10
25 августа 2022 г., 15:15
***
— Игнат! Игна-а-аша! Тверитин! Вас вызывает Земля! Прием! Прием! Дед Мороз нынче у Игната вышел просто из рук вон. Даже собравшиеся на утренник дети от пяти до десяти должны были понять и прочувствовать дедушкино горькое похмелье. (Хотя в его случае это и не было связано с алкоголем. А просто: утро с Андреем Рябининым, день с Андреем Рябининым, ночь с Андреем Рябининым — целые сутки с Андреем Рябининым. Если честно, Игнату не хватило — он мог бы задержаться в старом доме купца Рябинина еще на сутки. Или на недельку. Месяц? Год?) Да и Снегурочка ситуации не улучшала, пусть и старалась изо всех сил: и ликом была пригожа, и нравом весела, и вся из себя при фигуре, а не та. — Куда Юльку дела? — мрачно полюбопытствовал Игнат у надевающей расшитый серебром и переливающимися льдинками-бусинами кокошник Элины перед первым выходом. — У меня всегда Юлька в Снегурочках. — Заболела Юлечка. Игнат моргнул: показалось или нет? В глубоком бархатном контральто Элины отчетливо послышалось что-то недоброе. Послышалось — и сгинуло, как и не было ничего. — А что с ней? Вчера мы вроде созванивались-поздравлялись, ничто не предвещало. Элина посмотрела на него грустными глазами и даже показательно вздохнула: — Не отстанешь ведь? День второго января — красный день календаря. Праздники у Юльки. Женские. Плохо человеку. Подробности нужны? Игнат помотал головой. Благодаря матушке и ее порой довольно болезненной тяге к откровенности, насчет подробностей он был в курсе, спасибо. — Тяжелая у вас, девчонок, жизнь! Ничего, пробьемся! — Ты не рад? — У Элины расстроенно дрогнула выразительно подчеркнутая сценическим гримом нижняя губа. Собственно, Игнат ничего против нее не имел. Нормальная особа женского пола. Не стерва, не звездулька, впахивает как лошадь, из любого эпизода сделает конфетку, последним бутербродом поделится, если ты не успел перекусить. Просто с Юлькой у Игната сразу сложилось… легко. На сцене они совершенно феноменально чувствовали друг друга, а вне сцены могли вместе петь или пить, трепаться и сплетничать, разве что не спать. Юлька была свой парень, настоящий бро. Она одна во всей театральной тусовке знала об ориентации Игната. Не то чтобы он скрывался и прятался, но и выходить из шкафа не торопился. Кому надо — знает, а остальные… Творческий мир — тот еще серпентарий. Зачем давать окружающим лишний повод для сцеживания яда в твою тонкую, трепетную душу? Короче, всем Элина была хороша, кроме того, что не Юлька. — Почему? Рад. Ты вон какая… королевишна! Детки в тебя влюбятся сразу, как только увидят. Сценарий-то хоть повторила? На ярком Элинином лице от этих немудрящих комплиментов тут же расцвела улыбка: — Само собой! Да мы уже с Вениамином Степановичем вчера дважды успели отыграть, пока некоторые пили-гуляли. Игнат не поверил своим ушам: — Чтобы Бердников унизился до детских елок? — Почему это вдруг унизился? — изумилась Элина. — Да потому что он вот уже… сколько я здесь?.. почти пять лет?.. так вот он уже почти пять лет, начиная с ноября, буквально при каждом удобном и неудобном случае громогласно вещает: елки, мол, это для бездарей. Настоящий талант не нуждается в столь убогих способах заработка. — Правда? И как это я пропустила! Ну, тем не менее нынче он среди нас, простых смертных. И знаешь, Игнаш, из него получился совершенно роскошный Дед Мороз — солидный, возрастной. Сразу видно — дед, а не смазливый пацан, налепивший себе усы и бороду. Игнат, хмыкнув, поймал мяч: — Так я смазливый? — Ну-у… ничего себе, да. Мужики говорят в таких случаях: «Я б ей вдул». А как должны говорить бабы? — «Я б ему дала». Ты бы мне дала, Элли? Хотя постой… Дед и внучка? Это получился бы какой-то сильно извращенный вертикальный инцест. — Так ты же не настоящий дед! — А вот это уже обидно! Если партнерша не верит в мой актерский гений, как в него поверят зрители? — Он сурово насупил кустистые седые брови и натянул на руки огромные, отороченные белым мехом бархатные синие рукавицы. — А зрители у нас, внученька, ого-го! Требовательные! Элина смешливо фыркнула и перебросила через правое плечо блондинистую косу. Коса у нее, кстати, была не бутафорская — своя, родная. — Ох и трепло же ты, Тверитин! — Тем и живем. Ну, с богом! Из вестибюля, где обычно отыгрывали детские утренники, донеслась уже успевшая за прошедшие дни совершенно осточертеть песня про елочку, и Игнат двинулся вперед, стараясь выгнать из головы все левые мысли. Бесконечные мысли об Андрее Рябинине, который сегодня в ТЮЗе играл не то Бармалея, не то Кощея Бессмертного.***
— Т-ты это все-ерьез? Хорошее место — коридор, особенно в старом доме, как у Андрея. Достаточно большой, чтобы не чувствовать себя в ловушке, и достаточно компактный, чтобы стоять рядом, прижавшись друг к другу, и не спешить раздеваться. Игнат совсем чуть-чуть наклонился и уже почти привычно коснулся губами чужих губ. Губы у Андрея почему-то дрожали. И не просто дрожали, по-настоящему ходили ходуном, словно он ужасно, кошмарно нервничал. Сказать кому такое про Андрея Рябинина — не поверят. Потому что только наедине с Игнатом Тверитиным Андрей делался настолько открытым — не только без своего ледяного панциря, но и совсем без кожи; обнаженное тело — ерунда, а вот когда обнаженные нервы или… как там?.. душа? Игнату порой становилось страшно, что он не справится с этим, не оправдает, сделает больно — слон в посудной лавке. — Эй, ну ты чего? Правда, что бы там ни было — правда. Все знают — я самый честный человек на свете. — Т-там, в а-аптеке… Т-ты сказал, что б-будешь снизу. Т-ты разрешишь м-мне?.. Я ведь… н-ничего н-не уме-ею. Ст-тарая д-дева. Игнат, не удержавшись, хрюкнул: — Андрюша, старым ты еще можешь быть — тридцать два, шутка ли! Но девой, увы, никогда. Ему так нравилось говорить, нежно растягивая гласную: «Андрю-юша…»! Впервые в жизни не хотелось придумывать сокращения, клички, прозвища. Андрюша. Звучало просто потрясающе. Андрей посмотрел на него укоризненно. Действительно, у человека тут, можно сказать, вопрос жизни и смерти, трансценденция и экзистенциализм, а некоторым обалдуям лишь бы дурака валять! — Конечно, я разрешу тебе быть сверху. Или снизу, если хочешь. Или опять можем обойтись без проникновения. Это же не обязательная программа в выступлении фигуристов на Олимпийских играх: не выполнил положенные элементы — дисквалификация. Ну?.. Монолог, если быть честным, дался ему не так-то легко. Игнат любил секс — во всех его видах. Любил касания, ласки, поцелуи. Любил брать и отдаваться. Даже саднящую боль после — и ту любил, потому что она вызывала у него исключительно приятные воспоминания, служила, можно сказать, вещественным доказательством того, что все было на самом деле. До знакомства с Андреем он и не думал о том, что у кого-то могут возникнуть совсем иные ассоциации. Что для кого-то боль во время секса — это просто боль: унижение, страх, ожоги от сигарет, сырой подвал, сорванный голос. Предательство того, кого на свою беду исхитрился полюбить. Светлое чувство — первая любовь, говорите? — Андрюша, посмотри на меня! Я никогда не сделаю тебе больно. Никогда. — Х-хорошо. Т-тогда… Я бы хотел во-оспользоваться т-твоим щедрым п-предложением. — Три тюбика смазки! — с облегчением ухмыльнулся Игнат. — Будет жалко, если пропадут. — Лично м-меня интригует а-ананас. — Значит, его и испробуем первым. Сколь ни велико было искушение начать знакомство Андрея со сложным и увлекательным миром анального секса непосредственно с постановки клизмы, Игнат решил не рисковать. Он-то, конечно, с подобными комплексами разобрался еще в далекой юности, но ввергать великовозрастного неофита сразу же в бездны не слишком аппетитной физиологии было бы явным перебором. Тут пришлось справляться самому. А вот все остальное он предоставил своему стремительно краснеющему любовнику — разумеется, под собственным чутким руководством. Кстати, ананасовая смазка Рябинину категорически не понравилась: — Х-химия! П-пахнет г-гнусно. — Главное — чтобы скользило, — поделился житейским опытом Игнат. — П-проверим. К поставленным перед ним задачам Андрей отнесся серьезно и вдумчиво, явно получая удовольствие от проделываемой работы. А Игнату, когда тот особенно разошелся со скабрезными комментариями, мягко, но решительно велел: — За-аткнись, п-пожалуйста. К-когда т-ты н-нервничаешь, те-ебя несет. — Я нервничаю?! — не поверил своим ушам Игнат. — Да я просто от природы разговорчивый! На самом деле с каждым движением Андрея, с каждой, все более откровенной, лаской разговаривать становилось все сложнее. Хотелось мычать, постанывать и выразительно пыхтеть — и насаживаться на скользкие пальцы. Смазка с мерзким химическим запахом со своей задачей тем не менее справлялась отменно. При этом Андрей исхитрялся не только растягивать и смазывать, а еще и гладить, ласкать, сжимать, целовать — везде, куда ему удавалось дотянуться. Игнат чувствовал себя не просто желанным, а еще и по-настоящему любимым — странное, доселе, как выяснилось, неизведанное ощущение. Вот тебе и старая дева — Андрей Рябинин! Он был совершенно обезоруживающе решительным и нежным. Физиология под его пальцами и губами превращалась в поэзию. Ужасно хотелось гладить, ласкать, целовать в ответ, но из классической коленно-локтевой сделать это никак не представлялось возможным, и посреди чистейшего блаженства, почти теряя себя, Игнат дал мысленно клятву, что следующий раз они проделают это лицом к лицу. А значит, будет следующий раз, обязательно будет! «Эх, раз, еще раз, еще много-много раз!» Никак не оставляла его проклятая цыганщина. — Андрюш, ну хорош издеваться! Давай уже! И Андрей послушно дал — сначала медленно и осторожно, щадя и прислушиваясь к тихим стонам, а потом все быстрей и решительней, словно стремясь нагнать и удержать что-то волшебное и яркое, ускользающее, невыразимо прекрасное. «Эх, раз, еще раз!..» Это всегда казалось чрезвычайно просто: задница, член, совершенно гениальная штука — простата. Но не здесь и не сейчас, не с Андреем. Между яркими вспышками разливающегося по всему телу острого наслаждения хорошо тренированная актерская память подкинула слово — «обладание». Игната довольно часто брали, иногда брал он сам и знал в этом толк, но никто и никогда не стремился им обладать, сделать своим, присвоить, слиться. Андрей что-то шептал сзади, захлебываясь, задыхаясь — не разберешь, и, кажется, матерился. На отчетливо выдохнутом «блядь!» Игнат кончил. Следом за ним, буквально через пару-тройку ударов сердца, сорвался и Андрей. А сердце у Игната нынче билось часто-часто, словно собиралось пробить грудную клетку и улететь. — Надеюсь, это было междометие, — пробормотал он в подушку, чувствуя на себе такую правильную, натурально необходимую именно в этот момент тяжесть чужого костлявого тела. — А не определение моего поведения в постели… — Т-ты о чем? — Похоже, лежащий на нем Андрей чувствовал себя тоже весьма гармонично и никуда сползать пока что не собирался. — Это я про блядь, — фыркнул Игнат и, извернувшись, наконец-то заключил Андрея в объятия. Тот смущенно хихикнул. Игнат на секунду замер: хихикающий Рябинин был ему пока что в новинку. Запах рябининского пота в сочетании с отзвуками какого-то свежего морского парфюма кружил голову. А еще никуда не девшееся после рассоединения тел ощущение принадлежности, слиянности. — Не ожидал от тебя этаких… экзерсисов. — Д-детский д-дом, — мгновенно помрачнел Андрей, избавляясь от презерватива и кидая его куда-то под кровать. — К-когда отпускаю т-тормоза… Игнату сразу захотелось стукнуть себя чем-нибудь тяжелым. Будь проклят его болтливый язык! Разве это не те воспоминания, от которых они сегодня всеми силами старались убежать? Он попытался вернуться к прежнему игривому тону: — Значит, я нынче заставил тебя их отпустить? Лестно! Но не тут-то было! Андрея уже снова, словно сома на тонкой упругой леске, потащило в прошлое. И чтобы вытащить его оттуда требовалось нечто большее, чем пара-тройка незатейливых шутеек. Он вывернулся из кольца обнимающих его рук и теперь, сгорбившись, сидел на краю постели. Игнат подтянулся сзади, обнял за плечи, прижался к напряженной спине. Полным самого искреннего раскаяния голосом прошептал: — Прости. Что-то я… Как ни ляпну — все по больному. Андрей резко обернулся, едва не вмазав Игнату по ребрам острым локтем. — Т-ты-то т-тут при-и чем? Они — п-подонки. Я — п-псих. Н-никак из п-подвала н-не выберусь. А т-ты… — А я — тупое, бестактное трепло… — покаянно вздохнул Игнат, целуя бледную грудь Андрея чуть ниже левой ключицы, там, где, по его представлениям, должно было располагаться сердце. (Матушка обязательно бы по этому поводу припомнила, что в восьмом классе у него был трояк по анатомии. «С минусом».) Андрей в ответ ткнулся губами в лохматую макушку Игната, посопел, пощекотал ласковыми пальцами позвонки на склоненной шее. — Т-ты… лучший. Зна-аешь, сколько п-потов сошло с этих ди-ипломированных специалистов, п-пока они со-о мною возились? Б-было хуже. А-а твой сегодняшний сеанс стоил их в-всех. Игната стало потихоньку отпускать. Все-таки по большей части жизнь у него до сей поры была простая и ровная, и глубокое, всепоглощающее чувство вины, то и дело в последнее время накрывавшее с головой, оказалось в новинку и сильно выматывало. — Слушай, я понимаю, у нас тут серьезный разговор, но… У тебя пожрать что-нибудь найдется? Салат с креветками был хорош, и рыбка ничего себе, но давно это было! Время-то уже, поди, к ужину? Андрей покосился на висящие над дверью большие квадратные часы в деревянном корпусе: — П-пять, однако. — Как быстро время бежит, когда делом занят! — процитировал Игнат Златопуста Локонса из фильма о Гарри Поттере. Андрей цитату не опознал, но смущенно хмыкнул. Да, делом они нынче занялись знатно, от всей, можно сказать, души. Впрочем, Игнат бы с удовольствием продолжил. Только немножечко подкрепил угасшие силы — и продолжил. — Я-аичница? Б-больше н-ничего нет. — Отличная идея! — улыбку Игната в этот момент с легкостью можно было номинировать на конкурс «Лучшая улыбка года». И относилась она вовсе не к произведению кулинарного искусства из целых пяти яиц, которое с небрежной поварской легкостью почти мгновенно изобразил добравшийся до кухни Андрей. Игнат улыбался ситуации в целом: первое января, пять часов вечера, совершенно роскошный мужчина в одном фартуке жарит ему яичницу. Из пяти яиц, с зеленым луком. Разве это не повод для счастья? — Т-ты выглядишь голодным. Игнат восторженно потянул носом над возникшей перед ним тарелкой и почти одновременно прижался губами к животу Андрея, все еще скрытому дурацким клетчатым фартуком. Откуда вообще в доме молодого одинокого мужчины кухонный фартук? Даже у матушки Игната такового в хозяйстве не водилось. — Определенно. Во всех смыслах. — Сначала е-еда, — серьезно сказал Андрей и уселся напротив, задумчиво колупаясь в своей яичнице, как будто подозревая ее в некоем подлом обмане. Хотя, с точки зрения Игната, яичница у него получилась… м-м-м! Когда минут через пятнадцать совместной трапезы его собственная тарелка оказалась вылизана (буквально! языком! о времена, о нравы!), а хозяин дома все еще продолжал созерцать утратившую былую аппетитность бело-желтую массу, порубленную на мелкие кусочки, Игнат заподозрил неладное. — Эй! В каких горних высях нынче витают твои мысли? Еще немного, и мне придется подать на тебя в суд за жестокое обращение с едой. Андрей поднял на него полные непонятной грусти глаза. — Н-ничего н-не получается. — Что, совсем ничего? — изумился Игнат столь внезапному повороту событий. А ведь еще недавно все выглядело не только радужно, но и феерично. И он готов был поклясться, что так оно и будет, «пока смерть не разлучит», — или хотя бы до завтра. — Я м-мастер точных фо-ормулировок… — Андрей уткнул лицо в ладони и в такой позе то ли заплакал, то ли засмеялся — Игнат не разобрал. Похоже, все-таки засмеялся, но как-то невесело. — Н-нет, только сегодня. П-просто за–абыл совсем, что сейчас п-первое. Столько в-всего… — Первое, — все еще не понимая, согласился Игнат. — А в чем проблема-то? — П-папа. М-мы с ним раньше все-егда вместе встречали. А п-потом шли н-на каток. — О господи! — Игнат чуть со стула не свалился от накатившего облегчения. — Так ты к отцу должен съездить, чтобы поздравиться? — И-и н-на каток. — Ты меня в гроб вгонишь! Ну и езжай на здоровье! А я тебя здесь подожду. У меня в планах была только маман, но с ней мы уже успели пересечься. Или уеду к себе, если ты у отца ночуешь. Или… Хочешь, с вами на каток пойду? Однажды, в пору далекой юности, Игнату вместе с матушкой довелось побывать в Барселоне. Творения великого Гауди и прочий вычурный модерн оставили его тогда совершенно равнодушным, а вот смотреть на поющие фонтаны он ездил несколько вечеров подряд — и словно завороженный следил, как под роскошную классику взмывали, перекрещивались и опадали в замысловатом танце подсвеченные разноцветными огнями водяные струи. Смотрел бы и смотрел. А нынче он понял, что фонтаны были зрелищем для глупых зевак, а вот по-настоящему завораживающее зрелище — это смена эмоций в глазах Андрея Рябинина: то, как они темнели, светлели, наполнялись восторженным сиянием или предгрозовой синевой. — П-правда п-пойдешь? — С тобой — хоть на край света! — выдал очередную банальную пошлость Игнат, слегка смягчая ее насмешкой над самим собой. — Только я кататься не умею. Совершенно. Эту страшную тайну он берег пуще зеницы ока, даже больше, чем тайну собственной нетрадиционной ориентации, и до недавних времен планировал унести с собой в могилу, но тут деваться оказалось некуда — приходилось быть предельно откровенным, иначе никак. — Н-научим! — не без коварства ухмыльнулся мгновенно просветлевший Андрей и тут же в два счета разделался с остатками своей яичницы, точно это было самое соблазнительное в мире блюдо от шеф-повара модного парижского ресторана. — А п-потом… Если т-ты еще за-ахочешь… — Будь уверен, захочу! Странным образом нынче его разум категорически отказывался воспринимать даже в качестве чисто теоретического построения концепцию «как можно не хотеть Андрея Рябинина»: сейчас, через час, через десять часов, через год… Через сто лет? — Т-тогда одеваемся? Я п-позвоню па-апе.***
Оказавшись с Андреем и его отцом на катке, Игнат довольно быстро проклял свои рыцарственные порывы: во-первых, коньки ему достались самого пакостного свойства — фигурные, других в прокате не водилось. Одних зубцов, располагавшихся спереди, вполне хватило бы, чтобы признать их оружием массового поражения. Во-вторых, чтобы стоять, а тем более ехать на них, требовалось, очевидно, совершить какой-нибудь темномагический ритуал с закланием младенцев и черных кошек, или сразу — просто и незатейливо — продать душу дьяволу. В-третьих, как нарочно, чтобы подчеркнуть его корявость и колченогость, а также явную неспособность хотя бы две минуты удержаться в вертикальном положении, Андрей и Виталий Петрович перемещались по сверкающей глади катка легко и бодро — Рябинин на хоккейных, а его отец и вовсе на беговых. Игнату пришлось проявить недюжинное упорство, чтобы после довольно, по правде сказать, насыщенного вводного «курса молодого бойца» заставить их уйти в свободный полет, дав ему возможность постигать клубящиеся бездны собственного позора в блаженном одиночестве. Только врожденное (воистину ослиное, как уверяла матушка) упрямство не давало ему на веки вечные осесть на одной из стоящих по краям катка скамеек. Андрей подлетал, встревоженно интересовался: — Н-ну, т-ты ка-ак тут? — и, получив уверения, что всё ок, стремительно исчезал прочь. Игнату при этом отчетливо были видны парящие у него за спиной серебряные крылья. Вообще, Андрей Рябинин на катке… В узких, великолепно подчеркивающих длинные ноги и упругий зад спортивных штанах и внезапно яркой легкой красной куртке — и это, несмотря на обычное его пристрастие к скучной консервативной классике! Игнат вздохнул, гоня прочь непотребные мысли, и заковылял дальше, изо всех сил стараясь не цепляться за лед зубчатыми носками коньков. — Упорство и труд все перетрут! — бормотал он себе под нос фразочку, почерпнутую, кажется, из бесконечной мудрости занятий в детском саду. — И-и раз!.. И-и два!.. Левой!.. Правой!.. Держи равновесие, сукин ты сын, держи! Каток, располагавшийся в парке рядом с домом Виталия Петровича, нельзя было назвать центром модной городской тусовки: никаких разноцветных, переливающихся огнями гирлянд или бодрой заводной музыки в стиле ретро — лишь безжалостно яркие многоламповые софиты, заставляющие чувствовать себя словно на сцене, крошечный теремок пункта проката и аккуратные скамейки, старательно расчищенные от снега. Народу вечером первого было не слишком много — в основном, мамочки с маленькими детьми и трогательно держащиеся за руки влюбленные парочки. Надо же, а он думал, что сейчас такое можно увидеть только в старых советских фильмах! В какой-то момент у Игната даже стало неплохо получаться, он позволил себе расслабиться и наслаждаться скольжением, а потом… Бу-ултых! Сколько он ни летал сегодня, а так основательно — в первый раз: взорвались болью отбитые колени и кисть выставленной вперед руки, хотя Андрей и настоятельно рекомендовал в случае чего приземляться на задницу. — Больно-то как, сука! — Дяденька, не выражайтесь! Здесь же дети, — произнес насмешливый голос. Игнат, кряхтя, поднялся на колени. — Это ты, что ли, деть? Неподалеку, вольготно, будто в кресле, развалясь в сугробе, обнаружился подросток лет четырнадцати-пятнадцати в хоккейном шлеме и с клюшкой, которой небрежно постукивал по льду. — А что? Может, паспорт показать? Рядом, взметнув лезвиями небольшие снежные фонтаны, резко затормозил Андрей. — И-игнат? Т-ты в по-орядке? Игнат предпочел бы выбраться из очередного нелепого положения самостоятельно, но отвергать протянутую Андреем руку помощи, да еще и под насмешливым взглядом юного хоккеиста не показалось ему правильным. Хотя для того, чтобы все-таки удержаться на ногах, пришлось почти повиснуть на Андрее. — П-парни!.. — насмешливо пропел, старательно копируя рябининское заикание, хоккеист. — Д-да вы, п-по ходу, п-пе-едики! У Игната зачесались кулаки. Хотя до сих пор он никогда не бил детей (даже тех, у кого уже имелся паспорт), но сегодня чувствовал отчаянное желание нарушить это золотое правило. Ах ты ж… паскуда! Бледный Андрей стоял рядом, беспомощно опустив руки. Опять проклятый подвал? — Пидорас, чтоб вы знали, молодой человек, — строгим учительским тоном отозвался вместо Игната незаметно подъехавший к ним Виталий Петрович, — это не сексуальная ориентация, а состояние души. В частности, тот, кто подставляет проезжающим мимо под ноги клюшку и смотрит, как они падают. А потом еще и прикалывается над упавшими в меру своих убогих умственных способностей. Так что вы, например, — вылитый он. Поехали, ребята. Смотреть, впечатлился ли малолетний уродец полученной выволочкой, они не стали. Игнату почему-то казалось, что вряд ли — до таких если и доходит что-то важное, то с серьезным опозданием, когда жизнь приложит от души. Жизнь — зараза коварная, но справедливая, куда до нее праведному гневу Виталия Петровича! — И-игнат, т-ты как? Живой? — Андрей, похоже, был больше взволнован возможными травмами Игната, чем очередным летящим вслед: «П-педики!». — Жить буду, Андрюша, — Игнат успокаивающе погладил надежный рябининский локоть, за который с великим старанием держался, пока его аккуратнейшим образом транспортировали к выходу с катка. — Стратегически важные части тела не пострадали. Только гордость и колени. — Н-ничего, доберемся до-о дома, ст-танем лечить. — Как это — лечить? Там даже кожа не содрана! Не прерывая плавного скольжения, Андрей заговорщицки наклонился к его уху: — Ка-ак м-мама в детстве лечила — п-поцелуями. «У собачки боли…» Игнату мгновенно захотелось прямо сейчас оказаться у Андрея дома и там как следует проверить целительные возможности обещанных поцелуев. У матушки, помнится, в детстве не очень получалось. Кстати, вроде бы и задница немного побаливает… — Ну что, братва, вы по своим делам, или же ко мне — чай пить? — Игнат так замечтался, что даже вздрогнул. Андрей рядом виновато засопел. — Впрочем, глупости это — чай вместе можно попить и на Рождество. А у вас, насколько мне известно, один-единственный выходной на все про все. Раздумывая над непростой ситуацией и косясь на такого же задумчивого Андрея, Игнат стащил с ног коньки, переобулся в кроссовки и радостно сдал орудия пыток в окошечко проката. Нет, выходной, конечно, у них и впрямь всего один, а дорвавшийся до сладкого организм буквально во весь голос требует продолжения банкета, но… Для Андрея, слишком рано лишившегося родителей, семья явно дело святое. И кто Игнат такой, чтобы вот так, ради собственных прихотей, рушить настолько прочные связи? «Будь я проклят, если заставлю тебя выбирать между теми, кого ты… любишь?..» — Оу! Чаек! Отличная мысль! — как-то внезапно услышал он свой бодрый голос и виновато-облегченный вздох Андрея. — Думаю, у нас впереди еще целая ночь… — Виталий Петрович громко кхекнул. — В смысле вечер. — Лучше мо-олчи! «Когда ты нервничаешь, тебя несет». Что, неужели правда? Кажется, день выдался чересчур длинным.***
— А тут Андрейка и говорит… — Ч-человеческим г-голосом… — «Поеду в Пермь. В театральное». Чудны дела твои, Господи! А я ему: а наш-то тебе чем не угодил? «Позору, — говорит, — если что, будет меньше. Никто ничего не узнает». Позору! И уехал. — А я-то все думал, почему мы с тобой во время учебы не пересеклись! — Игнат спер с тарелки просто охренительно воздушное заварное пирожное, судя по всему, собственноручно испеченное рябининским отцом, кажется, уже третье по счету. Оставалось надеяться, что никто не считал. — А ты вона как! В Пермь! — Н-ну, у н-нас с тобой и ра-азница в пять лет. Все равно бы н-не совпали. — Так легенды же должны были ходить — такой загадочный и прекрасный! Андрей смущенно порозовел. — Ска-ажешь т-тоже! Виталий Петрович задумчиво следил за ними, подперев щеку кулаком, страшно похожий в этот момент на какого-нибудь мужика со странным именем Кокованя из сказов уральского писателя Бажова. Помнится, на заре своей театральной карьеры Игнат играл в детском спектакле по Бажову задние ноги волшебного оленя Серебряное Копытце. Всеми фибрами души ощущая, что разговор вот-вот станет слишком личным, Игнат все-таки не смог удержаться от вопроса: — Ну, ты же их всех сделал, там, в Перми? Влюбил в себя насмерть? Толпы поклонников… хм… поклонниц? — Они м-меня н-ненавидели. Сэ-эр М-мудак. Г-годен только для п-переноски ма-атрасов. — Что? Каких еще матрасов? — В о-общаге. К-кого п-позвать, если требуется ма-атрасы с этажа н-на этаж п-перетащить? Рябинина. С-сила есть — ума н-не надо. — Так ты же Сэр Мудак. Какие матрасы? Какая дружеская помощь? Слал бы… — он покосился на Виталия Петровича, — далеко-далеко. По губам Андрея скользнула почти виноватая улыбка: — Н-не умею. Игнату тут же захотелось обнять этого совершенно невозможного типа, зацеловать до сбившегося дыхания, обернуть, укутать собой, чтобы никто… никогда… С трудом сдержавшись, он повернулся к Виталию Петровичу: — Что, правда не умеет? Тот кивнул: — Как бог свят. Сдачи дать не умеет, посылать не умеет. Да ты сам сегодня на катке видел. — Б-бесполезная д-дрожащая т-тварь. — Ну, — пожал плечами Игнат. — Теперь у тебя для этих целей есть я — тварь злобная и беспринципная: и в морду, если что, могу, и послать… в нужном направлении. — Он вспомнил хоккеиста с клюшкой и виновато добавил: — Ну… не с детьми же. Дети… даже если они уже с паспортом… Слова закончились, потому что Андрей, наплевав на присутствие в комнате отца, вдруг провел пальцами по щеке Игната. И этот, в целом довольно невинный, жест, показался чем-то до боли личным, буквально интимным. Интимнее всего, что до сих пор было между ними. Сэр Мудак? Да где, Христа ради, у этих утырков были их проницательные актерские глаза, их хваленые эмпатия и интуиция, что они не заметили… вот такого? Рука сама потянулась в ответ к покрывшейся к вечеру светлой щетиной рябининской щеке — коснуться, погладить. Потому что… это же Андрей! Виталий Петрович молча встал и ушел на кухню — в очередной раз греть чайник. Его уход, как ни странно, чуток отрезвил, и до поцелуев дело все-таки не дошло. Но когда он вернулся, они все еще смотрели друг на друга под разноцветными огнями гигантской ели в углу. — П-пап, д-да зачем? — встрепенулся Андрей. — М-мы п-пойдем уже скоро. — Куда подорвался? Игнат, вон, еще не все заварнушки изничтожил. Настал черед Игната смущенно розоветь. — Очень вкусно, — пробормотал он с набитым ртом. И внезапно поделился: — У меня мама хорошо готовит. Но вот выпечка — определенно, не ее. Всю жизнь покупные торты. Виталий Петрович пожал широкими плечами: — А я вот люблю сообразить… что-нибудь этакое. Тем более сейчас, когда интернет тебе что хочешь не только расскажет, но еще и покажет. Вечерами кулинарные программы хорошо идут… Мне Андрейка сказал, у тебя мама ногу сломала? — Шейку бедра… — вздохнул Игнат. — Это много хуже, чем просто нога. Полная, простите за резкость, жопа. Андрей под столом толкнул его коленом — очевидно, отец крепких выражений за праздничной трапезой не одобрял. А может, и в принципе не одобрял. Игнат толкнул Андрея в ответ — просто потому что мог. Детский сад! — Это надолго… — понимающе кивнул Виталий Петрович. — Слушай, а она вообще сладкое-то ест или фигуру блюдет? Игнат вспомнил матушку, не раз застуканную им ночью на кухне за поеданием остатков очередного тортика, и улыбнулся: — Просто обожает. Уверяет, что лечит вкусненьким свои расшатанные нервы. — Наш человек! Ты к ней завтра в больницу-то собираешься? — Вечером. Как только елки закончатся в шесть — так сразу. На фразе про елки Андрей завистливо вздохнул: ему подобная радость раньше восьми не светила. — Ну, так я с тобой для мамы твоей передачку состряпаю. Пёк, понимаешь, сегодня с утра как не в себя. Отнесешь? — Всенепременно! — торжественно поклялся Игнат. — Не сомневайтесь, доставим в лучшем виде. — А не испортятся? Ты ведь с работы к ней рванешь? — Да у нас в театре вполне вменяемый холодильник для частных нужд имеется. — Г-главное, чтобы сам н-не сожрал п-по дороге. Игнат уже хотел было демонстративно обидеться на такие гнусные наветы, но передумал: под столом ступня Андрея, извиняясь, погладила его лодыжку. Где-то внутри тут же стали радостно взрываться крохотные петарды. Домой! Домой! Как бы это поделикатнее, а?.. — П-пап, м-мы п-пойдем. П-поздно. — Конечно, сын. Завтра позвони, как в себя придешь. — К-когда это я н-не звонил! — Огромное спасибо! — принялся раскланиваться и Игнат. — Пирожные дивные. И елка… — добавил он не без зависти, — просто замечательная. — Это у нас с Андреем традиция. Раньше вместе каждый год в лесничество ездили и сами рубили, а в последнее время ему некогда — так я один. Муторно, конечно: оплата, бумаги, на трассе по пути домой три раза останавливали с проверкой. Зато таких красавиц на елочном базаре не найдешь. Игнат вздохнул: — А у нас, сколько себя помню, искусственная. Красивая, но… Не пахнет. Собрал-разобрал. В тесной прихожей, размером напоминающей старинный рябининский шифоньер, ему торжественно вручили шуршащий пакет с пластмассовым контейнером — пирожные для мамы. — Передай ей от меня, пожалуйста, пожелания скорейшего выздоровления. — Виталий Петрович внезапно смутился: — Она знает про тебя и… Андрейку? — И даже успела познакомиться! И он ее совершенно, между прочим, очаровал. Виталий Петрович с тайной отцовской гордостью покивал головой: — Это он умеет. У Игната отчего-то запершило в горле. Нет, его никогда особенно не волновал прочерк в графе «отец». Мама говорила: «Так получилось!» — и разводила руками. Ставший результатом бурного, но краткосрочного студенческого романа Игнат и не думал комплексовать по этому поводу. Тем более что любовью он ни в коей мере обделен не был. Но сейчас, стоя в чужой крохотной прихожей, вдруг подумал: что если бы с самого раннего детства какой-нибудь высокий плечистый мужчина с такой же гордостью говорил о нем, как Виталий Петрович о своем сыне… Или пусть даже невысокий и узкоплечий, но чтобы к нему можно было обращаться «папа». Словно мгновенно угадав его изменившееся настроение, Андрей в уже привычном знаке поддержки прижал свою твердую ладонь к его спине — Игнат даже сквозь толстый слой зимней одежды ощутил ее тепло. — П-пап, мы по-ойдем. С Новым! — С Новым годом, мальчики! С Новым счастьем! Игнат сроду не верил в эти дурацкие пожелания. Счастье… оно либо есть, либо нет, и без разницы — новый год или же старый. Но тут вдруг суеверно скрестил пальцы на руке. Станешь суеверным, когда тебе в кои-то веки есть, что терять! Счастье-то вот оно, рядом. В машине на обратном пути он чуть не заснул. Накрыла этакая усталая пьяная томность, словно только что уговорил в одно горло бутылку сорокоградусной, а не вел просто-таки до противного трезвый образ жизни. Хотя день все-таки получился невероятно длинным. Даже подумалось: «А не двинуть ли к себе домой? Сколько можно у Рябинина обретаться? А страсти-мордасти… как-нибудь потом». Но тут Андрей вопросительно заглянул в лицо, промычал обеспокоенно: — И-игнат? — осторожно тронул Игната за колено — и все прошло. Какое там «домой»?! Вперед и только вперед! «Бороться и искать, найти и не сдаваться!» А дальше — какими-то обрывками: лестница скрипела, дом вздыхал, кровать, так и не заправленная с утра, прогибалась, за окном опять то и дело грохали салюты. Андрей будто с ума сошел — ласкал, раздевал, прикусывал, шептал что-то неразборчивое, на робкую попытку напомнить о клизме коротко рявкнул: — П-презервативы на что? Часто — вредно, я читал. У Игната от такой внезапной заботы аж все перевернулось внутри: читал он, надо же! Пришлось положиться на судьбу. И судьба не подвела. Вернее, не сплоховал Андрей — Андрю-юша! Обцеловал пострадавшие на катке колени, которые тут же, как и было обещано, перестали болеть, затем двинулся дальше — по внутренней стороне широко разведенных бедер вверх. Потом… Игнат окончательно пропал и позволил делать с собой все, что было угодно новоявленному герою-любовнику. Тут и выяснилось, что Андрей Рябинин попросту не признавал полумер. После подобной жаркой прелюдии они однозначно были обязаны заставить небеса вздрогнуть. И небеса вздрогнули. И не один раз. А когда страсть все-таки отпустила, отступила океанской волной, оставив обоих валяться обессиленными и выжатыми, точно водоросли на прибрежном песке, Андрей улегся Игнату на грудь, прижался щекой, лежал так и улыбался тихой улыбкой. В конце концов Игнат не выдержал, полюбопытствовал: — Ты чего там? — Слушаю, — коротко отозвался Андрей, почти совсем не заикаясь. — Стучит. Хо-орошо.***
— Игнаша, ты чего, устал? — заботливый голос Снегурочки врезался в его воспоминания, и те рассыпались и опали, словно разноцветные праздничные конфетти. — Устал, Элиночка, — честно признался он. — Просто как собака устал. Из зеркала в гримерке на него смотрело натуральное чудо-юдо: немолодой затраханный мужик с остатками так и не смытого до конца грима возле глаз и у шеи. Хорошо хоть дедморозовский красный нос не забыл снять. Явился бы в таком виде к матушке в больницу… Кстати, не забыть забрать пирожные. — Игнаш, а ты как праздники провел? — На каток ходил, — честно откликнулся Игнат, старательно возя по физиономии ватным тампоном со специальным лосьоном. Вообще-то, после спектакля он предпочитал приводить себя в порядок в гордом одиночестве или, на худой конец, с привычным, не раздражающим Сметаниным, а не с очаровательной девицей, зачем-то глядевшей на него грустными собачьими глазами. И когда только успела переодеться и снять грим? — С девушкой ходил на каток? Вот ведь пристала! Он многозначительно пожал плечами. Левое, на котором Дед Мороз традиционно таскал мешок с подарками, отчаянно тянуло. Черт! Это и называется старость! — Ну, не один же. — А я раньше думала, у тебя с Юлькой роман. — Не, у нас с ней этот… как его?.. — Мысли в голове ворочались усталые и тяжелые, будто тюлени на льдине. — Броманс, во! — Игна-аш, а ты ведь на машине? — Предчувствуя недоброе, Игнат кивнул. Не врать же ей… — А подвезешь меня домой? Сил нет на общественном транспорте тащиться. Игнат прикинул: обитала Элина не так уж и далеко от матушкиной больницы. Во всяком случае, определенно, в ту же сторону. — Отвезу. В это время телефон булькнул ватсаповским сообщением: «Придешь сегодня? Соскучился безумно. Хотя, наверное, тебе нужно домой?» Игнат отчетливо почувствовал, как тело заполняют новые силы. Куда там кофе или вредным для здоровья энергетикам до чудотворного влияния Андрея Рябинина! «Сейчас — к матушке, потом — домой, переоденусь — и к тебе. Тоже скучаю». И добавил улыбающийся смайлик, перевернутый вверх ногами, и целых три розовых сердца. Получилось слегка по-гейски, но именно так он сейчас себя и ощущал — несколько безумным и абсолютно влюбленным. — «В лесу родилась елочка!..» — почему-то глубоким басом пропел он, а потом повернулся к Элине: — Ну, радость моя, поехали? И какой же русский не любит быстрой езды? Эх, прокачу!
