6
3 июня 2022 г., 12:43
***
— Сына, выглядишь отвратительно! Игнат поморщился: матушка во всей своей фатальной прямолинейности. — Это просто осень. — «Прекрасная пора, очей очарованье!» — пробормотала сквозь зубы матушка, раскуривая очередную длинную и тонкую сигарету. Пришлось поспешно отвернуться: после рассказа о том, что делали с Андреем в подвале, Игнат не только вида сигарет — даже запаха табачного дыма не выносил. Но не объяснять же этого родительнице? — Мам, побойся бога! Какое еще очарованье?! Жуткая дрянь! Скорей бы уже зима… Вообще-то, по большей части Игнат был оптимистом и сторонником теории, что «у природы нет плохой погоды — каждая погода благодать». Однако нынешняя осень давалась ему по-настоящему скверно. — Что с тобой, Игнаш? Вместо ответа (для которого все равно не существовало внятной формулировки), он сделал то, что давно уже хотелось: опустился на пол у маминого кресла и ткнулся лицом ей в колени, укрытые рыжим трикотажем растянутого домашнего платья. Наверное, получилось чересчур драматично, даже пафосно, по-театральному, но со стороны на них никто не смотрел, а матушка и сама знала толк в многозначительных мизансценах. Теплая, родная ладонь легла на затылок, легонько, как в детстве, поворошила пряди. — Оброс ты, Игнаша. Не на доблестного советского летчика похож, а на серого волка. Подстригись, пока тебя из театра коленкой под жопу не турнули. Игнат, несмотря на меланхоличное настроение, хмыкнул. Лексикон у матушки по-прежнему был… разнообразный. — И витамин Д попей — вместо солнышка. В авитаминоз в твоем цветущем возрасте не особенно верится, но его, тем не менее, никто не отменял. И спи побольше. Сон — лучшее лекарство. Ну да, ну да! — «Вот и ответ. Какие сны в том смертном сне приснятся?..» Мам, как бороться с кошмарами? — Кошмары? У тебя? Ты не шутишь, сын? Сорок капель валокордина перед сном. И — бога ради! — никаких ужастиков на ночь. — Торжественно клянусь! Решив, что минута слабости подошла к концу, Игнат поймал матушкину, пахнущую табаком, руку, унизанную старинными серебряными перстнями (дома-то зачем?), и нежно поцеловал в серединку ладони. Все еще было трудно привыкнуть, что мамина рука значительно меньше его собственной. Матушка по-девчоночьи хихикнула и отвесила ему легкий подзатыльник. — Балбес! Щекотно же! От второго подзатыльника Игнат резво увернулся, вскочил с пола (что-то хрустнуло в колене) и сбежал в ванную. В последнее время он поймал себя на том, что стал чаще умываться. Очевидно, внезапно откуда-то всплыла темная, глухая, первобытно-атавистическая вера в магические свойства текущей воды: смоет, унесет, уберет с души грязь, боль, страх. Только вот вся эта мерзость никуда не желала исчезать. Как и кошмары. Отчего-то Игнату слабо верилось в чудодейственную силу сорока капель валокордина. А ужастики по телевизору он уже давненько не смотрел — они приходили к нему сами. Чаще всего это был подвал. А сам Игнат, голый и странно-маленький, прикрученный за запястья к батарее чьим-то старым кожаным ремнем, смотрел, как приближаются к нему тени — или все-таки люди? — огромные, ледяные и бездушные, и у каждого в руках чуть подрагивает огонек сигареты, а дым… дым уходит куда-то вверх, к потолку, собираясь там в черное, грозовое облако. А потом одна из теней (или все-таки человек?) роняет презрительно: «Пидор!», и огонек в ее руке, описав широкую дугу, устремляется к Игнату (Андрею?) — прямиком в открытый, беззащитный пах. Просыпался Игнат от собственного крика и потом еще долго восстанавливал способность дышать. Но гораздо страшнее были другие сны. Те, в которых он сам наклонялся с сигаретой к скорчившейся на полу жертве. «Пи-идор!» — Игнаш, ты там не утонул? — Ну, мам! Дай человеку подумать о вечном! Игнат очень — очень! — любил свою маму, но иногда ему хотелось ее убить. — Как у вас идет подготовка к спектаклю? — Идет. — Игнат задумчиво повертел в руках кружку с кофе. Молока добавить, что ли? Какой-то чересчур горький сорт. А ведь он всегда любил черный и крепкий. — Репетиции на сцене движутся вовсю. Говорят, скоро самолет будет готов. — Настоящий? — не без ехидства уточнила матушка, которой, если вспомнить, этот самолет не давал покоя с самого начала эпопеи со спектаклем. — Или так… дешевая стилизация — «по мотивам»? — Мам, ну что ты такое говоришь! «Газпром» — и вдруг что-то «дешевое»! Дорогая стилизация. С натуральными заклепками. Может даже полетать дадут. — А Рябинин? — Лицо матушки вдруг сделалось серьезным. — Как вы с ним… уживаетесь? Что-то в последнее время ты о нем буквально ни мур-мур. Раньше то и дело: Рябинин — то, Рябинин — сё! А нынче — совсем молчок. Что Игнат мог ей ответить? Что после недавних откровений общение с Андреем Рябининым больше всего напоминает хождение по минному полю: не дай бог не туда ступить — сейчас бабахнет! Пришлось с деланым легкомыслием пожать плечами. — А что с ним, с Рябининым, станется? Играем. Недавно я ему по морде дал. Ну… не ему, конечно: Саня — Ромашке. Пярн был в восторге от моих актерских способностей. Ложь. Наглая ложь. Не был Пярн ни в каком восторге. Правда и проклятиями не сыпал. Уронил только сквозь зубы: «Можешь, когда захочешь. А ну, давайте еще раз всю сцену — для закрепления. Пока Тверитин снова в отказ не ушел». Сам же Игнат после репетиции чувствовал себя натуральным героем. Например, Сизифом, который все-таки заволок на гору проклятый камень. Ну, не слишком изящно заволок — и что? Главное — результат. А для Игната нынче ударить Рябинина… Андрея даже на сцене было равносильно подвигу. — А вне сцены? — продолжала лезть под кожу матушка. — Общаетесь? — А как же! У нас, сама знаешь, весьма сплоченный, дружный коллектив. В «Подвальчике» вон позавчера пиво пили после репы. — И Рябинин пил? — Мам, ну дался тебе этот Рябинин! Конечно, пил. Что он, не человек, что ли? Ничто человеческое, как говорится. Игнат лукавил. Никакого пива Рябинин с ними не пил — слинял, как и обычно, едва Пярн отпустил всех участников репетиции с миром. Сбежал, гад, даже с Игнатом не попрощался. Вообще, в последнее время общение у них не клеилось. А ведь так славно покатались на карусели под первым снегом! А в итоге? «Привет!» — «Привет!», «Пока!» — «Пока!» («Я очень буду ждать звонка», — как пелось в одной старой, любимой когда-то матушкой песне.) Игнату все казалось: стоит им заговорить не по вершкам, а так, всерьез, и оно полезет изо всех щелей — это нечеловеческое, страшное прошлое. И тогда едва наметившимся отношениям с Андреем (Можно ведь назвать то, что происходило до этого всего между ними, «отношениями»?) придет пиздец — решительный и бесповоротный. Вероятно, Андрей думал как-то так же. Вот и ходили вокруг да около: не друзья, не враги — просто коллеги по цеху, но уже и не совсем… — Игнаш, тебе бы и впрямь поспать. Вырубаешься посреди фразы. Может, на диване прикорнешь часок? Или оставайся с ночевкой. — Да нет, в другой раз. — А чего? Ты же выходной. — В театр иду. На «Отелло». Контрамарочка перепала от барских щедрот. — Рябинин играет Яго? Ну матушка! В корень зрит! Ей бы в ФСБ работать — Родина могла бы спать спокойно. В отличие от непутевого сына, у которого с некоторых пор нигде не получается спать спокойно — даже на родительском диване. Может, в театре удастся вздремнуть? В конце концов, «Отелло» — не самая любимая у Игната шекспировская пьеса. Хотя кого он пытается обмануть? Андрей играет Яго. — Ты бы привел его как-нибудь в гости. — Кого?! — Андрея. Рябинина твоего. — Ма-ам! Почему моего? — Потому что это именно о нем ты думаешь, правда? Вот как раз после этих слов Игнат трусливо сбежал. Решил, что хватит с него на данном этапе задушевных разговоров с родителями на тему некой несуществующей личной жизни. Хватит с него! С него. С них. С него и Рябинина. Черт!***
Тюзовский «Отелло» оказался вполне неплох, даже хорош. Вернее, он был бы хорош, если бы не собственно Отелло. Здешнего премьера Олеся Крушевницкого Игнат терпеть не мог еще со времен института. Учились они с ним на одном потоке. Вот только Олесь сразу же попал «в струю» — фактурный красавец под два метра ростом, голубоглазый брюнет, зычный голосище и бездна мужского обаяния. Что же касается таланта… На этом-то природа как раз и отдохнула. Но кому везет — тому и счастье: на Крушевницкого запала их преподаватель сценречи, эксцентричная дама сильно постбальзаковского возраста, она же по совместительству — супруга главного режиссера ТЮЗа. Ну а Крушевницкий карты разыграл правильно: целочку из себя строил недолго, бурную страсть изображал на зависть продуктивно, романы с юными прелестницами «на стороне» заводил аккуратно и на людях демонстрировал исключительную верность. Тюзовский Главный то ли был слеп на оба глаза и глух на оба уха, то ли попросту к развлечениям дорогой супруги относился терпимо и даже благосклонно, но после окончания института никаких проблем с устройством на работу у Олеся уже не было. Ну и понеслось… И все бы ничего, если бы он играл себе Прекрасных Принцев и не совался в Шекспира. Потому что Отелло из него получился, по меткому выражению матушки, «как из говна — пуля». Лучше бы не позорился. А вот Яго — совсем наоборот. Хорош был, мерзавец, — глаз не оторвать. Хотя, вполне возможно, в этом случае Игнат оказался, что называется, пристрастен. Лично он на месте Отелло благословил бы Дездемону на «долго и счастливо» с Кассио, а сам обратил пристальное внимание на Яго. Ведь не зря же тот так страстно делал ему гадости? Кажется, во времена Шекспира к нетрадиционной любви относились сильно проще. Правда, все эти сомнительные поправки к всемирно известному сюжету имели бы смысл, будь в роли Отелло сам Игнат, а в роли Яго — по-прежнему Андрей Рябинин. Весь остаток спектакля Игнат не мог отрешиться от картинок, которые подбрасывало ему разыгравшееся воображение, будто и не о себе с Рябининым фантазировал, а экранизацию великой пьесы в голове смотрел. Тема, блин, с вариациями. В вариациях, если честно, обнаружилось чересчур много предельно откровенных постельных сцен. Оглушительно грянули аплодисменты. За что Игнат любил ТЮЗ, так это за невероятно искренний отклик еще не слишком взрослых зрителей. Они могут превратить спектакль в филиал ада на земле, если им что-то пришлось не по душе, но уж если всерьез зацепило — отдача будет полной. Игнат широко улыбнулся и присоединился к овациям. Встретиться после спектакля договорились на троллейбусной остановке. Рябинин, конечно, предлагал пройти за кулисы, подождать там, но Игнат отказался: не любил он чужое закулисье, чувствовал себя чем-то до боли инородным посреди отзвуков не своего театра. Погода наконец определилась, осень она или уже зима. Температура стабильно ушла в минус, снег больше недели лежал и не планировал таять. Игнат порадовался, что надел зимние сапоги и теплый пуховик. А также шапку и шарф. Связанный матушкой длинный разноцветный шарф, в который так уютно было прятать вечно зябнущий нос. Конечно, можно было бы поехать на машине, но в районе ТЮЗа традиционно было сильно плохо с парковкой, а троллейбусы — что до Игната, что до Рябинина — оттуда ходили исправно. Оставалось хотя бы для себя решить: что дальше? Попробовать все же вытащить раздербаненного спектаклем Андрея на серьезный разговор? Или просто бросить восторженное (и совершенно искреннее): «Чувак, ты крут!» — и двинуть в гордом одиночестве к себе домой? В теплом пуховике внезапно стало холодно. Игнат покосился: на лавочке остановочного комплекса спал бомж. Игнат знал этого бомжа: тот частенько просил милостыню в здешнем подземном переходе. Правда, в отличие от просящих рядом опрятных старушек со скорбным смирением во взоре и ярких таджичек с кучей чернявых шумных разновозрастных ребятишек, подавали ему редко — уж больно мужик был дик, вонюч и в целом — омерзителен. Да и изъяснялся больше при помощи мата. Толпившийся на остановке в ожидании транспорта народ поглядывал на бомжа с плохо скрываемым отвращением, а кто и со страхом, и старался держаться с подветренной стороны. Игнат тоже отошел подальше, тем более, что у него вроде бы благовидный предлог имелся — он высматривал Андрея. И высмотрел: тот бежал от здания ТЮЗа, высокий, тонкий, в каком-то нелепом коротком пальтишке с меховым воротником и без шапки (балбес!). Торопился. Что-то внутри Игната довольно муркнуло: к нему торопился. К кому же еще мог так спешить Андрей Рябинин? — П-привет! Н-не замерз? — Ни в коем случае! А ты чего босой на всю голову? — Д-дома з-забыл. Т-троллейбуса д-давно н-не было? — Давненько. Смотри, толпа огроменная набралась. Какие у нас планы? — П-поедем к-ко мне? Игнат, на миг задержавший дыхание, выдохнул. Ну слава богу! «Лед тронулся, господа присяжные заседатели!» — Со всем нашим удовольствием! Ты мне, кстати, еще экскурсию по дому задолжал. Интересно же! — Б-будет т-тебе э-эк-кскурсия. Подъехал троллейбус — большинство ожидающих радостно ломанулись в открывшиеся двери. Андрей дернул плечом. — Н-не наш. Игнат едва сдержал совершенно неуместную улыбку. «Наш» звучало очень правильно и даже… многообещающе. Отозвался, стараясь казаться рассудительным: — Стало быть, подождем. — Т-тебе п-понравился сп-пектакль? Или с-совсем т-тюзятина? Почему-то даже театральный жаргон в чуть заикающемся исполнении Рябинина звучал на редкость умилительно. — Не, Великий Бард во всей красе! Только вот Отелло ваш — говно говном, от души шакалил. — К-как? Ш-шакалил? — Орал громко, мордой тряс, руками размахивал аки мельница, рвал страсть в клочья, а чувств — полный ноль, глазки пустенькие — как две дырочки. Гнали бы вы его на китайскую гору Кху-ям. Андрей развел руками. — Ф-фиг п-погонишь. Д-да и к-кто г-героев иг-грать б-будет? — Да хоть ты! Не вечно же тебе в злодеях кантоваться. — Н-ну т-ты д-даешь! К-какой из меня От-телло! Игнат, не удержавшись, воровато глянул по сторонам: не смотрит ли кто? — и смахнул с его волос несколько особо нахальных снежинок. — Вопрос грима. А сыграл бы ты замечательно. Хоть Отелло, хоть Гамлета. Взгляд Андрея потеплел, сделался затягивающе-глубоким. — Сп-пасибо, И-игнат! Если бы Игнат встречался с обычным парнем, вывод можно было бы сделать вполне однозначный: сегодня ему не придется ночевать одному — пацан поплыл, пора подсекать. А вот с Рябининым… с Андреем все вырисовывалось далеко не так просто. Подошел еще один троллейбус. Андрей отрицательно мотнул головой. Засмеялась, что-то отвечая своему спутнику, стоящая на остановке девушка. Протестующе всхрапнул бомж, попытался во сне перевернуться на другой бок, свалился со скамейки, но так и не открыл глаз — то ли продолжал спать, то ли попросту пребывал в недоступной окружающим пьяной нирване. Ожидающие троллейбуса люди брезгливо отшатнулись, точно волна от упавшего в воду камня. — Н-надо его р-разбудить, — встревоженно пробормотал Андрей. Игнат даже сначала не понял, о чем он, а когда понял, по-настоящему удивился: — Зачем? — З-замерзнет. — Так не особо и холодно. Протрезвеет — встанет и уйдет. Своими ножками. Ему не привыкать. — А если н-не вст-танет? Н-ночью обещали п-похолодание. Д-до м-минус д-двадцати. П-представляешь? Вообще-то Игнат не имел привычки жалеть всех и вся. Просящим Христа ради старушкам подавал в меру наличия карманных денег. Таджикским детям покупал сникерсы. Бомжам и пьяницам не подавал никогда. И не жалел их. Дошли до жизни такой — стало быть, заслужили. Но ведь Андрей не уйдет отсюда, пока этот конкретный смачно посапывающий и рыгающий во сне бомж не окажется хотя бы в относительной безопасности?.. Пришлось приблизиться и потрясти за плечо (утешаясь тем, что во внутреннем кармане куртки всегда имеется упаковка антисептических влажных салфеток): — Эй! Подъем! Бомж выдохнул что-то, весьма напоминающее всем известный посыл. — Вставай! Замерзнешь на хуй! Никакой реакции. Игнат сердито посмотрел на Андрея. — Ну, теперь-то твоя душенька спокойна? Мы честно сделали, что могли. Поехали! Это ведь наш транспорт? Андрей посмотрел на подошедший троллейбус, кивнул, а затем отрицательно помотал головой. Вот и пойми его! — Что? Опять не наш? Так кроме этих, что мы пропустили, здесь еще ходят пятерка и двадцать второй. А они оба идут в мою сторону — это я точно знаю. Так чего мы ждем? Андрей обреченно вздохнул и полез в карман за телефоном. — Зам-мерзнет. Н-н-надо «скорую». Или м-м-ментов. Т-ты езжай. Слушая его все более и более усиливающееся заикание, Игнат с грустью понял: кранты романтике. Этот упертый (в самом положительном смысле) баран сначала будет долго заикаться в трубку, пытаясь объяснить нормальному человеку на том конце провода совершенно ненормальную ситуацию по спасению вонючего бомжа, потом долго ждать приезда этой самой «скорой» (или ментов), пока сам не превратится в сосульку, а потом… Что случится потом, даже думать не хотелось. Смиряясь с неизбежным, Игнат выглянул из-под козырька остановки и зачем-то посмотрел на небо. Висевшие еще с утра снеговые тучи разошлись, обнажив россыпи по-зимнему ярких звезд. Очевидно, к обещанному похолоданию. Мысленно произведя обратный отсчет: от десяти до одного (Пуск!) — Игнат ринулся в бой. Во-первых, послал уже успевшего основательно продрогнуть Рябинина в театр — утепляться: мало ли, сколько еще придется тут торчать! В чудеса он не верил. Рябинин пытался сопротивляться: — Д-да т-там ведь н-нет уже н-никого! — Охранника оглуши и раздень! — сурово, тоном, не терпящим возражений, посоветовал Игнат. — Что я тебя как маленького учу, в самом деле! Затем настал черед «скорой». Призвав на помощь все свое актерское мастерство вкупе с врожденным обаянием, он исполнил трогательную сагу о пожилом гражданине (Бомж ведь был немолодой?), внезапно упавшем на троллейбусной остановке. Ему обещали, что «скорая» приедет. Хотелось надеяться, что до этого момента они с Рябининым не успеют превратиться в сосульки. Полицию он решил оставить на самый крайний случай — если медики откажутся принимать на борт сомнительного пациента. Огромные круглые, эффектно подсвеченные часы на фасаде ТЮЗа показывали пятнадцать минут одиннадцатого. Андрей задерживался. Пассажиры с остановки рассосались, и Игнат остался наедине с лежащим на земле телом. О том, чтобы в одиночку попытаться взгромоздить его на узкую лавочку, даже речи не шло. Бомж уже не храпел и не матерился, дышал тихо и тяжело. Черт его знает, может, не так уж сильно и солгал Игнат медикам? Стало жутко. Игнат поежился — совсем не от холода. Он никогда не считал себя тепличной фиалкой, но сталкиваться со смертью вот так: нос к носу, глаза в глаза — на троллейбусной остановке — ему до сих пор не доводилось. Актерский опыт, конечно, штука бесценная, и хватать его нужно всюду, где только дают, но… хорошо бы не здесь и не теперь. Нарисовавшемуся наконец на горизонте Андрею он обрадовался, как тому самому, хрестоматийному, «лучу света в темном царстве». Рябинин появился запыхавшийся, но утепленный по полной — согласно приказу: на голове у него красовался необъятных размеров, жутко потрепанный жизнью лисий треух, из-под короткого пальтишки выглядывал край длиннющего свитера ручной вязки. Одной заботой меньше — теперь хоть этот не замерзнет. — Живой? — коротко поинтересовался Андрей, пихая в руки Игнату маленький металлический термос. Игнат принял посудину с благодарностью и, открутив крышку, блаженно сунул нос в запах горячего кофе. — Если ты про нашего пациента, то вроде дышит. Ближе не проверял, прости. А если обо мне, то ты только что вернул меня к жизни. М-м-м… сладкий, как я люблю! Андрей, кивнув, склонился над бомжом, стянул с руки шерстяную перчатку и, как ни в чем не бывало, завозил пальцами где-то в районе грязной бомжовской шеи. Игнат поморщился, представляя, сколько болезней — навскидку — можно цепануть от такого вот совершенно невинного прикосновения и, вздохнув, полез в карман за антибактериальными салфетками. — П-пульс есть! — сообщил Рябинин, разгибаясь, и в его голосе звучало столько искренней радости, что пришлось тут же простить этому блаженному все свалившиеся на них нынешним вечером неприятности. И будущие, подхваченные от бомжа болячки, если на то пошло. Не говоря уже о такой прозаической проблеме, как вши. — Я счастлив! — стараясь не слишком кривить губы, отозвался Игнат и протянул сумасшедшему Рябинину термос. Пусть греется изнутри. Хотя для этого дела, понятно, куда лучше подошла бы классическая фляжечка с коньяком. У Игната дома, кстати, имелась такая, подаренная кем-то на очередной день рождения. И весьма недурной коньяк. Но кто же знал, что именно сегодня во всем этом возникнет наконец подлинная надобность?! — Ты где такую роскошь добыл-то? — П-по гримеркам п-прошвырнулся. — А кофе? Тоже в гримерках? Улыбка Рябинина стала еще более довольной — практически торжествующей. — У охранника одолжил. За ав-автограф. У Игната дернулся глаз. — Охранник — твой большой поклонник, что ли? На кой ляд ему твой автограф, звезда районного масштаба? — Д-для д-дочери. Ей п-пять. И она влюблена в м-моего Бар… Бар… Бармалея! — Господи, — вздохнул Игнат, — кто бы сомневался! Даже Бармалея ты играешь так, что в него влюбляются юные барышни! — Д-далеко н-не все! — отмахнулся Рябинин с невыразимо самодовольным видом. И дурацкий треух ничуть не портил общего впечатления. Самое время было задуматься: это Игнат так серьезно продвинулся в чтении рябининской мимики или сам Андрей рядом с ним стал чаще позволять себе сбрасывать маску — и просто сделался самим собой? Когда наконец подъехала «скорая», он все еще пребывал в состоянии легкой прострации. Впрочем, долго раздумывать ему не дали: сначала молодая фельдшерица истошно орала на них с Андреем и грозила всяческими карами за ложный вызов. Потом Рябинин, наплевав на собственные комплексы, почти не заикаясь, орал на фельдшерицу, пытаясь донести до той, что человек, лежащий на земле, несмотря на внешний вид и омерзительные запахи — все равно человек и имеет право на медицинскую помощь, а также явно в этой помощи нуждается. Фельдшерица вздернула бровь и упрямо уронила: — Вызывайте полицию. Игнат понял, что настала его пора вмешаться. — Мы вас ждали почти два часа. Пока дождемся полицию, забирать будет некого. Хотите нести ответственность за неоказание помощи, повлекшее за собой смертельный исход? Когда Игнат Тверитин того хотел, он умел быть чертовски убедительным. Фельдшерица вздохнула и махнула рукой. — Загружайте. — Почему мы? — изумился Игнат. — А кто? У санитара — температура под сорок. С маршрута сняли. Мне еще дальше по вызовам кататься — я пачкаться не стану. Федорович? Из машины выглянул шофер, мгновенно оценил мизансцену и решительно помотал головой. — Не-а! Лечись потом! Это вообще не моя обязанность. Игнат посмотрел на Рябинина — тот молча кивнул. За голову и за ноги они кое-как взгромоздили бомжа на носилки и заволокли в машину. Тяжелый оказался бычара! Тут уж не до брезгливости — не лопнуть бы от напряга. Глядя, как изредка взлаивающая сиреной «скорая», слепя мигалками, рванула прочь, Игнат достал из кармана остатки салфеток. Похоже, не зря они с Рябининым шухер навели. Дело и впрямь пахло керосином. — Ты же понимаешь, что это — временная мера? — осторожно поинтересовался он у Андрея, на всякий случай протирая очередной салфеткой свою куртку и ткань рябининского пальто. — Куда он пойдет из больницы? Обратно, на улицу? Андрей вздохнул. — П-понимаю. Всех н-не спасешь. Н-но… В п-прошлом году зи-имой м-мы тут одного н-на ступ-пеньках театра н-нашли. Утром. М-мертвого. Он еще с вечера лежал. Н-никто н-не обратил вн-нимания. Игнат подумал: «Черт! Черт!» — и, мысленно махнув рукой на последствия, крепко обнял Рябинина за плечи. Совсем не по-дружески обнял. Тот на миг прижался к нему, вздохнул возле самого уха, как конь на водопое (почему-то такое сравнение показалось не слишком близко знакомому с конями Игнату вполне уместным) и сказал тихо: — П-пойдем к-ко мне? Если бы у Игната в данный момент остались силы, чтобы искать в этом приглашении какой-то многозначительный подтекст, он бы его нашел, но… Не стал. Просто кивнул. — Может, такси? — Ждать е-ещё… Д-да и н-не возьмут н-нас — т-таких вонючек. Тут н-недалеко. — Недалеко — это сколько? — П-пять остановок. — П-пошли! — невольно копируя чужое заикание, откликнулся Игнат и испуганно покосился на Андрея: вдруг да обидится? Андрей не обиделся. Улыбнулся солнечно, как умел он один (хотя, очевидно, мало кто из общих знакомых догадывался о его способности улыбаться), и подставил Игнату согнутую в локте руку: держись! А что? Игнат и держался. И за все пять остановок до дома купца Рябинина ни разу не упал, даже не поскользнулся, несмотря на привычный зимний гололед. Но и Андрею не дал упасть. Знай наших!***
На следующий день Игнат сидел на репетиции, слушал истошные вопли опять чем-то радикально недовольного режиссера и думал, что он (Игнат, а не Пярн) — Будда. Ну, или почти Будда. Такой душевной гармонии и внутреннего покоя он не испытывал давным-давно. А ведь что, собственно, было вчера? Да ничего особенного. Этой ночью они с Андреем всего лишь спали вместе. Просто спали. В одной кровати. А потом вместе проснулись. И вместе готовили завтрак. Точнее, Андрей готовил, а Игнат смотрел на него голодным — во всех смыслах — взором, отчего Рябинин постоянно ронял то нож, то венчик для взбивания омлета. Стеснялся! Но ничего не говорил, а только сердито сверкал на Игната глазами и периодически заливался мучительной алой краской, становясь еще более милым. Но этого, разумеется, Игнат ему не говорил. Да и вообще — завтрак прошел в молчании. И сборы на общую для обоих утреннюю репу — тоже. Игнат сначала хотел сбежать пораньше, чтобы зайти домой и переодеться, а потом махнул рукой. Кто еще его, мятого, в театре не видел? За эти годы чего только не случалось! Так они и заявились: застегнутый на все пуговицы, как всегда безупречный (вчерашний безумный треух и чей-то древний, растянутый свитер — не в счет, списываем на форс-мажор), Андрей и несвежий, но сияющий тихим светом Игнат с блаженной улыбкой на физиономии. Похоже, эта улыбка и стала последней каплей — Пярн сорвался. Досталось всем: Андрею — за то, что мало эмоций; Юльке — за то, что много эмоций; Игнату — за то, что безбожно тормозит и «витает в облаках», Сметанину — за то, что изображает «бормотальный реализм», Элине — за то, что «трубит как пароход»… Только Ильин с Бердниковым обошлись без взысканий, и то потому, что оба валялись по домам с сезонным гриппом. — Так, дорогие мои, актерские зажимы вижу я нынче во всей их красе, — скорбным голосом незабвенного магистра Йоды закончил выволочку Пярн. — Придется опять возвращаться к разминкам. — Самолеты будем изображать? — по-детски обрадовался Пашка Лещенко. — Нет, — строго зыркнув на него, рубанул режиссер. — Займемся упражнением на доверие. Внутри Игната что-то нехорошо ёкнуло. У него-то самого сроду с доверием проблем не имелось, а вот у Рябинина… Не случайно сидящий рядом Андрей выглядел так, будто готовится к дерзкому и трагически-обреченному побегу. — А может, не будем время тратить? — попытался остановить несущийся полным ходом поезд Игнат. — Сейчас все соберемся, да ка-а-ак сыграем! Почему-то его предложение восторга у Пярна не вызвало. — Сначала — разминочка, а потом… Потом можно и «ка-а-ак сыграть». Итак — всем известная театральная забава «поймай меня, если сможешь». Труппа, и впрямь еще со студенческих времен бывшая в курсе полезности и познавательности данного мероприятия, радостно загомонила. Пярн громко хлопнул в ладоши. — В круг, все в круг! Сначала падаем в одну сторону, будто костяшки домино, но по одному, потом — в другую. Игнат посмотрел на побледневшего Андрея и, шепнув одними губами: «Не боись, прорвемся!» — за руку поволок его к сцене. Тут ведь — как в жизни: главное — сходу выяснить, кому из присутствующих ты все-таки больше доверяешь. Особенно… если с означенным доверием — серьезные траблы. — Юлечка, Серж, мон ами, позвольте вас разбить! — ангельским голоском пропел он, втаскивая Рябинина в уже образовавшийся круг между Юлишной и ее верным Рыцарем Печального Образа. Ничего, побудут чуток врозь — только сильнее друг по другу соскучатся. Зато теперь справа от Андрея стоял сам Игнат, а слева — максимально безобидная и очень надежная Юлька. Которая, к слову сказать, однажды на голубом глазу слила Рябинину игнатовский телефон. Вот пусть теперь и отдувается. «Мы в ответе» — и далее по тексту. Впрочем, за Юльку он был совершенно спокоен: эта кого хочешь удержит, даром что с виду — тонкая былиночка. Ну а самого Игната пускай ловит Сметанин — орясина здоровенная. Небось, не переломится. — Ну, поехали! — уподобляясь Гагарину, махнул рукой Пярн. — Начнем с пары Буркина — Агейченко. Арина Марковна падает — Иван-богатырь ловит. В обратную сторону, Арина Марковна, можете пропустить. — Еще чего! — Арина Марковна Буркина, хрупкая пожилая дама шестидесяти пяти лет, воинственно уперла в бедра сухонькие кулачки и исподлобья воззрилась на режиссера гневно сверкающими черными глазами. — Юри, мальчик мой, это вы меня сейчас так завуалированно старухой обозвали? Думаете, если «железо» в подвале не тягаю, так уже упавшего человека и не удержу? Из всей актерской братии только госпожа Буркина имела право обращаться к суровому режиссеру и столичной знаменитости «мальчик мой», и только ее не знавший сомнений Юри Пярн слегка побаивался. Игнат подозревал, что Арина Марковна напоминала ему его прибалтийскую бабушку. Вот и сейчас упорствовать Пярн не стал — патетически всплеснул руками и, пробормотав: — Да делайте вы что хотите! — уселся на свой режиссерский стул, явно давая себе самому зарок с этого момента быть «молчаливой галлюцинацией». Довольная маленькой победой Буркина вздернула востренький подбородок и картинно, будто в обморок, упала на руки весьма браво подхватившему ее Ивану. А вот самого Ивана едва не уронила Элина… И завертелось. Подхватить не трудно, если знаешь, как. Трудно довериться. Когда очередь дошла до них с Андреем, Игнат только посмотрел своему партнеру в глаза и кивнул. «И-игнат, т-ты н-не уйдешь?» — «Куда же я от тебя денусь? Ночь на дворе. Посплю на диване». — «Н-не. Д-диван жесткий. Со мной». — «Хорошо. Уговорил. Кровать у тебя большая — поместимся». — «И-игнат?» — «Да не дергайся ты так! Не могу же я ложиться на чистое белье одетым? Смотри: трусы все еще на мне. И майка. Практически пижама, ну?» — «И-игнат…» — «Просто спать, Андрюша. Просто спать. Спокойной ночи!» Если есть между людьми то, что принято называть «близостью», она, определенно, заключается не в том, кто, кому и сколько раз «сунул», отсосал или отдрочил. — Я тебя поймаю. Слегка ссутулившись от напряжения, Андрей развернулся к Игнату спиной, несколько раз глубоко вздохнул, прогоняя панику, и опрокинулся назад — прямо в уже ожидавшие его руки.
