8
21 июля 2022 г., 10:44
***
«В лесу родилась елочка, в лесу она росла…» В детстве Игнат безумно любил Новый год. И песню про елочку. Когда-то — в далеком детстве. И в подростковом возрасте любил. И даже учась в институте исхитрялся не растерять свойственного новогоднему празднику предчувствия чуда. А вот став взрослым… Как ни крути, а душу к чуду нужно готовить — серьезно, обстоятельно. Ну и какая, к чертям, душа, если ситуацию отлично описывает фраза из древнего актерского анекдота? «Не могу, у меня елки». Вот и для Игната уже много лет подряд Новый год был не праздником, а страдой: спектакли, елки, спектакли, елки, спектакли, елки, елки, елки… хм… корпоративы. С двадцать пятого декабря по десятое января. И тридцать первого декабря тоже, само собой. Хорошо хоть в новогоднюю ночь нынче можно было расслабиться. А то в прошлом году ушлая Юлька подписала его дедморозить вместе с ней в только что открывшемся ресторане «Гамарджоба». Где Игнат всю дорогу всерьез размышлял, от чего быстрее оборвется его молодая жизнь: то ли судьба ему задохнуться в дурацкой синтетической бороде, то ли пасть смертью храбрых, защищая свою Снегурочку от притязаний горячих грузинских мужчин. Наливали тогда, впрочем, от души и денег заплатили, не торгуясь, но чтобы еще раз… На финальный поклон в вечернем спектакле «Обыкновенное чудо» тридцать первого числа он выходил буквально на подгибающихся ногах. А ведь ролька-то у него, если честно, была крошечная. Зато зал натурально ахнул, когда улыбчивая капельдинер тетя Лиза торжественно вручила ему роскошный букет желтых как солнце шаров-хризантем. Цветы! Ученику охотника! Да не в сказке такое сказать!.. — К-как ты? — Рябинин возник в гримерке совершенно внезапно, заставив Игната вздрогнуть. Хорошо хоть занимавший столик рядом Сметанин умотал к своей драгоценной Юленьке — целовать Принцессе ручки и уверять, что Сара Бернар, глядя на нее, просто умерла бы от профессиональной зависти. Иначе быть бы ему свидетелем совсем небратских объятий двух изголодавшихся друг по другу мужиков: случались в жизни моменты, когда Игнат абсолютно не умел держать себя в руках. Или не хотел, что, в сущности, одно и то же. Правда, ожидать подобного же безрассудства от всегда спокойного и внешне даже холодного Рябинина было бы странно, однако вот поди ж ты! — Ты сумасшедший! Почему не предупредил, что придешь? — Ве-ечер свободный выдался. Вне-езапно. И-и ты же н-на «Отелло» п-приходил. Губы у Андрея были такими — не оторваться! — А цветы? Ты нынче совсем шаблон порвал — в клочья! Кто же дарит цветы Ученику охотника?! — К-кому хочу, т-тому д-дарю. И т-ты п-прекрасно сыграл. Игнат счастливо вздохнул и уткнулся сияющим лицом в твердое рябининское плечо. Так бы стоял и стоял вечно… — Хочу обратно в детство, — пожаловался Игнат. — Ходить на елки в качестве зрителя, ждать подарки от Деда Мороза и есть мороженое, сидя в сугробе. А еще, — добавил он мечтательно, — каникулы. Четыре раза в год. — Т-тяжела и н-неказиста жизнь российского а-артиста, — серьезно откликнулся Андрей, нежно касаясь губами взмокшего виска Игната. — Разделяю, н-но п-помочь н-ничем н-не могу. Я н-не Дед М-мороз. — Ну, я — как раз он. А толку-то? Но хотя бы мороженое в новогоднюю ночь мы с тобой заслужили? — В сугробе? — смешливо фыркнул Андрей. Игнат обожал, когда тот находился в подобном состоянии — светлом и легком. Ради того, чтобы Рябинин смотрел на тебя тепло и расслабленно и улыбался уголками гордого рта, можно было до боя курантов отыграть еще парочку-другую спектаклей. Даже в виде третьего лебедя в пятом ряду. — Зачем в сугробе? Можно у тебя. Или у меня. Магазины ведь пока работают? — М-магазины работают. И-игнат, т-ты д-действительно хочешь встречать Н-новый год… со-о мной? Игнат помрачнел и отстранился. Вот дурак! С чего он взял, будто Андрей решит праздновать именно с ним? У Андрея, между прочим, своя семья имеется. Не все же родители, как матушка Игната, норовят слинять на всю ночь с развеселой компанией коллег в дорогой и пафосный клуб? Наверняка Виталий Петрович уже приготовил что-нибудь вкусное, нарядил елку и положил под нее завернутый в яркую бумагу подарок. За столько лет у любящих друг друга людей просто обязаны были образоваться те самые волшебные праздничные ритуалы — только для них двоих… А у самого Игната даже елки дома не имелось. Вот это называется: закрутился. Ну и обсудить совместные планы можно было бы пораньше. А они после того поцелуя в машине даже и не созванивались толком, ограничиваясь перепиской в Ватсапе: «Привет! Как дела?» — «Ничего идут дела, голова пока цела! А у тебя?» — «Пытаюсь выжить». И никаких тебе сентиментальных «люблю», «скучаю», «всегда твой»… И да, предновогодняя запарка оказалась прекрасным поводом чуток остановиться и подумать над внезапно открывшимися перспективами некоего таинственного «вместе». Вроде бы все, как было до сих пор, а вроде бы и нет. Весьма пугающее почему-то состояние. Наверное, не один Игнат был виноват в затянувшемся молчании. Наверное, Андрею тоже требовалось время — переварить и по-настоящему принять происходящее между ними. Наверное. Но… Сейчас хотелось каким-нибудь чудом (обыкновенным) оторвать себя от Рябинина и немного побиться лбом о дверной косяк, заставляя поплывшие мозги встать на место. И чтобы этот… Яго не смотрел так понимающе. — Хочу. У тебя планы? Прости, надо было раньше. — И-идиот! — насмешливо пропел, возвращая ему его же собственное обращение на той, занесенной сугробами, стоянке, Андрей. — И-идиотский идиот, вот ты кто. Как будто н-надо спрашивать! — Ой, а что это вы тут делае… — мгновенно оценил обстановку на полном ходу ворвавшийся в гримерку Сметанин: и охапку солнечных хризантем, которых никто и никогда в здравом уме и твердой памяти не станет дарить Ученику охотника, и застывших слишком близко друг к другу Игната и Андрея, и, наверное, просто неприлично счастливое выражение на их лицах. Рябинин вопросительно (выразительно!) выгнул бровь. Игнат философски пожал плечами. Оправдываться и сочинять демоверсию событий не было ни желания, ни сил. — П-подожду внизу, — уронил Андрей самым нейтральным тоном и исчез. — А я и не знал, что Рябинин был на спектакле, — озадаченно пробормотал ему вслед Сметанин. — Вы дружите, что ли? А цветы откуда? — От верблюда. А с Андрюхой мы вместе иногда водку пьянствуем и безобразия нарушаем. — Объяснение, придуманное Сметаниным, оказалось не хуже прочих. И уж куда лучше правды, которую ни один из них пока не был готов озвучивать потрясенной общественности. — Вот как с тобой, — добавил на всякий случай Игнат, придирчиво оглядывая себя в зеркале на предмет пропущенных участков грима. Вроде бы все выглядело вполне приемлемо, если не считать нездоровой бледности и кругов под глазами — на зависть всем пандам мира. Ну, ничего. Стоит только совсем чуть-чуть поспать… — У тебя завтра с утра что-нибудь есть? — словно прочитав его мысли, уже перескочил на другое Сметанин, очевидно вполне удовлетворенный сложившейся в голове картинкой. Легкий человек — Серега! Конечно, ежели все же захочет запустить в дружный коллектив сплетню, ничто его не удержит. Хотя вроде бы раньше в сплетнях замечен не был… — Господь миловал. Только второго. — Игнат сгреб в охапку костюм вместе с обувью, закинул за плечо ружье и пошел сдаваться реквизиторам. Раньше он обязательно задержался бы с труппой, чтобы потрепаться, выпуская наружу скопившуюся усталость, пожелать всем самого-самого в новом году, может, даже дерябнуть шампусика — чисто символически, но… Внизу его ждал Андрей. И, похоже, все-таки праздник?***
Рябининское расплывчатое «внизу» оказалось «возле машины». Игнат улыбнулся — Андрей выглядел, как персонаж известного новогоднего фильма: «Пить надо меньше, надо меньше пить». Подпрыгивал, притопывал ногами, хлопал себя руками по плечам, тер варежками уши в тщетной попытке согреться. Игнату тут же стало неловко за то, что собирался так долго. Но быстрее не получалось: пока сдашь костюм и реквизит, пока выслушаешь (недолгие, и на том спасибо) комментарии Главного, пока со всеми остальными обнимешься-поцелуешься, отбарабанишь, стараясь казаться искрометным и нестандартным, привычные новогодние пожелания и поздравления, выслушаешь в ответ то же самое в самых разнообразных вариантах… — Замерз? Андрей решительно помотал головой: — Н-н-нет. Игнату показалось, что к уже привычному заиканию добавился явственный перестук зубов. — Быстро в машину, супергерой хренов! Нельзя было в театре подождать? Хотя бы в вестибюле? — Н-н-нельзя. За-аметили бы. Последнее замечание почему-то одновременно и тронуло, и взбесило. Тронула, понятное дело, забота о его, Игната, моральном облике, а взбесила… Вероятно, необходимость скрывать и прятаться. У них с Андреем еще и не было толком-то ничего, а уже ведут себя как преступники: пароли, явки, тайные, будто бы случайные встречи. «Не было — так будет! — решительно подумал он, включая печку. — И никаких больше «явок и паролей». Вместе и вместе. Если… конечно, Андрей захочет». Собственно, эта мысль так и крутилась у него в голове всю дорогу: а чего на самом деле хочет Андрей? Вон, пришел, цветы принес… Ромео. Целовался осознанно — с полной самоотдачей. Руку Игната со своей коленки не убирает, улыбается тихо чему-то в тесном полумраке машинного салона. Похоже, отогрелся наконец, вроде бы губы уже не синие… Пришлось решительно тормознуть понесшееся было вскачь воображение. В последнее время все, что касалось Андрея Рябинина, вызывало внутри чересчур бурную реакцию. И ему не хотелось, чтобы очередной импульсивный поступок свел на нет то, что было достигнуто осторожным, неторопливым движением друг к другу. Не то чтобы он отрицал саму идею близости, но… не в машине же в первый раз, правда? — Т-ты слишком д-долго молчишь. И сли-ишком выразительно. — Я не приготовил тебе подарка. Андрей дернул плечом: — Я т-тоже. Разве в э-этом д-дело? — А оливье у тебя есть? Я бы сейчас тазик навернул. — Оливье н-нет. К-креветки с а-ананасами. Б-будешь? — Я нынче даже вареную картошку на постном масле сожру и добавки стану клянчить. А уж креветки… Он старательно заполнял время поездки пустой болтовней, чтобы не думать о том, что у них впереди целая ночь. Ночь, когда можно не спать. Когда можно… Рядом глубоко вздохнул Андрей и словно сполз по сидению, будто бы ненароком пряча нос и щеки в складках серого мохнатого шарфа. — Эй, ты чего? Меньше всего он, конечно, рассчитывал на честный ответ. Но это же был чертов Рябинин!.. — Б-боюсь. — Меня? — Д-да. Игнат чуть руль из рук не выпустил. Здрасьте, приехали! При таком раскладе впору не в постель человека укладывать, а довезти его до дома и распрощаться на веки вечные. — И-и себя. И-и… вообще. Как раз про «вообще» можно было и не объяснять. При имеющемся у Андрея, с позволения сказать, опыте. Игнат потряс головой. Вот ведь… напугал! — Да я тоже, если честно, в раздрае. Но… делать-то что? Довезти тебя до места назначения и свалить? А ты… останешься? Андрей посмотрел на него поверх шарфа встревоженными глазами. Ну точно — черепаха в панцире! — Т-ты хочешь сва-алить? — Не хочу. — Тогда останься. Последнее прозвучало твердо и очень уверенно — без малейшего намека на ставшее уже привычным заикание. Игнат улыбнулся. В общем-то, он и не планировал сбегать. Так, почву прощупывал, чтобы никаких больше неясностей. Машин на улице почти не было. В небо то и дело с грохотом взмывали салюты. И что? И правильно! Кто празднику рад, тот речи Президента не ждет. — Так будем в магазин заезжать? За мороженым? Или оставим на завтра? — А м-можно н-на завтра? Что-то я… Сразу представилось, как они с Андреем первого числа по совершенно пустым улицам идут в магазин за мороженым. А потом едят его в сугробе. Или у Андрея дома. Или где угодно, главное, что вместе. И в этом их «вместе» уже не будет ни страха, ни недоверия. — Решено: обойдемся нынче без мороженого. «Пежошечка» плавно притормозила перед особняком купца Рябинина. Игнат вдруг вспомнил: — Слушай, а этот дом… Он вправду твоим предкам принадлежал, или так, совпадение? Круто, наверное, жить в доме имени себя. Очевидно успокоенный предыдущим разговором Андрей уже вынырнул из своего шарфа и вполне жизнерадостно созерцал окрестности. — П-предки. П-прадед. Или п-пра-пра?.. П-путаюсь. Когда родителей н-не стало… Г-государство, — произнес он почти с отвращением, — п-претендовало. П-памятник же. А я… в д-д-де-е-е… Игнат вздохнул, слушая мучительное заикание. Опять он по больному! — Ясно. В детдом. Отобрать — легче легкого. Только что-то у них не срослось? — П-папа. Он еще был п-просто у-у-учителем, н-но адвоката н-нашел. Хорошего. — Отличный мужик твой отец! Повезло. Глаза Андрея снова сделались грустными. Да что же это с ним — как не ляпнешь, все не то! Тема-то вроде бы вполне безобидная: отец, торжество справедливости, дом отвоеван у нехороших людей. Чего, спрашивается, грустить? — Он ведь т-тебе н-не сказал? У н-него т-тогда жена б-была. Игнат почувствовал, что его ждет очередная порция драмы, из которой была, как выяснилось, буквально слеплена рябининская жизнь, но сопротивляться разговору не стал. В конце концов, близость — это ведь не только про постель. — А почему «была»? Умерла? — У-ушла. Из-за м-меня. — Да ладно! — не поверил Игнат. — Как это — из-за тебя? — Они ребенка хотели, — с какой-то мрачной решимостью отозвался Андрей. — Своих н-не было. Собрались у-усыновить. — Ну и усыновили. В чем трагедия-то? — Они м-маленького хотели. А н-не… «…проблемного мальчика-подростка с изломанной психикой и нетрадиционной сексуальной ориентацией» осталось неозвученным, но Игнат услышал. — Да ну! Так не бывает! — Она сна-ачала согласилась, — произнес Андрей почти с ненавистью. — Д-документы п-подписала. Н-нормальная, п-понимаешь, т-тетка. А п-потом сказала: «Не могу. Выбирай: или он, или я!» — последнюю фразу он выдал без малейшего намека на заикание истерично-изломанным тоном уверенной в себе и явно красивой, но недоброй женщины, и Игнат в который раз не смог не восхититься его актерским даром, легко и небрежно преодолевающим любые преграды. — И твой отец?.. — Выбрал. К-как видишь. Он… любил ее очень. Д-до сих пор любит. Н-ну… мне кажется. — Он отвернулся, зачем-то потер щеку рукой в синей вязаной варежке. Это был настолько детский беззащитный жест, что Игнату пришлось сглотнуть вставший поперек горла острый ледяной осколок. Ч-черт! — Она б-была красивая. И п-папа говорит, что д-добрая. Н-но я н-не верю. — И правильно не веришь. И что с ней теперь? Они с твоим отцом видятся? — И-иногда. Она замуж в-вышла. Д-девочку родила. П-пойдем? Х-холодно. Действительно: увлекшись разговором, Игнат уже давно выключил мотор, и салон медленно, но неумолимо наполняла безжалостная предновогодняя стужа. — Конечно, идем. Наверное, следовало пошутить, процитировать что-нибудь в тему из мировой драматургии, короче, как-то взбодриться, но он не смог. Первым салон покинул Андрей — побежал открывать дверь, Игнату осталось только двинуться следом, не забыв прихватить с заднего сидения букет желтых хризантем. С дверным замком Рябинин возился долго, чертыхаясь, и шепотом проклиная непокорную конструкцию. Наконец, от какого-то особо энергичного тычка плечом что-то щелкнуло, и старая двустворчатая дверь нехотя подалась, пропуская их в вожделенное тепло. Блаженно чувствуя, как холод покидает тело, Игнат смотрел на Андрея. Тот раздевался медленно, не торопясь, с какой-то нарочитой педантичностью: аккуратно свернул шарф и положил его на полку в стоящем в коридоре еще дореволюционном шифоньере, рядом пристроил кепку из серебристого меха нерпы, повесил на плечики дубленку, перед этим старательно расправив завернувшийся внутрь обшлаг, выровнял на придверном коврике испачканную в снегу обувь, зачем-то протер рукавом своего явно дорогого джемпера мутное от времени зеркало на дверце шкафа, кончиками пальцев проверил наличие пыли на завитках резной «короны». — Можно, кстати, заодно уборочку во всем доме провернуть, — кротким голосом подсказал Игнат. — А то вдруг что-то да не соответствует твоим высоким идеалам. А я помогу. До Нового года как раз успеем. Словно очнувшись, Андрей взглянул на дело рук своих и смешливо фыркнул. — П-понимаешь, за-адумался. — Понимаю. — Игнат разделся, поискал глазами тапочки (у Андрея с этим было строго), обулся и пошлепал следом за хозяином на кухню. — Андрюш, ты не нервничай. Все будет ровно так, как ты захочешь. — Он вспомнил древнюю песенку, которую иногда, под настроение, напевала матушка, и томно промурлыкал, хлопая ресницами, точно престарелая эстрадная дива: — Бу-удет все, как ты захочешь! Будет мир у ног твоих!.. Рябинин улыбнулся в ответ и ощутимо расслабился. — У-ужин? Игнат заглянул в телефон: — В десять-то? Скоро уже шампанское открывать. У тебя, кстати, есть шампанское? — Н-нет. Или да? Н-не помню. — Проверь! — серьезно велел Игнат. — Вообще, конечно, можно обойтись и вовсе без алкоголя, но лично я стараюсь по возможности чтить традиции. Андрей ушел в гостиную — рыться в серванте и думать свои загадочные думы, а Игнат с удовольствием прижал руки к тяжелой старинной, покрытой серебрянкой чугунной батарее. За что, в том числе, Игнат любил рябининское обиталище, так это за тепло — здесь он никогда не мерз. Словно, в отличие от плохонькой панельки самого Игната, старый дом, как пионер, всегда был готов к наступлению очередного (и совершенно неизбежного) Ледникового периода: весь мир покроется толщей снега, а под защитой деревянных стен можно будет пересидеть катаклизм в жарком уюте. Ну а нынче… Что-то подсказывало: ужинать они сядут совсем нескоро, хорошо, если до боя курантов успеют. Слишком долго не было Андрея, а в ванной, будто водопад, журчала и журчала вода. Представив обнаженного Андрея под водопадом, Игнат сглотнул. Похоже, пути назад у него сегодня нет. Глядишь, и согретые руки можно будет приложить… к делу. То есть к телу. Главное — не облажаться. Стараясь хотя бы выглядеть спокойным, не торопясь (хотя перед кем он тут, в практически пустом доме, лицедействует?), Игнат прошел в гостиную. На большом овальном, накрытом белоснежной скатертью столе стояла бутылка шампанского. Ох и здоров же, оказывается, врать товарищ Рябинин! «Не помню». Чтобы унять припадочное сердцебиение, Игнат принялся медленно сервировать стол, попутно изучая содержимое явно являющегося ровесником древнего гардероба серванта: хрустальные бокалы, белые тарелки с золотой каймой, потемневшие от времени мельхиоровые приборы. Даже льняные, чуть вылинявшие от многочисленных стирок красные салфетки обнаружились в одном из ящиков. Ну, почему бы и нет? Пригодится. Зато свечей у Андрея в хозяйстве не водилось. Ну и хрен с ними. А вот эта штука зачем? Игнат как раз внимательно разглядывал некую посудину с вытянутым носиком (соусник?), когда в комнату, неслышно ступая, вошел Андрей. Первой мыслью Игната было: «А чего сам без тапочек?», а второй: «Ёб твою мать!» Потому что на Рябинине отсутствовали не только тапочки, но и любая одежда — в принципе. Не было даже традиционного для подобных сцен обернутого вокруг бедер полотенца. Игнат почувствовал, как огненный жар заливает его от макушки до пят, а потом уступает место волне антарктического холода. Это совершенно не было похоже на тот холод, который он ощутил, еще сидя в машине. Нет, сейчас он просто весь, целиком, превратился в сплошную хрупкую глыбу льда. Если Андрею придет в голову ткнуть в него пальцем — рассыплется на куски, разлетится вдребезги: не соберешь, не склеишь. К счастью или несчастью, Андрей вовсе не думал о том, чтобы касаться Игната, слишком уж был сосредоточен на своих ощущениях и глубинных комплексах. Стоял, неподвижный, бледный, и чего-то ждал, прикусив губу. «Он ждет моей реакции», — отстраненно подумал Игнат и подошел ближе, почти вплотную. Так можно было смотреть Андрею в глаза и не смотреть на все остальное. А в глазах… В серых прозрачных глазах напротив метался ужас. Ужас… и что-то еще. Игнат, в силу своего ремесла всегда достаточно чуткий к проявлению чужих эмоций, отчетливо видел, как хочется Андрею опустить или закрыть в этот миг глаза, а может, просто сбежать куда-нибудь подальше — от этой комнаты, от праздничного стола с пошлой бутылкой шампанского посредине, а главное — от Игната Тверитина, его главной боли и наваждения. Ну и конечно, одеться. Нацепить на себя чистое белье, строгий костюм-тройку, облачиться в тяжелые латы, спрятаться в привычную раковину. Но он стоял и смотрел Игнату в глаза — и не отводил взгляда. — И-игнат? Самым простым выходом в этой ситуации мог бы стать поцелуй — самым обыденным, логически оправданным. Любой режиссер в подобную сцену именно поцелуй бы и вписал и сам же себе процитировал бессмертное: «Верю!» А Игнат не посмел. Потому что сколько бы ни вела его по самому простому пути впитавшаяся за годы пребывания на сцене в плоть и кровь актерская моторика, здесь и сейчас требовалось что-то другое. Игнат сделал шаг назад и медленно опустил глаза. Впрочем, мог бы и не опускать: то, что он успел мгновенно увидеть и прочувствовать в краткий миг, когда Андрей вошел в комнату, никуда не делось. Всю нижнюю часть молочно-белого, длинного и узкого, совершенно прекрасного рябининского тела: живот, нежную кожу бедер и чисто выбритый пах — покрывали маленькие круглые розовые шрамы, следы затушенных сигарет. «Они тушили об него сигареты. Чтобы на мужиков больше не вставало». У него и не стояло. Вообще никак. Да и плевать. Эта история оказалась вовсе не про похоть или желание. Не про секс, а про смелость. Просто потрясающую смелость и силу духа. Игнат на миг опустил веки. Весь мир, вся его личная Вселенная вдруг сузились до одного лишь Андрея Рябинина, огромного и холодного зимнего неба, покрытого созвездиями оставленных сигаретами шрамов. И чтобы не заблудиться и не сдохнуть в одиночестве существовал, по правде сказать, только один-единственный выход — следовало прочитать эту карту, познать ее, выучить наизусть глазами, руками и губами, впечатать ее в себя, присвоить — если все получится, если повезет, навсегда. Колени подогнулись сами собой, и пол обнаружился подозрительно близко. В тот момент, когда губы коснулись первого шрама — совсем высоко, почти под ребрами — ему послышался тихий звук: не то полувздох, не то полустон. А еще Игнату казалось, что он губами ощущает биение пульса в тонких ниточках вен, которыми, точно окно — изморозью, было оплетено бледное тело Андрея Рябинина. Хотя, вполне возможно, это бился и просился наружу — через губы — его собственный бешеный пульс. По мере того, как поцелуи спускались все ниже и ниже, тело под их прикосновениями постепенно утрачивало первоначальные бледность и холод, наливалось теплом, трогательно розовело. Теперь Игнат наверняка знал, что чувствовал сумасшедший скульптор Пигмалион, державший в руках оживленную его молитвами статую. Андрей снова издал стон — на сей раз вполне явственный и ощутимый — и совершенно по-детски закрыл лицо руками. Игнат прервал цепочку поцелуев и, бросив короткий взгляд на доказательство очевидного и полного рябининского неравнодушия, сказал: — Андрюш, пойдем в спальню, а? В первый раз лучше все-таки не на диване. Не отнимая рук от лица, Андрей переступил босыми ногами и почти шепотом уронил: — У-уверен, что п-первый? М-может, у ме-еня уже д-десятый? Т-там, в п-подвале… В голове гулко качнулся колокол. «Было или не было? Плевать! Все равно первый». — Врушка, — отозвался Игнат, осторожно прихватывая кожу у него на бедре рядом с очередной выпуклой «звездочкой». — Но меня тебе не обмануть. Пойдем. Словно мгновенно приняв окончательное и бесповоротное решение, Андрей отнял руки от лица и коротким движением вздернул Игната из коленопреклоненной позы к себе, наверх. Поцелуй вышел предвкушающим и обещающим. В спальню, на второй этаж, они поднимались, не размыкая рук и губ, и только чудом при таком способе передвижения не навернулись и не сломали шаткие перила, а старая лестница одобрительно скрипела под их шагами. — Восхождение на Эверест, — выдохнул Игнат, когда они все-таки достигли пункта назначения и, нелепо перепутавшись ногами, упали на кровать, оказавшуюся внезапно спасительно близко. Похоже, он зря открыл рот, потому что при первых же звуках его голоса Андрей вспомнил, что надо стесняться и, извернувшись, откатился к самому краю кровати, изо всех сил вцепившись пальцами в покрывало. Игнат сразу же почувствовал себя мерзким соблазнителем и насильником, но потом вспомнил предысторию их отношений и успокоился. Все идет… путем. Не сказать чтобы правильным, зато вполне закономерным. Медленно. Не торопясь. В конце концов, они уже находятся в постели, а голый Андрей, свернувшийся на краю в позе зародыша и снова спрятавший лицо, всего несколько минут назад вздрагивал в его объятиях совсем не от страха. Игнат растянулся рядом с ним и осторожно тронул напрягшееся под прикосновением плечо. — Андрюша, посмотри на меня. Ну? Это же всего лишь я. Не оборачиваясь, Андрей помотал головой. — Андрюша, посмотри на меня! Чего ты сейчас боишься? Ответ прозвучал обреченно и глухо: — Б-боли. — Я не сделаю тебе больно, — пообещал Игнат. — Никогда. Короткий вздох, похожий на всхлип, практически разорвал ему сердце. «Самая странная любовная сцена всех времен и народов… — с грустной иронией подумал он. — Режиссер — говно! Сценариста — на мыло». Из бледного клубка, в который превратилось тело Андрея, показалась рука и решительно ткнула в сторону стоящего у стены комода: — Т-там. — Что — там? — Г-галстуки. — Считаешь, только этой детали нам не хватает, чтобы выглядеть настоящими денди? — П-привязать. Т-тут можно. Я п-проверял. Игнат окинул взглядом кованое изголовье старинной кровати. И впрямь — можно. Ежели вы, конечно, любитель легкого связывания и прочего доминирования в постели. К сожалению, его подобные игрища всю жизнь оставляли глубоко равнодушным. А Андрея, выходит, нет? — Ты этого действительно хочешь? Честно-честно? Вопрос прозвучал по-дурацки. Детский сад какой-то, а не бдсм-сессия! Однако именно он заставил Андрея все-таки выбраться из своего кокона и развернуться к Игнату лицом. И ответить очень искренне и серьезно: — Т-тебе лучше п-привязать м-меня. Н-ну… Чтобы н-не у-убежал. Игнат аж забыл как дышать. Потом пропихнул сквозь стиснутое судорогой горло: — Намекаешь, что тщательно зафиксированный партнер в предварительных ласках не нуждается? Андрюша, если ты не заметил: я — не они, и мы не в подвале. — П-прости. Наверное, следовало обидеться. Может, даже гордо хлопнуть дверью. Когда тебе практически посреди горячей (ну-у… почти) постельной сцены и вдруг… такое! Кого-кого, а садиста-насильника Игнату до сей поры играть не доводилось. Хотелось надеяться, что абсолютно не его типаж. Игнат окинул взглядом комнату, тонущую в ночном, расцвеченном огнями крошечной серебристой елочки на окне сумраке, и, обнаружив на стуле в углу аккуратно сложенный плед, старательно накрыл им мелко подрагивающего Андрея. Неважно, била того дрожь от холода или от переживаний, но явно согревать его сейчас собственным телом было не самой удачной затеей. А плед худо-бедно с задачей справлялся. Теперь следовало собраться с духом и начать уже вменяемо формулировать, пока Рябинин не задохнулся в своем непрекращающемся кошмаре. — Андрюша, ты меня боишься? — Н-нет. Я б-боюсь бо-оли. — А если боли не будет? Андрей закутался в плед почти целиком, и из-под мохнатой бахромы виднелись только его влажно поблескивающие подступившими слезами глаза. Сначала он молчал, а потом до Игната донесся тихий вздох: — Сам-то веришь? Игнат вздохнул в ответ: — Слушай, ты бы хоть форумы почитал, прежде чем разводить панику. — Я п-почитал. Ну что с ним делать?! — Существует куча разных техник. Можно же вообще обойтись без проникновения. Или я буду снизу — мне без разницы. — Тогда б-больно б-будет тебе. Н-нет. Наверное, тут требовался психолог. Или психотерапевт. Как на грех, у Игната, при всех его довольно обширных знакомствах, именно психотерапевта, которого можно выдернуть из-за праздничного стола посреди новогодней ночи, и не имелось. Никакого не имелось. А значит, придется самому… — Ладно, — сказал он и направился к двери. — У-уходишь? — голос Андрея из пледа звучал тускло и безжизненно. — За реквизитом пошел. Раз не получилось трахнуться по-быстрому, сделаем все правильно. Стану петь тебе серенады. — К-ка-акие серенады? — Про любовь. «Иногда мне кажется, что ты будешь шутить даже на адской сковородке…» Ну… вот. Сковородочку заказывали? Содранная с декоративного столика в углу прихожей древняя вязанная крючком квадратная скатерть превратилась в цыганскую шаль. Игнат накинул ее на правое плечо, потом — на левое, покрутился перед мутным зеркалом так и эдак, потом махнул рукой — оставлять Андрея надолго наедине с его горькими думами явно не следовало. — Ну, с богом! Эй, чавалэ! Когда он вернулся в спальню, Андрей уже не лежал, а сидел на кровати и пристально смотрел на дверь. Боялся, что Игнат и вправду сбежит? Наивный! Семь летящих коней, семь рокочущих звуков гортанных, Семь взбесившихся струн, сладкой болью звеня, разбудите, зажгите, взорвите гитару! Я боюсь — он не любит меня. Этой красивой цыганской песне на стихи советского поэта Григория Поженяна его научила одна старая актриса, когда он только пришел в театр. Просто во время очередного театрального капустника она вдруг решила тряхнуть стариной, и ей потребовался партнер. Молоденький темноглазый и вихрастый Игнат отлично подошел на роль коварного возлюбленного, пусть и выступал в той сценке, скорее, в роли мебели. Но песню выучил. Никогда не пел ее прилюдно — почему-то стеснялся, а вот наедине с собой — пел. Взвилась на вскинутых к потолку руках, и упала на пол цыганская шаль, зазвучал по нарастающей рокот гитарных струн. И хотя, конечно, никакой гитары у Игната в руках не было (да и играть он не умел), слышал музыку не только он, но и напряженно застывший на кровати под сползшим с плеч пледом Андрей Рябинин. Деревянный петух никого не разбудит. Пусть уводят сестру, пусть угонят коня. Тех ночей не боюсь я, которых не будет, я боюсь… он не любит меня! Допев, Игнат сел на пол и устало положил голову на край постели. День сегодня вышел ужасно долгим. С кровати донеслось: — Это в-ведь женская… п-песня… Игнат поднял глаза: Андрей нервно обкусывал ногти на правой руке. Это было настолько не похоже на его обычный, всегда сдержанный и даже холодноватый образ, что, пожалуй, пугало. Хотя куда еще сильнее пугать! Заметив взгляд Игната, Андрей скривился: — Д-дурная п-привычка. С и-интерната. Отучался д-долго. Т-теперь — т-только к-когда нервничаю. — Чего нервничаешь? — Сам д-догадайся… — Андрей скосил глаза на руку Игната, успевшую за время разговора как-то незаметно угнездиться на его выбившемся из-под пледа колене. Игнат руку убирать не стал. Напротив — слегка шевельнул пальцами, обозначив поглаживание. Андрей демонстративно отвернулся к мигающей елке. — Песня, конечно, женская. И в спектакле ее поет женщина, — как ни в чем не бывало продолжил разговор Игнат. — Но в стихах, сам знаешь, многое зависит от контекста. Андрей молча кивнул. Он вообще, если получалось, предпочитал обходиться без слов. — Так что сегодня… сегодня она мужская. Ну вот. Он это сказал. Осталось дождаться реакции Андрея. Поймет ли? Захочет ли понять? Тугодумом, несмотря на некоторую молчаливость, он никогда не был. — И… чего же т-ты б-боишься… в т-текущем к-контексте? Глаза Андрея внезапно оказались совсем близко. Игнат напряженно сглотнул. Почему-то стало тяжело дышать. А ведь он готовился. Не один раз прокрутил в голове сценарий. Песню старую с антресолей памяти извлек. — Я боюсь… он не любит меня. Прозвучало не как цитата. Во всяком случае, Игнат очень на это надеялся. Очень-очень надеялся. Что там еще совсем недавно выплевывал в его сторону Руслан? «Ты ничего не понимаешь в любви?!» Ну… он собирался попытаться. Андрей коротко и как-то робко коснулся губами его шеи возле уха (точно перышком пощекотал) и тихо сказал: — П-попробуем еще раз? — Погоди, дай я хоть штаны-то сниму! Ему милостиво позволили снять не только штаны, но и всю остальную одежду тоже, после чего они попробовали еще раз. И еще. И еще. И все у них получилось как надо. И никому не было больно. Наверное, на улице продолжали взрываться салюты. Наверное, где-то вовне громко играла музыка. Наверное, мимо окон слонялись туда-сюда веселые и пьяные компании. Игнат с Андреем слышали и видели лишь друг друга. А Новый год? Новый год наступил. Вроде бы. Но они этого не заметили.
