На крыльях твоих

***

      — Ну и какого хрена, шер ами?       Игнат потер лоб. Черт! Забыл! Напрочь забыл о существовании Руслана. Раньше все было наоборот: раньше сам ему звонил, намекал, отпускал двусмысленные шуточки (разумеется, в чисто дружеском ключе), короче, всячески напоминал о себе и о своих потребностях, а Руслан отделывался короткими эсэмэсками, которые потом предусмотрительно стирал.       — Тверитин, ты там что, язык проглотил или попросту умер от счастья, услышав мой голос?       — Прости, закрутился. Репетируем как не в себя.       — А врать ты так и не научился…       — Куда уж мне! — вздохнул Игнат. — Но ты зря не веришь. Пярн зверствует, Новый год на подходе, «Обыкновенное чудо» по поводу праздников из загашников вытащили.       — Надеюсь, тебе наконец дали Медведя?       Руслан, скотина, отлично знал о тайной тоске Игната об одной из главных ролей в сказке Шварца. И черт бы с ним, с Медведем! Пусть бы был Волшебник или Министр-администратор. Даже Трактирщик.       — Увы. По-прежнему Ученик охотника.       — Ну, хотя бы со словами.       Игнат скрипнул зубами. Раньше Руслан проявлял больше такта: старался не бить в лоб, великодушно щадя хрупкое актерское самолюбие. А тут… Это он, выходит, за недотрах свой мстит? Так из них двоих не Игнат каждую ночь проводит в теплой супружеской постели. Хотя… в последнее время…       — Эй, ты там заснул?       «И-игнат… Т-ты спишь?»       В последнее время обстоятельства складывались так, что Игнат уже целых три раза ночевал в доме Андрея. Или это сам Игнат так складывал обстоятельства? Нет, разумеется, ничего по-настоящему сомнительного между ними не было — то есть вообще ничего. Трудно поверить, но они просто спали в одной постели, изредка во сне случайно касаясь друг друга локтями, плечами, коленями — почти как это бывает в детстве. По утрам, конечно, приходилось туго, но звукоизоляция в рябининской ванной имелась отменная, а душ роскошно справлялся с сокрытием любых следов. Игнат, кстати, находил крайне утешительным тот факт, что первым из их общей (в каком-то смысле) постели всегда сбегал Андрей.       М-да, вот так, кажется, и теряешь право обижаться на Руслана из-за наличия у того семейных обязательств!       — Прости, Рус. Жизнь бьет ключом.       — И все по голове, — мрачно закончил за него любовник. Или уже следовало называть его про себя «бывший любовник»? — Два месяца, Игнат! Два чертовых месяца! Так не поступают с друзьями.       «И уж тем более с теми, с кем долгое время делил постель», — закончил про себя Игнат. Быть мудаком ему не нравилось — неприятное ощущение. Но… Да. Это определенно было по-мудацки. И отсутствие времени в данных обстоятельствах — так себе оправдание.       — П-прости, — сказал он и почувствовал, что слегка заикается. Как Рябинин. С кем поведешься! Впрочем, от этого чужого, но уже такого привычного спотыкания вдруг стало самую чуточку спокойней. Хотя мог бы спохватиться и пораньше, да. — Нам бы поговорить.       — Говори.       — Не по телефону.       — И почему я чего-то такого и ожидал?       — Рус…       — Завтра понедельник. У тебя выходной?       — Как обычно.       — Будь дома. Приду в два.       У Игната жарко полыхнуло где-то глубоко внутри.       «Приду в два», — так писал Руслан в своих эсэмэсках. (В три, в пять, в девять, в двенадцать… Время могло меняться, стиль — никогда.) Всегда буквами, никогда — цифрами. И приходил он точно к назначенному времени и в полной боевой готовности. За почти четыре года их странных отношений ни разу не прозвучало: «Прости, я устал», «Может, просто поболтаем?», «Давай как-нибудь в другой раз…» Руслан был горяч и надежен. А еще красив, умен и подходил Игнату совершенно идеально, кроме одного маленького «но».       Игнат передернул плечами, сказал коротко:       — Да, окей, — и оборвал разговор. Оказывается, ему чертовски надоело быть чьим-то грязным секретом. Пора заканчивать. «Пора, мой друг, пора…» Ну и Рябинин, само собой.       Сближение с Андреем шло медленно-медленно и страшно осторожно, будто по минному полю. Никогда не знаешь, где и когда рванет. И все-таки оно было, это сближение! Иногда Игнат, насмешничая над самим собой, мысленно цитировал шварцевскую «Золушку»: «Принц взглянул в мою сторону три раза, улыбнулся один раз, вздохнул один, итого — пять». Он и вправду старательно подмечал и складывал в свою внутреннюю скупердяйскую копилку: как Андрей ему сегодня улыбнулся, что сказал, как (не по роли!) коснулся рукой плеча. А уж когда они оставались наедине!..       Наедине они всегда оказывались у Андрея — вне своего дома, столько лет служившего ему убежищем, тот чувствовал себя не слишком уютно, точно улитка, потерявшая раковину, или черепаха, внезапно лишившаяся панциря. Без этой защиты, он старательно выстраивал непробиваемые щиты из натянутой на лицо ледяной маски и высокомерного молчания. Правда, теперь Игнат в любой ситуации видел за этим пугающим айсбергом прикрученного к подвальной батарее мальчишку, который из последних сил кричал — но его не слышали.       У Андрея Игнату было хорошо. Как… как… за неимением лучшего слова: как дома. Рябининские хоромы он почти мгновенно выучил наизусть: кухня, гостиная и ванная — на первом, спальня Андрея — на втором. Имелась, кстати, еще одна — всегда запертая — комната, та самая, с выходом в декоративную башенку, куда Игнату страшно хотелось попасть. Но на нее Андрей с деланым безразличием махнул, проходя мимо, рукой:       — Т-там всякие ст-тарые в-вещи… Б-барахло.       Игнат согласно кивнул, оставив за хозяином право на любые секреты. Потихонечку, да?       Зато теперь он мог похвастаться, что знал, как хлопает на ветру деревянная форточка на просторной кухне, как скрипит, по-старушечьи жалуясь на судьбу, довольно крутая лестница на второй этаж, как фыркает в ванной кран, прежде чем выдать первую бодрую струю почему-то обязательно ржавой в самом начале воды. И знание всех этих пустяков и мелочей раз от разу казалось все более и более важным.       Резкий звонок в дверь вытряхнул его из ставших уже привычными размышлений о Рябинине. Пришлось немедленно брать себя в руки и старательно сосредотачиваться на настоящем. А что у нас в настоящем? Руслан. Блядь…       — Если бы ты знал, как я соскучился!       Любовник не часто применял метод кавалерийской атаки, предпочитая действовать методично и наверняка, но уж если у него срывало тормоза… Не успевший даже слова сказать Игнат в мгновение ока оказался распластан по стенке в прихожей, раздет и торопливо обласкан. После длительного перерыва без серьезной предварительной подготовки поначалу было неприятно и больно, а обнаружившаяся где-то в кармане у запасливого Руса смазка не сильно облегчала дело, хотя и, очевидно, помогала минимизировать потери. Игнат морщился, шипел сквозь зубы, но терпел, чтобы спустя несколько, показавшихся довольно долгими, минут ощутить, как поднимается, скручиваясь и нарастая где-то внутри, тугая волна.       — Охуенно… — выдохнул куда-то в район его шеи Руслан, и Игнат, согласно проскулив, закусил губу. Звукоизоляция в коридоре была гораздо хуже, чем во всей остальной квартире (а там ее, считай, не было), и ему очень не хотелось проверять степень толерантности своих соседей. Нажалуются потом хозяйке…       Еще несколько длинных, глубоких толчков — и волна наконец разбилась, накрыла с головой, потянула за собой, завертела водоворотом.       Едва придя в себя, Игнат как был — с голой задницей — опустился на пол прямо здесь же, у коридорной стены. Предательские ноги не держали. Хвала цивилизации за наличие презервативов! Хотя бы изнутри ничего не течет. Это было… определенно, на три, а то и на четыре сигареты — если бы Игнат курил. И это было прощание. О чем еще предстояло сообщить весьма довольному собой Руслану. И именно в тот момент, когда в ногах — кисель, в ушах — легкий, будто бы комариный, звон, а в мозгах — вата…       — Вставай давай, застудишь еще самое драгоценное! — застегнув штаны и оправив как всегда безупречно отглаженную рубашку (голубую в сиреневую клетку), Руслан протянул ему руку. — Сейчас доставлю тебя в спальню, и продолжим.       Игнат потряс головой, стараясь сосредоточиться на происходящем. От протянутой руки отказался, встал самостоятельно, оглянулся вокруг в поисках разбросанных шмоток. Трусы обнаружились на правой лодыжке, джинсы — у самой входной двери. Знатно повеселились! Ладно, все потом.       — Я — в душ.       — Эй! Может, вместе? Тряхнем стариной.       — Уже тряхнули… — поморщился Игнат. — Ты нынче что-то в край озверел… мон ами.       — Больно? — тон у Руслана стал заботливый и даже слегка испуганный. Сам не понял, что натворил?       — Жить буду. Но сначала — в душ. Чайник воткни. И кружки, что ли, достань.       Душ не столько смывал последствия бурного секса, сколько давал время прийти в себя и как следует сосредоточиться на предстоящем разговоре.       Игнату всегда хорошо думалось под струями воды. Нет, он не собирался испытывать угрызения совести из-за того, что, остро ощущая в своем сердце тоску по одному мужчине, исхитрился напоследок насладиться близостью с другим. Как это принято называть? С «бывшим». Не собирался он стыдиться и того, что было между ними с Русланом за минувшие годы. Просто еще один шаг, чтобы проститься. Чтобы отпустить прошлое — навсегда. Если все получится, Андрей — его будущее, Руслан — прошлое, сегодняшний день — мостик между тем и другим.       — Есть только миг между прошлым и будущим, — промурлыкал он себе под нос голосом Олега Даля, — именно он называется жизнь…       В распаренном под горячей водой и оттертом до упругого скрипа теле звенела каждая жилка и весело играла кровь. Игнат знал, что будет скучать по Руслану: по его серьезности и одновременно — легкости, по схожести их околокультурных интересов, по сильным и чертовски красивым уверенным рукам, по… многому. А еще знал, что это последний их совместный день. «Последний и решительный». Никаких «останемся друзьями», никаких тайных троп, предназначенных для отступления в черный день провала. «Все было по-настоящему прекрасно. Прощай!»       Руслана даже хотелось искренне пожалеть. Это ведь Игнат уходил в свое неизведанное, но желанное «завтра», а Руслан возвращался в давно привычное, но явно недостаточное «вчера». Впрочем, подобный выбор каждый делает за себя. «Каждый выбирает по себе женщину, религию, дорогу…»       Обмотав бедра полотенцем, Игнат отправился одеваться в домашнее. Важный разговор лучше не заводить, когда на тебе нет штанов.       Чай Руслан исхитрился каким-то чудесным образом не запороть. Хотя, конечно, трудно запороть чай в пакетиках, но Игнат, за годы знакомства привыкший слышать, что «на хозяйстве у нас — супруга, я даже макароны не знаю, как варить», имел на сей счет некоторые сомнения. И напрасно. Чай вышел что надо: крепкий, горячий, весьма бодрящий — самое оно для предстоящих объяснений. Хоть и в пакетиках.       Важному разговору, кстати, Руслан изо всех сил сопротивлялся: несмешно хохмил, вспоминал не к месту древние, бородатые байки, строил совместные планы на новогодние каникулы. Зря строил — о чем Игнат ему и сообщил, как только в нескончаемом словесном потоке образовался крохотный зазор.       — Ты ведь не всерьез? — Лицо у Руслана на этой фразе сделалось как у врубелевского Демона — не со знаменитой картины, где тот задумчиво созерцает даль на фоне заката, весь в красном и синем, а с черно-белой иллюстрации, где Демон сурово и пристально смотрит в глаза соблазняемой им Тамаре. Хотя Игнат никогда прежде не замечал за любовником ничего такого… демонического.       — Разумеется, всерьез. Похож я на человека, способного на дурацкие шуточки в ответственный момент?       Руслан покачал головой и с отвращением отхлебнул из кружки уже успевший остыть чай.       — Иногда мне кажется, что ты будешь шутить даже на адской сковородке. Ты такой… декоративный.       — Как болонка? — спокойно уточнил Игнат.       — Как лепнина в вашем театре. Смотришь — весь из себя атлант, даже вроде бы небо держишь, а щелкни по тебе посильнее — внутри зазвенит пустота. Отливочка-то из гипса внутри полая.       — Вот и поговорили…       А он-то переживал, что делает Русу больно! Или все-таки сделал — и теперь ему прилетела… обраточка-ответочка?       — У тебя кто-нибудь есть? Ведь кто-то же наверняка есть! Ты же не умеешь один, правда?       — Руслан! Ты сам-то себя слышишь?       — Чем он лучше меня? — Очередная, так и не докуренная до конца, жестко скомканная сигарета отправилась в уже переполненную пепельницу. — Трахается лучше? Или… Он не женат, да? Хочешь, чтобы я между тобой и Олькой выбирал?       Игнат понимал, что должен злиться: обижаться, беситься, бить морду, бегать по потолку. И не чувствовал ни-че-го. Если бы в эту минуту он вдруг сделался царем, ему бы точно дали прозвище «Тишайший». Жаль, эту тишину нельзя было набросить, словно полог, на сидящего напротив человека. Человека, которого он столько лет считал если не любимым, то уж — стопудово! — близким. А оказывается, абсолютно ничего про него не знал. «Бедный, бедный мой Рус… Эк тебя корежит-то!»       — Дело совсем не в этом, — сказал он, отодвигая от Руслана пепельницу и мягко вынимая из судорожно сжатых пальцев очередную вынутую из пачки сигарету. «Курить — здоровью вредить!» — Просто… Постепенно ушел смысл, понимаешь?       — Какой, ну какой такой особенный смысл может быть в старой доброй ёбле?! Приятно, весело, горячо, полезно, в конце концов! Что тебе еще?       — Любовь? — Игнат и сам не понял, как произнес это слово.       Даже для такого, пропитанного театром от макушки до пят, человека, как Игнат, прозвучало странно: слишком литературно, книжно, слишком вычурно. Подобным словам самое место в изысканных пьесах Тирсо де Молино или Лопе де Вега. А еще — в пустых, но страстных монологах бездарного чеховского писаки Тригорина. «Любовь юная, прелестная, поэтическая, уносящая в мир грез, — на земле только она одна может дать счастье!» Игнат скривился.       И все-таки…       Как назвать иначе то, что чувствуешь, глядя, как Рябинин… Андрей Рябинин ловит языком первый, похожий на просыпавшуюся с неба манку, снег? Или когда он же читает со сцены Бабеля? Или же когда ночью, лежа в непривычной еще, «неналежанной» постели, ощущаешь всеми фибрами души близость чужого тела и уже отчего-то не чужого неровного дыхания?       — Тверитин, не смеши меня! Ты же ничего не понимаешь в любви!       — Может, и не понимаю, — покорно кивнул Игнат. — Но собираюсь хотя бы попытаться понять. А ты?       — А я люблю Ольку. И Ксану. Любил и всегда буду любить.       — Тогда что ты делаешь здесь?       Руслан гневно вскинул голову и раздул ноздри. «Сейчас заржет!» — с какой-то странной, отчаянной веселостью подумал Игнат.       — Сам знаешь.       — Нет, — он постарался выглядеть искренне заинтересованным. Только не вспугнуть! Некоторые нарывы просто необходимо вскрывать, пока не жахнула гангрена. «Резать к чертовой матери, не дожидаясь перитонита!» — Не знаю. Объясни.       От Руслана, когда он в таком настроении, могло прилететь что угодно: и про гормоны, которые периодически… бушуют, и про то, что секс не равен… этому самому, и даже, что тяга к собственному полу, вполне возможно, все-таки болезнь, хотя из списка психических расстройств ее и исключили…       Но любовник только тряхнул головой (конь, чистый конь!) и отозвался спокойно и грустно:       — Зачем, если ты уже все решил?       Игнат не знал: радоваться ему или огорчаться такому исходу. Руслан быстро вспыхивал и так же быстро перегорал, ему становилось лень что-то доказывать и даже двигаться. И все же…       — Может быть, мне важно понять ситуацию не только со своей стороны?       — Взрослеешь, что ли, Тверитин? Никогда за тобой такого не замечал.       «А ты смотрел?»       — Старею. Ну?       Руслан шаркающей походкой дотащился до раковины, выкинул пакетик из-под чая в мусорное ведро, зачем-то долго мыл кружку. Потом все-таки снизошел до ответа:       — Просто я реалист.       — В смысле?       — В смысле… Мы же с самого начала знали, что насчет будущего у нас хана. Не из-за того, что кто-то любит, а кто-то нет. И даже не из-за Ольки с Ксаной, понимаешь? У таких, как мы, будущего нет. Без вариантов, Тверитин. Без вариантов.       Он тщательно вытер мокрые руки полотенцем (Игнат в который раз засмотрелся — уж больно руки были хороши!), проверил пуговицы на рубашке, ухватил со стола зажигалку и пачку с остатками сигарет и пошел в прихожую — одеваться. В ту самую прихожую, где весь пол, точно после налета грабителей-мародеров, был все еще устлан вещами Игната. Довольно жалкое зрелище!       Игнат проскользнул мимо него, поспешно сгреб вещи в охапку, утащил их в гостиную — потом разберет! — и вернулся в прихожую аккурат тогда, когда Руслан уже завязывал кроссовки. Красивый, знакомый, родной. Сердце еще не очень понимало, что именно происходит и зачем, а разум упрямо твердил, что все правильно — правильней просто не может быть.       Дождавшись, когда Руслан распрямится, Игнат подошел к нему, обнял за шею и поцеловал: привычный, почти обыденный ритуал. Разве что в этот раз даже мерзкий привкус сигарет не заставил поморщиться. Наверное, последние поцелуи и не должны отдавать божественным нектаром и медом золотых пчел. На то они и последние.       Губы Руслана под его губами дернулись в знакомой усмешке, широкая ладонь по-хозяйски огладила ягодицы Игната сквозь тонкую, выношенную от времени ткань домашних штанов.       — Точно не попросишься обратно?       — Сам не начни эсэмэсками закидывать… — Игнат потерся щекой об уже колючую к второй половине дня щеку любовника. Бывшего, бывшего любовника!       — Да чтобы я!.. При встрече-то хоть здороваться будем?       Воображение мгновенно нарисовало картину, как, встречаясь где-нибудь в коридорах местной киностудии или на очередном городском культурном мероприятии, они с каменными физиономиями старательно делают вид, что незнакомы. Стало смешно и почему-то противно. Вот еще!       — Почему нет?       — Действительно, почему? — Руслан еще раз скользнул губами по его губам, прощаясь, и вышел, не оборачиваясь. Все слова были сказаны, все долги отданы.       Игнат неторопливо закрыл за ним дверь. Сердце внутри трепыхалось жалким, беспомощным комочком.       — Рябинин, — сказал он вслух, удивляясь, как гулко отдается голос в стенах вдруг сделавшейся пустой квартиры. — Рябинин. Мне срочно нужен Андрей Рябинин. Радикальную дозу Рябинина — желательно внутривенно.       А ведь всегда считал, что знаменитая, давно ушедшая в народ фраза: «Ты мой личный сорт героина», — ужасная пошлятина.       — Привет, ты дома?       — Д-да. И-игнат, что с-случилось?       — Можно, я сейчас приду?       — П-приходи.              

***

      У Рябинина его и накрыло. Стоял в прихожей, уткнувшись носом в рябининское плечо, и трясся всем телом, будто припадочный.       Андрей молчал, ни о чем не спрашивал, не пытался утешать, только крепко держал за плечи и размеренно дышал прямо в ухо: вдох — выдох, вдох — выдох, вдох… Со стороны, наверное, это выглядело очень похоже на их с Русланом прощальные объятия, но ощущалось совсем иначе. Игнат и не заметил, как дрожь стала утихать, а сердце постепенно вернулось к привычному ритму. Вот ведь тонкая натура — истерик хренов!       — Отп-пустило?       — Да, спасибо.       Ему было безумно стыдно, и на Андрея он старался не смотреть.       — Н-не за что. Чаю?       Мысленно Игнат возблагодарил склонность Андрея к кратким высказываниям. Долгих объяснений и разборок он бы, пожалуй, сейчас не потянул. Чаю? Вспомнилось, как Руслан совершенно механически, с брезгливым выражением лица допивал у него на кухне остывший чай.       — Пожалуй, нет.       — И-игнат? — Андрей смотрел на него встревоженно. В самом деле, когда это Тверитин отказывался от чая? Или же от кофе, если на то пошло? Или от водки?       Он даже в детстве, судя по матушкиным воспоминаниям, приходя к кому-то в гости, прямо с порога решительно требовал: «Сяй!»       — Прости, Андрюша. Я тебе потом расскажу. Ладно?       Андрей несколько секунд задумчиво разглядывал его, затем кивнул:       — К-кино?       Игнат помялся. Настроение было… всмятку. Кино, музыка, разговоры — все мимо. «Пойди туда не знаю куда…»       — Н-на в-выставку, м-может?       Голос Андрея звучал непривычно напряженно. Игнат мысленно дал себе пинка: соберись, тряпка! Обломова тебе играть, Илью Ильича, а не Саньку Григорьева!       — Чью выставку?       Андрей опустил глаза.       — М-мою.       Пришлось срочно считать в уме до десяти. А потом до двадцати. Где-то на третьем десятке к Игнату, слава богу, вернулась способность говорить:       — Ты… рисуешь?       Рябинин трогательно порозовел:       — К-к-куклы.       — Что?       — Я к-кукольник.       Игнат понял, что попал в какую-то странную пьесу. «Сказки старого Арбата», например, да? Сразу захотелось выглянуть за окно: вдруг там прилетел этот… волшебник… в голубом… хм… вертолете?       Это требовало осмысления. С другой стороны… Игнат пребывал в таком непонятном состоянии, что согласился бы сейчас на что угодно: на выставку кукол, на шоу трансвеститов, на прогулку по обледенелым крышам и даже, пожалуй, на совместный прыжок с этих крыш. Только пусть кто-нибудь внизу сугроб подгребет… побольше.       — Пойду. Прямо сейчас?       Андрей глянул на часы:       — Г-галерея д-до семи раб-ботает. У-успеем. Т-ты как, н-на колесах?       Игнат усмехнулся:       — Всегда.       О том, что планировал сегодня у Андрея напиться и под этим предлогом остаться ночевать, он говорить не стал. Как изящно выразился классик: «Для пьянства есть такие поводы…» Можно выпить и за успех выставки. Даже если это окажется так себе выставка. Ему, конечно, доводилось слышать утверждение, что талантливый человек — талантлив во всем, но ведь порой случаются и исключения?       — Т-только это д-далеко. Н-на Ясной. Т-торговый центр «Солнечный». Зн-наешь?       — Жопа мира. Ничего, навигатор вывезет.       Собственно, навигатор не сплоховал и действительно вывез.       Во время долгого пути сквозь вечер, снег и бесконечные пробки Игнат надеялся разжиться подробностями и даже начал издалека: как ты, мол, дошел до жизни такой? Но Андрей беседу не поддержал: сидел рядом, напряженный, закрытый, будто каменный, сцепив на коленях бледные пальцы. Уже немного разбираясь в тонкостях рябининского характера, Игнат понял: переживает. В очередной раз закопался в какие-то свои глубинные комплексы и вынырнет оттуда не скоро. Ладно, поглядим.       Народу в «Солнечном» было не слишком много для вечера — район вокруг только начинал застраиваться, а желающих нарочно тащиться в понедельник к черту на кулички за какими-то таинственными жизненными благами оказалось немного.       Пройдя бесшумно раздвинувшиеся перед ними стеклянные двери, Игнат огляделся по сторонам и мрачно хмыкнул. Он терпеть не мог современную архитектуру, особенно такую — явно страдающую манией величия. Его живому актерскому воображению все эти сотворенные словно под копирку торговые центры напоминали печально знаменитый лабиринт Минотавра. Войти туда легко, а вот выйти… Может быть, как раз за тем, дальним, поворотом тебя и ожидает зубастое нечто? Ам! И нету Игната Тверитина.       Из задумчивости его вывел вполне уверенный голос Андрея:       — Н-нам сюда. В-вон, в-видишь? Синяя м-машина.       Игнат моргнул. Кому голубой вагон, кому — голубой вертолет (пусть и с личным волшебником), а самым везучим — синяя птица… то есть синий кабриолет с круглыми фарами, делающими его похожим на испуганную сову. Очаровательный закос под ретро! На стене за автомобилем сияла неоном (тоже синим) выполненная замысловатым шрифтом надпись «Арт-галерея», а чуть ниже и значительно крупнее «Ноев ковчег».       — В смысле, каждой твари — по харе? — хмыкнул Игнат, припомнив довольно бородатую шутейку.       — В-вроде т-того, — кивнул Андрей, пропуская его вперед.       Конечно, как и всякий представитель творческой интеллигенции, к тому же обремененный склонной к необузданному просветительству матушкой, Игнат в своей все еще достаточно короткой жизни посетил некоторое количество галерей (в том числе, Третьяковку). Но обычно эти посещения были посвящены или слиянию с классикой, или разнообразным шумным андеграундным проектам. Здесь не обнаружилось ни того ни другого: просто хаотично перегороженное, с потугой на художественный беспорядок, невысокими гипсокартонными стенами огромное помещение, в котором, учитывая специфику здания, вполне могли расположиться магазин, кафе, салон красоты или даже офис.       Отлично помнивший о цели посещения Игнат принялся искать глазами кукол. Но не нашел, сбитый с толку пестротой развешанных на всех доступных поверхностях картин.       К реальности его вернул дернувший за рукав Рябинин.       — Н-не т-туда смотришь.       И впрямь не туда!       Справа от входа в галерею стоял огромный мольберт (во всяком случае Игнат, не будучи художником, обозвал эту конструкцию именно так), а на мольберте красовался плакат. Первое, что бросилось в глаза, буквально притянуло взгляд, была фотография мальчика. Нет, спустя пару секунд, конечно, стало понятно, что это не живой ребенок, а кукла, но в первый момент… смешной курносый мальчик лет шести-семи в большом, не по размеру, старинном авиационном шлеме мечтательно смотрел в небо, а в руках у него был самолет. Маленький, игрушечный, но совсем как настоящий. На таком, наверное, учился летать когда-то Саня Григорьев.       Игнат сглотнул. «Случаются исключения»?! Хренушки!       В нижней части плаката простыми строгими буквами значилось: Андрей Ашберин «На крыльях твоих…»       — А-а… Почему Ашберин?       — Н-не хотел светиться. У-узнают — засмеют. Считай, п-псевдоним.       От оброненного с какой-то спокойной, даже кроткой уверенностью «засмеют» защемило в груди. Но Игнат не стал сейчас лезть в разборки. Будет еще у них время на рябининских тараканов.       — Ну точно! Ашбери — рябина по-английски, да? Если я не окончательно забыл язык.       — Д-дурацкий п-псевдоним?       — Дурацкий, — кивнул Игнат. — Но милый. Что ж, веди. Показывай.       Куклы Андрея обнаружились в самом конце зала, на фоне натуральной, не гипсовой, выложенной из кирпичей и покрашенной, как и все тут, в белый цвет стены. По дороге пришлось миновать чертову уйму живописных произведений искусства, от лицезрения которых внутри Игната поселилось противное ощущение едва сдерживаемой тошноты. Миленькие котики, словно сошедшие со страниц Контакта, еще были ничего, и зализанные пейзажи итальянских городов, при первом же взгляде на которые безошибочно узнавалось подражание Брюллову, тоже не оскорбляли своим существованием ничье чувство прекрасного. Но вот остальное… Игнат не любил, когда дилетанты оценивали искусство по принципу «я тоже так могу». Но… Но так даже он бы, при всей его бездарности в плане изо, наверняка смог. Претензия на оригинальность — дело хорошее, но граждане, вы бы сначала научились рисовать!       Он старательно поискал глазами табличку «Работы учащихся такой-то художественной школы». Не обнаружил. Зато, притормозив возле очередного «шедевра», наконец-то разглядел цену — весьма круглую сумму с четырьмя нулями. Нет, художественная школа здесь была совсем ни при чем. Зато плагиат… или это теперь модно называть реминисценцией?.. в наличии имелся: две руки, небрежно прорисованные черным на фоне разного оттенка серых полос, тянулись друг к другу в довольно ленивом стремлении соприкоснуться. Только полный имбецил не опознал бы в данном «шедевре» цитату из знаменитой фрески Микеланджело.       — Слушай, тут все настолько… прекрасное?       Уже успевший убежать вперед Андрей обернулся на застывшего в изумлении Игната и демонстративно возвел глаза к оплетенному разнообразными трубами бетонному потолку:       — И-им-меются и п-покруче.       Игнат счел за лучшее ему поверить. В конце концов, нет предела человеческой тяге к самовыражению. И к зарабатыванию денег всяческой хрени. Бедный, конечно, Микеланджело…       — В-вот.       Фигурки стояли в ряд на белых фанерных кубах. (В этой галерее явно отдавали предпочтение белому цвету.) Вглядевшись, Игнат сразу понял, о чем именно пыталось сообщить случайному посетителю странное название выставки: «На крыльях твоих». Здесь все были с крыльями. Стройная бледная девушка в платье стиля ампир держала на коленях толстого рыжего крылатого кота. Скрюченный старик в шляпе с обвислыми полями выгуливал на поводке жизнерадостного дракона. Ангел сидел на крыше дома и что-то задумчиво черкал в тетрадке. Птица Гамаюн с прекрасным лицом и щедрой женской грудью с розовыми сосками смотрела загадочно и высокомерно. Серый тощий мышонок в бескозырке радостно кружил в танце не касающуюся лапами земли летучую мышку. И только одна фигурка была без крыльев — тот самый мальчик с афиши. Впрочем, как это «без»? Мальчик в руках держал крылатый самолет.       Игнат снова завис перед ним: живой, совсем живой!       Андрей стоял рядом и смотрел напряженно, как будто бы тут и сейчас решалась его судьба.       — А можно… — Игнат воровато оглянулся по сторонам: если не считать их самих, галерея была совершенно пуста, только где-то у входа за невысоким прилавком вяло колупался в коробках унылого вида мужик — смотритель всего этого великолепия, — можно… я его потрогаю? Или тут нельзя? «Руками не трогать» и все такое? Нужно подождать, пока ты его домой заберешь? Ведь заберешь? Или… — он даже испугался своей внезапной мысли, — или ты его… продаешь?       Рябинин робко дернул уголком рта в странной попытке улыбнуться и молча ткнул пальцем в небольшую табличку, прилепленную к кубу. Там значилось «Андрей Ашберин» и чуть ниже «Летчик». Цены на бумажке не было.       Игнат кивнул самому себе и почему-то с облегчением выдохнул. Значит, не продается.       — Т-трогай н-на здоровье. Я автор. М-мне м-можно.       И даже не добавил «осторожно!». Игнат оценил степень доверия.       Фигурка была небольшая — сантиметров тридцать, но выражение лица мальчишки в шлеме летчика считывалось элементарно: восторг и решительность. В памяти сразу же всплыло: «Бороться и искать, найти и не сдаваться!» Маленький Санька!       — Из чего ты их делаешь?       — Из д-дерева режу. Лицо, р-руки. П-потом ра-аскрашиваю.       — И одежду сам шьешь? — недоверчиво уточнил Игнат, аккуратно устанавливая фигурку обратно на ее белоснежный постамент.       — К-конечно. У меня и-и м-машинка есть.       — «А по ночам я еще и шью…» Андрюша, у меня нет слов.       — Н-ничего, п-поищешь и н-найдешь.       Похоже, Рябинина наконец отпустило, если на сцену незаметно выползло его редкое, но вполне узнаваемое ехидство.       Игнат долго ходил между фигурками (язык не поворачивался обозвать их куклами), иногда, стараясь не повредить, брал в руки, гладил пальцами совершенно живые лица, завороженно следил, как от смены ракурса меняется их выражение: становится чуть более грустным, задумчивым, мрачным или наоборот веселым. Совсем как у людей. На таблички он больше не смотрел, чтобы не знать: продается вот эта конкретная фигурка или нет. Должны продаваться. Куклы должны уходить к тем, кто будет их любить — не пылиться же им вечно на полках в комнатах своего творца? Сразу вспомнилось, что, бывая у Андрея дома, он не видел ни одной фигурки.       — А где они у тебя… живут? — Язык не повернулся произнести «хранятся» — будто о неодушевленных предметах.       — В м-мастерской. — На сей раз Андрей улыбнулся по-настоящему открыто — видимо, реакция Игната считывалась и без пылких хвалебных речей.       Игнат сразу догадался, что речь идет о той самой, вечно запертой, таинственной комнате с башенкой, куда его до сих пор не пускали. И правильно делали: кукольная мастерская — дело личное, это тебе не постель, чтобы пускать туда… всяких. Пусть сначала убедит, что достоин доверия. Впрочем, в свою постель Андрей тоже особо никого не пускал.       — Покажешь? — спросил он почему-то шепотом.       Еще одна улыбка.       — П-покажу.       — Как у тебя времени-то на все хватает?       Несмотря на то, что кукол было совсем немного — не больше двух десятков, создавалось ощущение вложенного в них невероятно кропотливого, вдумчивого труда, который вряд ли поддавался исчислению в стандартных человеко-часах.       — И-игнат! Н-ну т-ты же видел м-мою а-афишу! Д-два сп-пектакля в не-еделю. Если п-повезет. А раньше б-было еще м-меньше. К-куда время-то д-девать?       Игнат понимающе кивнул. Актерская занятость, особенно если ты не Меньшиков и не Безруков, — дело такое… В основном, от ветреной Фортуны зависит. И от милостей Главного.       — А давно ты этим увлекся?       — К-как м-меня п-папа к себе взял… Г-говорить н-не мог. А у н-него д-дома инструмент всякий п-по д-дереву. Увлекся.       — И сразу — вот таких? С крыльями?       Андрей смущенно помотал головой.       — Н-не. П-первые уродцами п-получались. Н-но… да. С крыльями.       — Уродцы-то хоть злыми были? Или добрыми?       — За-ачем злыми? Зла в жизни хва-атает.       Игнат почувствовал, как по коже пробежал мороз. Ему по-прежнему было странно знать, что Андрей, пережив то, что он пережил, смог остаться… таким. Светлым. Верящим, что в мире должно существовать добро.       — Н-ну, н-насмотрелся? П-пойдем? П-поздно уже. Они скоро за-акрываются.       Действительно, унылый мужик уже какое-то время с намекающим видом болтался в проходе между стенками с картинами.       — Конечно, пойдем. Слушай, а книга отзывов у них есть?       — Н-нет. А-а зачем?       — Хорошие слова про твою выставку написать. Тут, если честно, кроме тебя и смотреть-то не на кого.       — Т-ты м-мне льстишь.       — Ни капли!       Машина Игната приветливо подмигнула им включившимися фарами.       — К-ко мне? — на всякий случай уточнил выглядевший одновременно смущенным и счастливым Андрей. — Т-ты в-ведь хотел вы-ыпить?       — К тебе, — кивнул Игнат. — Тем более и повод имеется.       Некоторое время они двигались в молчании. В центр ехало совсем немного машин, гораздо больше перемещалось навстречу — в спальные районы, домой. Потом Игнат все-таки решился задать мучивший его вопрос:       — А почему ты мне раньше ничего не говорил?       Андрей отвернулся, зачем-то пристально вглядываясь в окно, за которым ничего особенного не было видно, кроме мерцания автомобильных фар.       — Б-боялся, что н-не поймешь. Это т-трудно п-понять. И-и так ст-транный, а еще в-в к-куклы играю…       Игнат поморщился от внезапно нахлынувшего огорчения. Проверки на вшивость, да? Детский сад, ей-богу!       — Андрюша, мы же с тобой в театре. Здесь, чтобы выглядеть по-настоящему странным, нужно очень постараться, ты уж мне поверь!       — Т-тебя п-просто н-никогда н-не дразнили.       — Да ладно! Если учесть, что всю началку я с матушкиной подачи всерьез занимался бальными танцами? Ха! В нашем классе именно я был белой вороной.       Андрей покосился на него, словно подозревал в гнусном обмане, и выразительно хмыкнул.       — Не веришь? Да у меня даже прозвище было: «Танцуля!»       — Н-ну, хотя бы н-не «П-педераст-в-жопу-д-даст».       Игнат подавился заранее заготовленным бойким ответом, но потом все-таки взял себя в руки и постарался среагировать спокойно:       — Эй! Я учился в охуенно крутой гимназии. В начальных классах они просто не знали таких слов.       Рябинин посмотрел на него с интересом:       — А п-потом?       — А потом я стал смеяться громче всех.       — Н-над кем?       — Над собой. Часами дома репетировал самый громкий в мире и самый беззаботный смех, пока от меня не отвяли. Наверное, тогда и понял, что могу стать актером. А ты?       — А-а я… Я очень х-хотел б-быть н-нормальным. А п-потом одна п-психо-о-т-т-терапевт п-посоветовала читать м-монологи из п-пьес. И с-сработало. К-когда я — н-не я, я н-нормальный. П-пошел в т-театральный.       Игнат не выдержал. Все слова у него как-то мгновенно, вдруг, взяли и кончились. Пришлось притормозить, завернуть на какую-то пустующую автомобильную парковку возле огромного, промышленного вида здания, напоминающего ангар.       Рябинин вскинул на него глаза… с испугом. Или с испуганным интересом? Пожалуй, в последнее время странные действия Игната уже не вызывали у Андрея настоящего страха.       Игнат немного посидел, вцепившись в руль и успокаивая дыхание, а потом сказал то, что уже никак не желало оставаться внутри:       — Я тебя сейчас поцелую. Всерьез. Или ты поцелуешь меня. Но поцелуй неотвратим. Единственный способ от него отвертеться — побег. Двери я разблокировал.       Рябинин мог выкинуть что угодно. Даже и впрямь предпринять попытку сбежать через предусмотрительно разблокированные двери. Но ничего такого не сделал.       — Эт-то жа-алость?       — Что?!       — П-поцелуй — это жалость?       — Какой же ты дурак! — вздохнул Игнат, пригребая его к себе. — Просто феноменальный идиот!       Поцелуй у них получился что надо: горячий, чувственный, нежный. Настоящий первый поцелуй двух взрослых людей. Не отрываясь от Андрея, Игнат мысленно улыбнулся. Почему-то он точно знал, что именно так и будет.       И впервые прошлое не стояло между ними.