались из него будто горох. — Если т-ты н-не хочешь… П-п-прости, я д-д-должен б-был п-п-понять… Игнат вздохнул. — Андрюша, я разве сказал, что против? Давай уже адрес, поедем, пока твой папа не начал волноваться. В голове по-прежнему никак не укладывалось, что вместо столь необходимого обоим разговора Рябинин пригласил его в гости к своему отцу, но… Чего таить, Игнат чувствовал себя заинтригованным. Потрясенным, огорошенным, испуганным — и заинтригованным. Что-то трудное и важное скрывалось за этим далеко не очевидным ходом. Что-то, перед чем он попросту не мог устоять. — Сп-пасибо. — Адрес давай. — Б-бетонщиков, сто п-пятьдесят два. Игнат вогнал адрес в навигатор и некоторое время с интересом созерцал получившийся маршрут. — Ты от отца тогда шел. На автобус. Ну, тогда, когда собаку подобрал. — Д-да. — А поговорить здесь, в машине, или у тебя дома никак нельзя? Клянусь, я буду паинькой. — Н-нет! — Андрей даже для убедительности помотал головой, изрядно растрепав аккуратно уложенную волосок к волоску прическу. — Н-не могу, п-п-понимаешь? — Понимаю. Ни черта он, само собой, не понимал, но баранку крутил старательно, пытаясь не выглядеть при том сильно раздраженным многокилометровыми пробками. Вечер, самое время: все с работы пилят по домам, из центра — к окраинам. Ну и к тому же еще пришлось порулить по дворам в поисках места для парковки. — «Ох, нелегкая это работа — из болота тащить бегемота!» — П-п-прости! Игнат поставил машину на «ручник» и выключил мотор. А затем все-таки позволил себе то, чего ужасно хотел все это время: коснулся ладонью абсолютно ледяной, несмотря на жарившее во всю мощь отопление, рябининской щеки, колючей от светлой вечерней щетины. Просто прикоснулся — и убрал руку. — Ну чего ты? Прорвемся! Андрей посмотрел на него пристально, а потом вдруг выдал быстро, почти не заикаясь (репетировал дома, что ли?): — Зачем т-тебе это, а, И-игнат? Игнат пожал плечами, но ответил максимально честно: — Не знаю, зачем, но нужно. — Т-тогда п-пошли. Угловой п-п-подъезд.***
— А когда-то девятиэтажки казались ужасно большими, — заметил Игнат, прислушиваясь, как скрипит старый лифт — почтенный, потрепанный жизнью пенсионер, старательно тащивший их на самый верх — как раз на девятый. — У нас рядом с домом такую построили — так мы бегали на лифте кататься. Мне лет семь тогда было. Ох и влетало же после от матушки за то, что ушел со двора без спроса! — А к-код н-на дверях? Я п-помню, их т-тогда ка-ак раз н-на все п-подъезды п-понаставили. — Как-то узнавали. Кататься на лифте — представляешь? Хотя откуда тебе… Ты на нем каждый день домой ездил. Андрей негромко, но довольно скептически хмыкнул. «Чую, сейчас на меня ка-ак выпрыгнет неприятная правда! Сбежать, что ли, пока не поздно?» В этот момент лифт, содрогнувшись напоследок, будто бы от отвращения, замер и выплюнул их на лестничную площадку. Андрей вздернул подбородок, вдруг снова став ужасно похожим на белого офицера, собравшегося не то командовать чьим-то расстрелом, не то немедленно сдаться в лапы ЧК, и решительно вдавил в косяк кнопку звонка. Словно и не домой пришел — в гости. Ждать пришлось недолго. Дверь распахнулась, и на лице Андрея заиграла неяркая, но невероятно искренняя улыбка — Игнат аж засмотрелся. — П-папа! — Привет! Проходите, мальчики. Игнат своим актерским, натренированным на мелочи ухом мигом ухватил и проанализировал про себя это теплое «мальчики». И позволил себе немного расслабиться. Вряд ли после такого обращения его станут убивать прямо у порога. — Виталий Петрович. — Игнат. Рука у отца Андрея была широкая и мозолистая, да и сам он оказался полной противоположностью своему сыну: невысокий, кряжистый, словно выточенный из почтенного столетнего дуба. Рядом с ним Андрей выглядел почему-то слишком тонким и легким: дунь — и полетит. Не иначе как в маму пошел. — Мойте руки и проходите на кухню. Драники стынут. Игнат, вы едите драники? — Я все ем! — радостно откликнулся уже успевший проголодаться к концу дня Игнат. — Особенно, когда оно… та-а-ак пахнет! Отец Андрея польщенно хохотнул. Как всегда, встречаясь с новым, интересным ему человеком, Игнат подмечал: и уверенную манеру держаться, и ловкость движений в крохотной, смешного объема кухоньке, и громкий, превосходно поставленный голос. Тоже из актерской среды, что ли? Почему не пересекались? — П-папа — п-преподаватель, — абсолютно точно считав выражение его лица, пояснил Андрей. — Был. Десять лет в школе оттрубил. Теперь, слава богу, сам себе хозяин. — Виталий Петрович стянул с шеи клетчатый кухонный фартук и повесил его на крючок возле холодильника. — Давайте уже за стол, добры молодцы. Как насчет выпить за знакомство? Андрей промычал что-то неопределенное, а Игнат отрицательно мотнул головой. Вон, в прошлый раз выпили они с Рябининым — и чем все кончилось? — За трезвый образ жизни, стало быть? — лукаво уточнил хозяин дома. — Это правильно. Пьянству — бой. Тогда сразу к чаю? За столом разговор не клеился. Андрей каменно молчал, с обреченным видом гоняя по тарелке половину так и не доеденного драника. Сидевший напротив Игнат, то и дело поглядывая на него исподлобья, старательно жевал, изредка мыча от удовольствия: подобной вкусноты ему есть давненько не доводилось. Виталий Петрович периодически отпускал ни к чему не обязывающие реплики, касающиеся то прогноза погоды на ближайшие выходные, то исчезнувшей из подъезда лампочки, которую непременно поперли стервецы-соседи. «А ведь совсем не те времена уже ныне, чтобы лампочки переть!» Когда горка золотистых драников на белом с розовыми цветами блюде заметно уменьшилась, а Игнат ощутил в желудке блаженную сытую тяжесть, Андрей вдруг сорвался со своего места и исчез в недрах квартиры. Игнат хотел рвануть следом, но был остановлен Виталием Петровичем. — Не надо. И почему-то стало ясно, что сейчас-то оно и… того… бабахнет. То, ради чего они с Андреем притащились в эту серую девятиэтажку со старым скрипучим лифтом и небрежно, словно бы вразнобой, застекленными балконами. — Он попросил вас со мной поговорить, да? Ну то есть… Андрей. Может, в школьном аттестате у Игната по математике и красовалась жалкая, чахлая троечка, но сложить два и два, чтобы получить четыре, он умел не хуже прочих. — Игнат, вы читаете фантастику? — Вообще-то… скорее фэнтези, а что? — А я вот сильно уважаю. Еще с тех… Советских времен. Стругацкие, Азимов, Лем. Ладно, это лирика… Есть такой писатель — Орсон Скотт Кард. Он известен по большей части романом «Игра Эндера». Про мальчика, который, играя в компьютерную игрушку, мимоходом истребил целую цивилизацию… — А! Точно! — почему-то обрадовался Игнат. — Еще фильм есть. Я смотрел. Виталий Петрович кивнул и, потянувшись к чайнику, плеснул в свою солидную синюю кружку еще кипятку. Игнат сделал вывод, что разговор будет долгий. И непростой. И, похоже, нужно было соглашаться на выпивку. — Но я у него люблю другую историю. Тоже про контакт с инопланетной цивилизацией, едва не пошедший совсем криво. Пересказывать не буду, да и не о том мы сейчас. Называется он «Голос тех, кого нет». Понимаете? — Еще бы! Не такой уж я дурак. Хотя… Нет, не до конца понимаю. Андрей мог бы и сам. Меня его речь… не напрягает. — Это хорошо, что не напрягает. Потому что многих — совсем наоборот. — Виталий Петрович потер своими большими, рабочими ладонями лицо, а потом зачем-то еще и уши. — Просто есть вещи, о которых он не может говорить вообще. В принципе. Никак. А вам… Вам, очевидно, надо знать, если он подпустил вас к себе так близко… Слушай, Игнат, можно я к тебе на «ты»? Тяжело. Не до реверансов и бонтонов. «Твою ж мать! — почти в ужасе подумал Игнат. — Во что я вляпался?!» Но ответил, стараясь звучать максимально спокойно: — Конечно. Почему бы и нет? — Хороший ты парень, Игнат! Не зря Андрей решил, что ты… что тебе… Эх! Надо было конспект заранее написать! Хоть и ненавижу я всю эту писанину лютой ненавистью. — Виталий Петрович, — осторожно вклинился в этот страстный монолог Игнат, — а вы какой предмет в школе вели? Андрей не сказал. — Труд. Труд я там вел. Тогда еще имелся такой предмет. По образованию-то я столяр. Краснодеревщик. Но вот понесло… преподавать. Там с Андрейкой и встретились. Удивительно, но раньше, до этого самого момента, Игнат был убежден, что ему нравится театр абсурда. Похоже, ошибался. — Андрей — мой приемный сын. У него даже отчество — Семенович. И фамилию мы ему менять не стали. Я-то сам Иванов. А он как был Рябинин, так и остался. — Почему не стали менять? — Игнат изо всех сил цеплялся за простые вопросы. Что-то подсказывало: если разбить информацию на небольшие кусочки, переварить ее будет гораздо легче, чем целиком. Вряд ли нынче ему для улучшения умственного переваривания предложат хряпнуть какого-нибудь «мезима» — на брудершафт. Виталий Петрович повертел в руках чашку и посмотрел на него… понимающе. Наверное, здорово хоть что-нибудь в этой ситуации… понимать. — Так он большой уже был, Андрей-то. Как ни крути, почти пятнадцать. Уже поздно биографию наново перекраивать. — А его… родители? — Автокатастрофа. Занесло на гололеде — прямиком в проезжавший мимо КАМАЗ. Оба, мгновенно. Родственников никаких. Детдом. В школе, куда ходили детдомовцы, я вел труд. Школа-то обычная, дети со всего района. Разные дети. А этих, детдомовских, издалека видать — стая. Игнату остро захотелось немедленно найти Андрея, обнять его и поцеловать. А дальше пусть делает что хочет. От прошлого, само собой, не укроешь, но можно ведь попытаться хоть немного согреть? Усилием воли он заставил себя остаться на месте. Правда, кухонная табуретка вдруг показалась ужасно неудобной. — И вы решили его усыновить? Отец Андрея снова потер ладонями лицо. И уши. Похоже, такая у него имелась привычка. А может, уши немели на нервной почве. У Игната тоже такое случалось, хоть и редко — на особо ответственных спектаклях. — К сожалению, не сильно быстро. Сначала я и не знал ничего: детдом и детдом. Они все там были… каждый со своим. Кто скрывал боль за напускной бравадой, кто в себя уходил, кто просто плыл по течению, огрызаясь на любое проявление внимания. Волчата. — А Андрей? — Он был тихим. Словно тень самого себя. Совсем беспроблемный мальчик. Ничего руками делать не умел. Если молоток дать — обязательно попадет по пальцам. И сам же: «Извините». Ему тяжело приходилось, Андрею. Он… выделялся. Не такой. Белая ворона. Я, конечно, приглядывал за ним на уроках. А после… Что я мог сделать? Игнат кивнул. Действительно, что мы, чужие люди, можем сделать? У них в классе тоже имелся странный толстый мальчик с писклявым голосом — Димка Бунчук. Вечная жертва, которую так сладко было травить. Учителя делали вид, что ничего особенного не происходит. Мальчишки ведь всегда дерутся, правда? Игнат, конечно, предпочитал не принимать участия в особо жестоких забавах, но… Димке-то от этого разве было легче? А Андрею? Было ли ему легче от пригляда заботливого — мать его! — учителя-трудовика? — А… потом? — А потом Андрей влюбился. Ему стукнуло пятнадцать. В пятнадцать нормально влюбляться. Только вот он влюбился в парня. А это… Это было против любых правил. Не думаю, что он сам быстро и до конца разобрался в собственных чувствах. Просто старался оказаться с ним рядом. Смотрел преданно. Домашку делал за этого… уродца. Мы еще тогда, конечно, не знали, что этот… уродец. Нормальный парень, из хорошей семьи, баскетболист. Любимец всех молоденьких учительниц и барышень — с шестого по одиннадцатый. Константин Росс, — последние слова он произнес раздельно и зло, будто грязно выругался. Игнату показалось, что сердце окатили кипятком. — Что он… то есть Росс сделал? — Да ничего особенного. Как-то на перемене ткнул в Андрея пальцем и громко пожаловался, что этот «пе-едик» его достал. Пристал, мол, как банный лист к жопе. Мне потом рассказали. Потом. Поздно. Андрей его ударил. Не сильно. От обиды — не от злости. Но, понимаешь?.. Слово было сказано. Жертва названа. Своре сказали «фас!» А на следующий день Андрей не пришел на занятия. Я спрашивал. Они отвечали: «Приболел. Отлеживается. Да что вы, Виталий Петрович! Сезонный грипп». А я по глазам видел: лгут, сволочи. Пошел в детдом, всех на уши поставил. Его нигде не было: ни в комнате, ни в больничке местной — нигде. Кинулись искать. Еще бы! Воспитанник пропал! А потом нашли. В подвале. Привязанного к батарее, голого и без сознания. Каждое слово, которое, стараясь казаться спокойным, произносил этот мужчина напротив, вколачивалось в мозг Игната острым раскаленным гвоздем. Он бы и сам сейчас с удовольствием потерял сознание, чтобы не слышать, не думать, не знать. Чтобы хоть раз отключить проклятущее богатое актерское воображение. Потому что… Как он с этим будет жить дальше? И как с этим живет Андрей? — Они его?.. — выводы напрашивались сами собой. — Нет. Не в этом смысле. Просто побои. Просто издевательства. Если это бывает просто. Они… — Не надо! — Он все-таки не удержался: сорвался и заскулил. — Конечно, — тут же легко согласился Виталий Петрович. — Ты не обязан. Черт бы все побрал! Андрей хотел, чтобы он, Игнат Тверитин, выслушал… вот это. Игнат не предаст его доверия, как… как Кон-стан-тин Росс. — Обязан. Рассказывайте. Виталий Петрович обернулся через плечо и зачем-то долго и пристально вглядывался в синеющую за окном мглу, будто пытаясь увидеть в ней нечто важное, а может, тайно надеясь не увидеть ничего. Потом опять вернул свое внимание Игнату. Глаза под лохматыми седыми бровями были темные, как ночь за окном. — Они тушили об него сигареты. «Чтобы на мужиков больше не вставало». Они так говорили потом, на суде. — А был суд? — мечтая избавиться от намертво засевшей в голове страшной картины, сухим, ломким, как будто и не своим голосом уточнил Игнат. — Был. Еще бы! Я тогда всю их чертову контору на уши поставил. Лично во все инстанции написал. Только не для всех, да и много им не дали. Дети. Сукины дети! — Виталий Петрович жахнул кулаком по столу. Тот вздрогнул, но выдержал, лишь посуда задребезжала жалобно. — Самому старшему из тех, кто… Андрея… пятнадцать было. В одном классе с ним учился. Самому младшему — двенадцать. Дети. Они ведь не сильно и запирались. Они… гордились. Реальные пацаны, понимаешь? Соль земли русской. Наказали «пидора». Слушая этот яростный рассказ, Игнат думал, что подробностей наверняка было больше. Даже если дело и не дошло до прямого изнасилования, вряд ли малолетние твари обошлись одними сигаретами. Но… Блядь. Он не хотел никаких подробностей. Ему хватило — кажется, на всю оставшуюся жизнь. Теперь было понятно, почему у собеседника немели уши. У самого Игната немели не только уши, но и весь целиком ливер: желудок, печень, почки, легкие и особенно — сердце. Да что там тело! Душа ощущалась, как ощущается, скажем, нога, если ее хорошенько «отсидеть». Изнутри к горлу подступила кислая гадость, и он, не спрашивая разрешения, рванул в туалет, где долго сливал страх и ненависть в начищенный к приходу гостей до зеркального блеска унитаз. Потом пришлось умываться ледяной водой, полоскать рот, учиться заново дышать, чувствуя себя непригодным к жизни лохом, возвращаться на кухню, где его терпеливо ждали. В чашках дымился горячий свежий чай. Хотя что-то подсказывало Игнату: все равно остынет до состояния непригодного к употреблению пойла. Такие дела: не до чая. — После этого Андрей почти год не говорил. Там, в подвале, он сорвал голос: просил, умолял, звал на помощь. На помощь никто не пришел. А когда голос вернулся, он начал заикаться. — Как сейчас? Виталий Петрович устало улыбнулся. Выглядел он, будто короткий, в сущности, рассказ отнял у него минимум десять лет жизни. Игнат подозревал, что сам успел состариться на двадцать. — Что ты! Сейчас, можно считать, он и не заикается почти. Тогда… Поверь, это было восемь логопедов и пять психотерапевтов назад. Собственно… Вот и все. Его нельзя было оставлять в детдоме. Ну… Мы его усыновили. — Хэппи-энд, да? — прозвучало жалобно, и Игнат вдруг осознал, что по щекам его текут слезы. И почувствовал себя ужасно глупо. Отец Андрея потянулся через стол и своей тяжелой рукой, рукой-лапищей, погладил Игната по голове. Так сто лет уже никто не делал. Разве что мама в детстве, когда Игнату случалось серьезно заболеть. — Нет. Совсем нет. Но иногда мы просто делаем то, что можем. То, что должны. Ты все еще хочешь попытаться? Из носа текло, трахею словно завязали узлом, поэтому Игнат старательно издал некий, обозначающий согласие, звук. — Легко не будет. Пришлось все-таки вздернуть себя с табурета и доволочь до кухонной раковины, чтобы смачно и совершенно неинтеллигентно избавить организм от слез и соплей. В руки тут же сунули рулон бумажных полотенец. — Это ничего. Матушка говорит, что я упертый, как баран. Виталий Петрович посмотрел на него проницательно. — Похоже, мне удалось обеспечить тебе нынче некоторое количество кошмаров. Игнат махнул рукой, в последний раз шмыгнул носом, проверяя: течет или нет? Не текло. — Андрей же с этим живет как-то… И я научусь. Теперь бы еще его поймать… Он ведь сбежал, да? — Пока ты в ванной был, — подтвердил хозяин. И с легкой ноткой уважения добавил: — А ты его неплохо выучил. Игнат выбрался в прихожую и принялся одеваться. Руки дрожали; натягивая кроссовки, он уперся плечом в стену — иначе свалился бы. Чертова слабость! Прощаясь, выдавил из себя лишь убогое: — До свидания. Уже на пороге его крепко ухватили за рукав куртки. — Послушай, Игнат. Мне без разницы, с кем будет Андрей: с парнем или девушкой. Ничего против тебя лично я не имею. Но если ты его обидишь… Найду и… сделаю по-настоящему больно. Поверь, это в моих силах. Игнат терпеливо выслушал, принимая к сведению. Кажется, стоило пугаться? Не пугалось. У него имелись куда более насущные дела: еще требовалось найти чересчур нервного беглеца. И… объясниться с ним, да? Искать Рябинина не пришлось — он обнаружился тут же, во дворе. Катался на детской карусельке — отталкивался длинными ногами от земли, потом поджимал их и летел по кругу. И опять. И опять. Игнат подошел, подождал, когда кружение в очередной раз прервется, и, с трудом втиснувшись в узкое сидение, занял место напротив Андрея. Поймал его вопросительный взгляд, кивнул головой и оттолкнулся. Пусть понимает, как хочет. Катались довольно долго, пока не закружилась голова (у Игната так точно закружилась). Потом уже просто сидели и молчали, изредка поглядывая друг на друга. В какой-то момент с неба посыпался снег — сначала совсем редкий, одна-две снежинки, затем — все гуще и гуще. То, что Игнат по привычке обозвал снежинками, на самом деле походило на крупу — крохотные круглые шарики. — Смотри, первый снег. Андрей запрокинул голову, стал ловить снежинки языком. (Что за детская привычка — любые осадки тащить в рот?) Задумчиво пожевал губами, словно хотел распробовать снег на вкус, и улыбнулся. — К-кто-то н-наверху п-просыпал м-манку…
