9
15 августа 2022 г., 10:44
9
***
— И-игнат! Голос Андрея звучал неправильно. Нет, само присутствие Андрея у Игната во сне сомнений не вызывало: если тебе снится продолжение минувшей ночи со всеми ее горячими подробностями, то партнер там присутствовать непременно должен. А еще он должен шипеть, стонать и даже коротко, но крайне выразительно вскрикивать. И протяжно звать по имени, почему нет? Но… не так. Игнат заворочался, пытаясь вернуть ускользающее полувоспоминание-полусон. Рука двинулась к паху. Еще бы чуть-чуть… — И-и-игнат! Т-тебе звонят! Кой черт кого-то понесло звонить со сранья первого числа?! Он, между прочим, отлично помнил, что перед тем, как двинуться на второй заход, поставил телефон на беззвучку. С этих… родственников, друзей и знакомых станется ведь начать поздравлять с наступившим и обломать весь кайф. Ну какие могут быть поздравления, когда Андрей, только что сладко кончивший Игнату в рот, лежит, раскинувшись на до сих пор не расправленной постели, и дышит так, будто сей момент пробежал рекордную олимпийскую стометровку, и, кажется, уже вполне готов к продолжению? — И-игнат! Звонят. Игнат нехотя открыл глаза. Игнорировать телефон он мог бы хоть до скончания века, а вот поступить подобным образом с Андреем после минувшей ночи было бы форменным свинством. Особенно, когда тот сидит рядом в позе лотоса, небрежно скрестив ноги, точно индийский йог, расслабленный, абсолютно довольный жизнью и улыбается слегка распухшими после бесконечных ночных поцелуев губами. «Мой!» — И-игнат! Он уже п-полчаса ми-игает. М-мама. Мама? Игнат посмотрел на часы. Девять. Вот те на! Чтобы матушка, даже в будние дни обзывавшая полдень ранним утром, подорвалась в такую рань первого января после бурного загула в клубе? Вздохнув, он забрал у Андрея телефон, не отказав себе в удовольствии по пути слегка прикусить обнаженное бледное плечо. — К-крокодил, — улыбнулся в ответ Андрей. — Звони д-давай. Игнат не без самодовольства отметил, что за эту ночь тот словно бы сбросил десять лет, став совершенно неприлично юным и свободным, точно светящимся изнутри. Звонить никуда не хотелось. Хотелось опрокинуть Андрея на кровать и начать с того места, где остановились ночью, когда их обоих буквально на середине поцелуя вырубил сон. — Мамуля? С Новым! Всего самого-самого! Ты звонила? — Игнаша, ты только не пугайся! Я в больнице. — Игнат едва не выронил телефон. — Представляешь, выходили из клуба, поскользнулась на ступеньках… Короче, как в кино: «упал, очнулся — гипс». Перелом шейки бедра. Игнат помотал головой, стараясь не дать воли чересчур буйному воображению. — Это… серьезно? — Ну-у, — голос матушки утратил определенную долю явно наигранного оптимизма, но продолжал транслировать всегдашнюю уверенность, что светлое будущее — не за горами, — говорят, недельки на две. — У них тут с такими травмами — толпа. Зашиваются. Операцию сделают, аппарат поставят, реабилитацию проведут — и выпишут. Ты не мог бы привезти из дома вещи? Понимаю, что сегодня праздник, и у тебя, наверное, были другие планы… — Мам, какие к едрене фене планы?! Сейчас приеду. Ты мне список кинь, чего из дома захватить, а то я сам… Накулемесю всякого… И номер палаты, куда нести. Андрей смотрел вопросительно. Хотя, конечно, какие еще вопросы? И так все понятно. — С Новым годом, с новым, блядь, счастьем… — сказал Игнат, когда экран потух. Фривольные мысли, одолевавшие его всего несколько минут назад, исчезли, будто их и не было. — Андрюша, прости, но я, кажется, побежал. — Сначала — д-душ, п-потом — завтрак. Со вчерашнего д-дня н-не ели. П-потом вместе п-поедем. К-куда тебе в та-аком раздрае за-а руль? «Тоже мне! В раздрае. Что еще за раздрай?!» — хотел возмутиться Игнат, но спорить уже оказалось не с кем: Андрей как был — голышом — умчался в душ первым, только ступеньки под его босыми пятками откликнулись барабанной дробью. Через пятнадцать минут они с хозяином дома, умытые и одетые, сидели за столом и запивали креветки с ананасами и бутерброды с красной рыбой адским черным кофе — все-таки поспать в эту ночь им удалось преступно мало. И вот тут уже Игнат вынужден был согласиться с первоначальным утверждением Андрея: сколько бы он ни хорохорился, притворяясь спокойным, руки тряслись, точно у алкаша после недельного запоя, то и дело норовя выплеснуть обжигающий напиток на стол. Натуральный раздрай во всей его раздрайской красе. Будучи сам человеком абсолютно здоровым (сезонные простуды и прочий грипп, а также всесезонное похмелье — не в счет), Игнат панически боялся больниц. В его воображении, регулярно подпитываемом прочитанными книгами или просмотренными фильмами, больница являлась местом, куда люди уходили умирать. А мама… Мама должна жить вечно. К тому же девизом ее жизни было «Слоны умирают, потому что ложатся. Вперед и только вперед!». Температура под тридцать восемь? А как же билеты в театр? А открытие модной андеграундной выставки? На том свете отлежимся! В детстве Игнат был совершенно убежден, что знаменитую Свободу на баррикадах писали с его мамы. Только мама, разумеется, была гораздо красивее. (И куда приличнее одета.) А тут… она сказала на две недели? Операция? Какой-то аппарат? Звучало так, словно из матушки собирались сделать киборга. Робокопа, ага. Игнат лязгнул зубами. Теплые ладони легли ему на плечи. Он и не заметил, как Андрей подошел сзади. — Всё. Будет. Хорошо. — А вдруг?.. — Всё. Будет. Хорошо. Андрей говорил спокойно и очень уверенно. Собственно, Игнату не осталось ничего другого, кроме как поверить ему.***
— Че-етвертый этаж. Андрей стремительно шел вперед, точно какой-нибудь Индиана Джонс, которого неумолимо влечет к себе тайна затерянного ковчега и храма Судьбы; Игнат едва поспевал за ним. Вообще, если бы не Рябинин, они могли бы в больницу и не попасть. Или попасть, но в качестве пациентов, а не посетителей. Потому как Игнат нынче к безаварийному вождению оказался напрочь непригоден: от нервности два раза проскочил на мигающий и один — на красный, попросту проигнорировав светофор. Вот тут Андрей и сказал очень спокойным, надо отдать ему должное, тоном: — Паркуйся! — Зачем это? — попробовал было возмутиться Игнат, но получил в ответ твердое: — За-атем. Т-ты н-на хуй н-невменяемый. Б-будем вызывать та-акси. Наверное, самое сильное впечатление на него произвело то, что Рябинин внезапно легко и непринужденно перешел на русский матерный. Значит, и вправду достало человека. Больше не споря, Игнат полез в «Яндекс». Все время, пока они ждали такси, он донимал Андрея вопросами: — А это надолго? А что если она теперь вообще не сможет ходить? У Бердникова теща вот так же ногу сломала, врачи оперировать отказались — сказали, может не выйти из наркоза. Так она уже пять лет лежачая. Они всю дорогу с пролежнями борются и памперсы ей меняют… Рябинину пришлось даже как следует тряхнуть его за плечо: — Отставить и-истерику! Т-ты чего? У Б-бердникова теще сколько? П-под восемьдесят? И ин-нсульт б-был. И сердце б-больное. А твоей маме? — Сорок восемь в августе отмечали. Инсульт миловал, сердце здоровое. — Н-ну и н-не истери. Все б-будет за-амечательно. Н-никаких п-памперсов. Почему-то Игнат ему поверил. Дома у матушки Андрей отобрал у него телефон с больничным списком и пристально следил за тем, как Игнат собирает вещи, мягко, но решительно вернув назад тонкий шелковый халат и затребовав «что-то, в чем можно ходить по коридору», от себя добавив в рекомендации складной нож и ложку. — А вилку? — удивился Игнат. — Н-не. Вилку н-нельзя. Я на-а этих б-больницах собаку съел. Знаешь, сколько п-провалялся? И книжку… книжку д-добавь. Т-там т-такая тоска! Игнат добавил две, решив, что, коли понадобится, принесет еще. Или купит, наконец, в подарок читалку. Давным-давно нужно было приохотить родительницу к современным методам получения информации! Определенно, два детектива Устиновой ей были, что называется, на один зуб. Сумка в итоге получилась солидной, словно матушка не лежала себе спокойно в больничной палате, а планировала пару недель мотаться по заграничным вояжам: Лондон, Париж, Марокко с заездом в Турин. — Через п-приемку п-пойдем. Вопросов меньше. П-пропуска могут н-не дать. По первости Игнат пытался слабо отбиваться: — Да ладно, я сам. Ты меня внизу подожди. Чего тебе таскаться-то… — Но получил в ответ обиженное: — Т-ты меня стесняешься? Т-ты н-не бойся, я в коридоре п-подожду. Игнат даже замер на середине шага, как аист, не опустив ногу на ступеньку: — Дурак. Чего тебя стесняться? Матушка в восторге будет от возможности с тобой познакомиться. Всю плешь мне «Андрюшей Рябининым» проела. Печется о сыновьем счастье. Выражение лица Андрея в этот момент стоило того, чтобы еще часика полтора-два пробалансировать на одной ноге. — Со-о мной? Со-о мной счастье? — С тобой, — Игнат все-таки утвердился на узкой лестничной ступеньке обеими ногами и на мгновение прижался губами к макушке Рябинина (тот обретался на пару ступенек ниже). — С кем же еще? Андрюш, кончай комплексовать. Хочешь — пойдем вместе, хочешь — посиди внизу, в вестибюле. Андрей решительно кивнул: — С т-тобой. Самое удивительное, что во время этого их разговора по лестнице не прошел ни один человек. Наверное, там, у себя наверху, приглядывающий за ними Санта-Клаус довольно усмехнулся в свою успевшую ему абсолютно смертельно осточертеть за минувшую ночь синтетическую бороду.***
— Рябинин?! Ты пришел сюда с Рябининым?! — Матушка явно собралась радостно рвануть с койки, но в последний момент болезненно скривилась и рухнула обратно. — А почему он все еще в коридоре?! — Сказано это было тоном, каковой гоголевский Городничий использовал, чтобы позвать к себе Ляпкина-Тяпкина. — Стесняется… — изобразил невинную ухмылку Игнат. На самом деле ему было совсем не до улыбок: вид матушки на больничной койке и ее зафиксированной — «Только до операции!» — в гипсе ноги вызывал острое желание тихонько заскулить от подступающего к горлу отчаяния и сбежать в ближайший туалет, постыдно смывать со щек слезы и сопли. А еще лучше — сразу на край земли. — Расческу! Пришлось долго рыться в матушкиной сумке, а потом, держа перед носом родительницы крошечное зеркальце, любоваться, как она пытается превратить во что-то пристойное свои, наверняка перед праздником покрашенные и уложенные в дорогом салоне, а теперь пребывавшие в страшном беспорядке, короткие волосы. — Мамочка, ты прекрасна! Андрей влюбится в тебя и расстанется со мной навсегда. — Комплиментщик! — Матушка сунула зеркальце с расческой под подушку, поправила сбившийся на сторону воротник принесенного среди прочих вещей свободного и уютного домашнего платья. — Зови. — Прием у английской королевы… — пробормотал себе под нос Игнат и двинулся в коридор. Поднимутся или упадут матушкины акции среди соседок по палате после появления в их поле зрения загадочной личности Андрея Рябинина, было неведомо — особенно, если матушка решит в свойственной ей эпатажной манере просветить всех любопытствующих насчет статуса этого прекрасного мужчины в их маленькой семье. Но Игнат, будучи в душе фаталистом, как Печорин, никогда не пытался противиться судьбе. Он, конечно, страшно волновался по поводу первой встречи двух самых близких ему людей. Например, того, что в приступе застенчивости Андрей снова решится надеть уже привычную маску высокомерного мерзавца. Ну… Вероятно, тогда Игнату удастся лицезреть грандиозный поединок двух закаленных жизнью характеров. Рябинин против матушки? Хм… дайте подумать. «Прости, Андрюша, но ты проиграешь». — Д-добрый день. Нет, никаких высокомерных мерзавцев. Уже к середине разговора Игнат оказался близок к тому, чтобы начать смахивать слезы умиления или совсем не дружески тискать сидящего на соседнем стуле Андрея за коленку. Вот как он выглядит, когда хочет кого-то очаровать! Потому что матушка была натурально очарована: улыбалась, смущенно розовела бледными от боли щеками, сыпала цитатами из фильмов ее молодости (Рябинин на удивление лихо их опознавал) и вообще вела себя так, как будто и впрямь вот-вот решится отбить у сына его любовника. Игнат и не думал ревновать (разве что совсем чуть-чуть, понарошку) и почти расстроился, когда аудиенцию у ложа больной королевы прервало появление сурового вида медсестры, собирающейся отвезти матушку на очередной рентген. — Вернувшись домой, я буду лучиться, как Хиросима после бомбардировки. — Тьфу на тебя! Шуточки… — Андрюша, надеюсь, мы будем часто с вами видеться. Очень трудно встретить нынче человека, с которым говоришь на одном языке. «Надо же! — изумился Игнат. — Мне, чтобы начать говорить с ней на одном языке, потребовалось двадцать с лишним лет совместной жизни, а тут — р-раз! — есть контакт!» Андрей галантно склонил в ответ голову, разве что не отвесил изысканный старинный поклон, будто в пьесе Оскара Уайльда: — Н-непременно! — и величественно покинул палату, напоследок четко, почти без заикания, пожелав всем присутствующим скорейшего выздоровления. Матушка и еще пять женщин разных возрастов, включая медсестру, завороженно смотрели ему вслед. — Что из себя представляет этот остео. тьфу, черт!.. синтез? — задумчиво вопросил воздух едва оказавшийся в больничном коридоре Игнат. Надо же, так увлекся наблюдениями за дуэтом матушки и Рябинина, что совсем позабыл уточнить самые насущные вопросы! — Т-тебя за-абанили в Гугле? — буркнул ждавший его у окна Андрей. И куда только делось очарование, которым этот мрачный тип только что буквально фонтанировал? Игнат небрежно приобнял его за ссутулившиеся плечи поверх дурацкого полупрозрачного одноразового халата — получилось вроде бы совсем по-дружески. С некоторых пор казалось, что он может видеть душевные метания Андрея, словно ему демонстрируют их в крошечном театре марионеток. Вот идет человек: прост, как сын американского президента, и изысканен, как наследник английской короны. Улыбается, целует ручку, почти не сбивается в речи, тонко чувствует и отзывается соловьиными трелями, а в его груди, если приоткрыть специальную дверцу, бьется о стены своей вечной темницы скрюченный маленький уродец (или ему кажется, что он уродец?) — шарнирный деревянный человечек, вроде тех, что продаются в ИКЕА: «Что я делаю? Что я несу? На меня нельзя смотреть, со мной нельзя разговаривать, меня нельзя любить: разберутся, поймают, разоблачат, привяжут к позорному столбу на веки вечные, отрекутся, плюнут в лицо — и даже не один, а тысячу раз! — Прижимает к груди тоненькие ручки и жалостно поет трагическим голоском: Такая блядская стезя – Любить меня, увы, нельзя! Что я делаю? Что я делаю? Чтояделаю? Чтояделаю?..» — Андрюша, все хорошо. Погоди, матушка вылечится, встанет твердо на ноги и немедленно сделает тебе предложение. — К-какое п-предложение? — Брачное. Ну, или, поскольку я стану сражаться за тебя до последнего, просто усыновит. — Считаешь м-миссия н-не п-провалена? — Б-болван! — Игнат расхохотался и потащил по-прежнему находящегося слегка не в себе Рябинина вниз по лестнице — к машине, домой. В конце концов, у них все еще оставался вполне приличный кусок первого января. И, кажется, Андрей упоминал про курицу в кисло-сладком соусе — опять-таки с ананасами? И мороженое! Непременно мороженое! И черт с ним, с сугробом!***
— За-автра н-на работу? — Три елки. — Ве-езет! У меня че-етыре. — Кого играешь? — Ба-армалея и Ка-ащея. — Ох ты ж! Я бы посмотрел! Они уже почти завернули за угол больницы, когда на третьем этаже («Гастроэнтерология», — вспомнил Игнат) с грохотом распахнулось окно и оттуда им вслед полетело: — Андрюха! Андрюха! Рябинин! Крик был такой истошный, что, казалось, его услышала не только больница, но и прилегающие к ней окрестности. Во всяком случае, Игнат обернулся. А Андрей нет. Замер на месте, словно не веря своим ушам, и даже, похоже, слегка вжал голову во враз ссутулившиеся плечи. А мужик в окне не унимался: — Андрюха! Ну чего ты как неродной?! Помнишь меня? Я же Валек! Светлогорский! На миг почудилось, что Андрей сейчас попросту сбежит — рванет с места испуганным зайцем и мгновенно затеряется среди сугробов. А ведь только что в палате у мамы Игната был такой… Ух! Светлый рыцарь в сияющих доспехах. Матушку, например, впечатлил по полной. И вот на тебе! Да кто такой этот самый Валек со звучной фамилией, вполне годящейся для заслуженного или даже народного артиста? От мужика в окне Игнат бы и сам при случае с удовольствием сбежал — тот ему активно не понравился. И не потому, что сильно страшный. Противный. Сальные, давно не мытые волосы почти до плеч, оплывшее лицо без возраста, слишком тощие для его комплекции руки, похожие на птичьи лапы, выглядывавшие из рукавов растянутой толстовки. Мужик от проявленного Игнатом интереса словно взбодрился и обрел второе дыхание, потому что заголосил еще громче прежнего: — Андрюха! Ну Андрюха же! Дай денег! Денег дай! Штуку, а?! Ну хоть пятихатку! Пропадаю, Андрюх! Нужно мне, жуть! А без денег не носят, падлы! Это же я не дал им тебя тогда в подвале совсем… того. — Видя, что Рябинин закаменел спиной и никакой тяги к ведению диалога не выказывает, мужик переключился на Игната: — Эй, ты! Дай денег! Я тебе мешочек на веревке спущу. У тебя есть, сразу видно. А я отдам! Валек Светлогорский — человек честный, всякий скажет. Не то что этот козел. Для старых друзей денег жалко, да, Андрюх?! На последней фразе в голове Игната что-то отчетливо щелкнуло, а на глаза упала кровавая пелена. Наверное, именно в таком состоянии древние скандинавские воины-берсерки и шли убивать, сделавшись совершенно нечувствительными к боли. Мгновенно нарисовался четкий план: обратно через приемный покой — на третий этаж, найти палату Валька Светлогорского и выкинуть его в это самое окно. Судя по тому, как он тут надрывается, в палате у него сейчас никого. Третий этаж. Под окном — сугробы. И старая раскидистая яблоня. Убиться — не убьется, а вот покалечиться может знатно. И даже если Игната все-таки потом посадят… Плевать. Он уже сделал несколько шагов обратно, к больнице, когда на плечо его тяжело легла рука Андрея. — Не надо. Он того не стоит. — Андрюх! А ты говорить-то хоть научился? Или все еще «М-му! М-му!» — очевидно, мужик уже сообразил, что деньгами его нынче никто ссужать не планирует, и теперь просто выплескивал свою бессильную злобу. — Вы, по ходу, оба педики! Он тебя ебет, Андрюха? Да? Ебет? И как тебе, в кайф? Эх, надо было мне тогда самому… Игнат сжал кулаки и, стараясь успокоиться, ковырнул носком кроссовка снег: — Это ведь он? Один из подвала. Андрей кивнул. Затем развернулся к замершему в окне мужику и совершенно отчетливо, без малейшего намека на заикание, отчеканил великолепно поставленным голосом, так что даже у привыкшего ко всему Игната по спине побежали мурашки: — Милейший, вы ошиблись. Не имею чести быть с вами знакомым. Но теперь, будьте уверены, запомню. А вы ходите — да оглядывайтесь. Вас найдут. Если бы Игнат не опознал с первой же фразы разговорную манеру красного комиссара Валдиса из сериала про гражданскую войну, то, пожалуй, и сам бы испугался человека, стоящего рядом. Такой к стенке поставит — и не поморщится, самолично на спусковой крючок нажмет. Ну а учитывая нынешние реалии, наймет мордоворотов — и прощай, Валек Светлогорский! Никто по тебе не заплачет. Уж на что мужик в окне явно был не в себе, а и он опешил и на мгновение потерял дар речи. Но зато когда снова его обрел… — Лю-у-уди! Убива-а-ают! Лю-у-уди! «Хулиганы зрения лишают!» — пробормотал Игнат, ухватил Андрея за рукав и поволок к воротам. — Давай-давай, родной, не выходя из образа! Сие не позорное бегство, а достойное уважения стратегическое отступление. Сейчас на этот цирк вся местная охрана и все окрестные менты сбегутся. Андрей молча ускорил шаг. Поглядывая на него искоса, семенящий рядом Игнат думал, что отлично понимает режиссеров, которые давали этому монстру исключительно отрицательные роли. Если они чаще всего видели его именно таким… А еще… Андрей, его ласковый и свободный Андрюша словно бы закрылся изнутри. «Ключ, ключ, замок». Оболочка — и пустота, что внутри, что снаружи. Игнат почувствовал, как его почти незаметно вытесняет за невидимый защитный кокон — прочь, прочь. Что с этим делать, было, в общем-то, понятно — тесный телесный контакт. Как можно ближе, как можно теснее. Но… не на улице же посреди белого дня? Впервые Игнат отчаянно пожалел, что сначала на ровном месте ударился в панику, а потом послушался Андрея и оставил машину в центре. Сейчас она ой как пригодилась бы! О том, чтобы с таким, не похожим на себя (или наоборот — похожим?) Рябининым трястись в автобусе, не хотелось даже думать. А вызывать такси… Пока еще доедет. Эй, кто-нибудь! Аполлон! Санта! Дедушка Мороз! Наверное, он очень громко и выразительно кричал — куда там до него убогому Вальку! Во всяком случае, кто-то из представителей перечисленных высших сил услышал — и сотворил лично для Игната Тверитина небольшое чудо: прямо рядом с ними у ворот больницы притормозило такси, и из него выпорхнула невероятно бодрая для полудня первого января немолодая дама в рыжей пушистой шубке — чисто лиса из детской сказки. (Похоже, с этими елочными представлениями у Игната случилась некоторая деформация сознания на почве сказок. «Колобок, колобок, я тебя съем!») Игнат галантно придержал даме дверцу, за что получил благосклонный кивок, и поинтересовался у водителя, не подкинет ли тот их в центр. — А садитесь! — благодушно отозвался таксист. — Все равно отсюда заказов нет. Первое. Отсыпается народ. Вот ближе к вечеру все попрутся догонять и поздравлять. Мужику явно хотелось поболтать, и Игнату всю дорогу пришлось волей-неволей поддерживать легкий, ни к чему не обязывающий разговор. Андрей ехал молча. Не молодой мужик, который еще совсем недавно как нечего делать очаровал матушку Игната и ее поломанных сопалатниц, а каким-то чудом оживленная мраморная статуя. Чертов Командор. Он и в машину к Игнату уселся, не переставая генерировать вокруг себя исключительно ледяную, отталкивающую ауру, и ехал потом с выражением лица «жру на завтрак младенцев, а любопытных распиливаю на куски в подвале». Про «заехать в магазин за мороженым» Игнат не посмел даже заикнуться — остановился только возле особняка купца Рябинина. — Андрюша! — Т-ты езжай к се-ебе. Н-на ре-епетиции увидимся. Ну да. «Действие третье, сцена четвертая. Негодяй граф спроваживает очередного надоедливого любовника». Только Игнат ведь — всем известная рыба-прилипала. Хрен спровадишь, если сам не захочет уйти. А он?.. Игнат прислушался к себе. Нет, совершенно точно не хочет. Глупости какие! — Андрюша, посмотри на меня. Действительно, что там такого интересного в давно, по правде сказать, не мытой, а оттого являющей довольно жалкое зрелище приборной панели? — И-игнат, п-пожалуйста. Мне н-надо п-побыть одному. — Ничего тебе такого не надо. — Игнат решительно ухватил его за ледяные щеки и развернул к себе. — Я, конечно, не специалист, но, думаю, с демонами лучше сражаться вдвоем. Андрей упрямо зажмурился. — Н-не хочу, чтобы т-ты ви-и-дел м-моих д-демонов. Г-гадость! — Пфе! — Губы Андрея были холодными и твердыми, решительно сжатыми в узкую полоску. Пришлось потратить некоторое количество усилий, чтобы они все-таки согрелись и ответили на поцелуй, но дело, определенно, того стоило. — Тебе повезло: перед тобой лучший в мире укротитель демонов. Без мороженого укрощать, конечно, сложнее, но… Думаю, я справлюсь. М-м-м… Мы справимся. Второй поцелуй получился еще круче первого, так что Игнат, можно сказать, не сильно и преувеличил свои способности в этом вопросе. Демоны, кем бы они ни были, не имели против него ни малейшего шанса, даже если сами об этом пока что не догадывались. — Где тут у тебя ближайшая аптека? От неожиданности Андрей совершенно по-детски захлопал глазами: — За-ачем? — За-атем, — улыбаясь, передразнил его Игнат. — Пойдем за набором необходимых средств, как предписывает кодекс начинающего экзорциста. — И-игнат! — Что? У тебя дома нет же ни черта! Кроме презервативов. И те неправильные. Не знаю, какие ты там специальные форумы и сайты изучал, но с матчастью у тебя дело худо. Кажется, ему все-таки удалось встряхнуть Рябинина — тот наконец отвлекся от своих глубоких душевных терзаний и полностью переключился на болтовню Игната. Ну и вычленил, разумеется, из всего монолога самое важное: — П-почему это они н-неправильные? — Потому что, — нравоучительным тоном почтенного профессора, вещающего с дубовой университетской кафедры, отозвался Игнат, — для нашего с тобой дела потребны не просто резинки, а резинки, предназначенные для анального секса. На этом моменте физиономию Андрея можно было бы сравнить по цвету с недозрелым арбузом: — А-а в чем разница? — В толщине резины. — Игнату было до ужаса неловко. Вообще-то, обычно он не имел привычки цинично обсуждать настолько пикантные темы. Но чего не сделаешь ради изгнания демонов! А те, мерзкие сволочуги, если не сбежали до сих пор из рябининской головы, сверкая пятками (или что там у демонов, копыта?), то явно испуганно зашухарились где-то по темным закоулкам сознания. — На них, понимаешь, нагрузка гора-а-аздо больше, чем при традиционном акте. Тут уж не до тонкости ощущений, главное — не порвать. А поскольку вчера мы с тобой по обоюдному согласию обошлись без проникновения, то сегодня я намерен это упущение исправить. А у тебя не только гондонов приличных, но и ни клизмы не имеется, ни смазки. С каждым произнесенным Игнатом словом лицо Андрея краснело все больше, и теперь напоминало арбуз, достигший вершины своей арбузной зрелости. Игнат даже пожалел на секунду бедного Рябинина: не каждый может враз переварить такое количество шокирующей правды жизни! Но пусть уж лучше такая, хоть и сильно приземленная, правда, чем та, что выкрикивал из своего окна мерзкий тип с красивой фамилией Светлогорский. Андрей закрыл лицо ладонями. Казалось, даже сквозь руки было видно, как полыхают обычно бледные щеки. Игнату сразу захотелось его пожалеть — оставить одного, дать продышаться, не кидать в очередной, явно пугающий и безумно смущающий, водоворот чувств и страстей… Но… «Какие сны в том смертном сне приснятся, когда покров земного чувства снят?» Нетушки! Будем продолжать переть напролом. — Т-ты меня п-пугаешь. «Лучше я, чем они». — Это я еще не начал объяснять тебе тонкости использования клизмы! Конечно, можно сразу перейти к демонстрации на личном примере… — Н-надеюсь, т-ты все-таки перед этим до-оберешься д-до ванной? Ух ты! У кого-то прорезалось чувство юмора?! Однако дело идет на лад! Игнат оскорбленно поджал губы: — Ты слишком плохо обо мне думаешь. Конечно, доберусь. Здесь и воды-то нет… Итак, продолжая разговор о прекрасном: где у нас ближайшая аптека? Андрей махнул рукой: — Че-ерез к-квартал — за углом. Т-ты иди, а я п-пока д-домой… — Ну уж нет! Пока я бегаю и выбираю лучшее, ты успеешь десять раз передумать и погрузиться в меланхолию. А потом развернешь меня с моим дедморозовским мешком — прямо от двери. Дескать, желаю страдать без свидетелей — извольте, сударь, удалиться! — И-игнат! — Что? Вместе пойдем. В конце концов, я не в одиночестве собираюсь предаваться радостям анального секса. Твой голос в этом вопросе тоже имеет вес. Вдруг тебе картинка на презервативах не понравится? Или запах смазки? Или… ну я не знаю… качество резины клизмы? — И-игнат! — Андрей, уже не сдерживаясь, фыркал в сложенные лодочкой у лица ладони. То-то же! А ведь они еще даже до аптеки не дошли! — Аллё! Это же будет твоя лучшая роль! «Два гея в самом сердце гомофобной России выбирают прибамбасы для разнузданного разврата». Юри, увидь он такое, возрыдал бы от режиссерской зависти и немедленно позвал тебя играть Гамлета! — Т-тогда уж Гильденстерна или Ро-озенкранца. — Нет, Гамлета. Я настаиваю! Пора тебе переключаться на положительных персонажей. — Н-например, н-на роль гея «в самом сердце гомофобной России»? — Андрей так точно воспроизвел интонации Игната, что тот не удержался и громко зааплодировал под изумленными взглядами немногочисленных в этот час прохожих. За разговорами они успели не только покинуть машину, но даже завернуть за угол. Вдали уже можно было разглядеть зеленый крест. — Андрюша, ты гений! Кстати, аптека-то твоя работает первого числа? А то припремся — и все зря. — Она д-дежурная. Если рябининские демоны еще не сдохли от передозировки хлынувших на них положительных эмоций, действовавших в подобных случаях, как подозревал Игнат, почище святой воды, то, очевидно, были к этому весьма близки. Состояние Андрея со стороны выглядело помесью восторга на грани ахуевания и жуткой паники, а уж Игнат собирался как следует постараться, чтобы в аптеке это все достигло своего апогея. — Итак, — сказал он, берясь за ручку аптечной двери, — ты у нас — суровый брутал, нагибающий все, что шевелится. В свободное от работы время ты носишь черную кожу, под подушкой хранишь плетку, а в тумбочке — наручники. Я — болтливая пидовка в розовых обтягивающих брючонках. Андрей прикусил губу и покачал головой, словно не веря, что позволяет втянуть себя в подобную авантюру. Потом все-таки выдал: — Н-нормальные у тебя д-джинсы. Обыкновенные синие. Игнат покрутил головой, слегка отклячил зад, снял перчатки и манерно оттопырил мизинец на правой руке. — Главное — это вера в предлагаемые обстоятельства, как учит нас великий Станиславский. — Ч-черт! М-мне же еще сюда за т-таблетками от п-простуды хо-одить! — Будешь смотреть на продавцов этим своим — «кто вы такие и что тут делаете?» — фирменным взором, и они решат, что обознались или просто испугаются до усрачки. Ну, двинули?***
В аптеке Игнат разошелся вовсю: вис на Андрее, называл его «пусик», затребовал все имеющиеся в наличии марки презервативов для анального секса и долго обсуждал с продавщицей, какой надежнее и не врут ли производители насчет размеров, «а то у пусика та-акой бо-о-ольшой!». Андрей наблюдал за этим цирком с великолепной снисходительностью истинного брутала, многое прощающего своей «девочке», изредка демонстративно, хозяйским жестом оглаживал задницу Игната и даже отвесил ему один короткий, но чувствительный воспитательный шлепок. Потом небрежно ткнул пальцем в две разных упаковки и уронил скучающим тоном: — Мы возьмем эти и эти. — Н-но… — попытался оспорить его выбор Игнат, за что получил в ответ предупреждающий взгляд и тихий рык: — А еще, будьте добры, клизму! Подороже. Для моего любимого — все самое лучшее. Игнат чуть из образа не выпал — настолько восхитился. Но тут же встряхнулся и завопил вслед уже изрядно шокированной их представлением аптекарше: — И смазки! Смазки побольше! Хорошо еще, что нынче днем в торговом зале практически не оказалось покупателей. Явно страдающий от похмелья мужик отоварился алкозельцером как раз перед ними, а две стоящие в очереди следом старушки тихо сбежали, мелко крестясь, едва Игнат первый раз произнес с дивным французским прононсом слово «презервативы». К великой печали Игната, дела со смазкой в дежурной аптеке были совсем плохи: он почти довел до слез молоденькую провизоршу, выбирая между мятной, с запахом ананаса и простой, но гипоаллергенной. В результате Андрей, вдоволь насладившись представлением, мгновенно решил проблему, оплатив все три варианта. Когда Игнат, цветисто прощаясь и рассыпая воздушные поцелуйчики, двинулся к выходу, у бедной девушки за прилавком сделался такой вид, будто она вот-вот перекрестится, подобно сбежавшим бабулям. И может даже протрет прилавок чистым медицинским спиртом. Едва оказавшись на улице, Андрей с диким ржанием рухнул в ближайший сугроб, едва не утопив в снегу драгоценный пакет с аптечным логотипом. Игнат, совершенно завороженный видом ржущего Рябинина, нырнул следом, благословляя про себя снег, который с завидным праздничным упорством украшал город всю последнюю неделю, — сугроб подвернулся что надо. А мороженое… Мороженое они купят в следующий раз. Если, разумеется, Андрей когда-нибудь решится снова зайти вместе с ним в магазин.
