На крыльях твоих

      ***

      Январь дался Игнату тяжело — и физически, и эмоционально. Уж на что он всю жизнь считал себя практически неубиваемым супергероем из вселенной Марвел, а тут навалилось-посыпалось со всех сторон. Даже маму — маму! — вместе с ее остеосинтезом (что бы это ни значило) из больницы пришлось забирать Виталию Петровичу. Потому что Юри — так его! — Пярн именно в этот день и час поставил в расписание первую репетицию в декорациях, и пропустить сие эпохальное событие не имелось никакой возможности ни у Игната, ни у Андрея.       Юри вообще прибыл из Москвы после окончания елочного марафона цветущий, словно майская роза, и полный сил, словно кролик из рекламы батареек. Игнат в принципе был бы совсем не против для разнообразия переключиться со своих изрядно поднадоевших и довольно выматывающих дедморозовских будней на что-нибудь яркое и творческое, к тому же в компании Андрея Рябинина, но… не такой же ценой, господа!       Да еще и лучшая подруга Юлька, вернувшаяся на свой трудовой пост третьего января, отчего-то смотрела на него зверем. Просто не Снегурочка, а натуральный Серый волк! И это после того, как сама же его и толкнула без всякого предупреждения в нежные ручки Элины. И объясняться на эту тему с ним не желала ни в какую! А ведь с возобновлением репетиций им теперь предстояло играть любовь! Как гласит народная мудрость? «Тяжела и неказиста жизнь российского артиста»?       Игнат, искренне ненавидевший неразбериху в отношениях, несколько раз пытался вытащить ее на разговор. Но это не помогло — Юлька сухо произносила: «Прости, но…» — и торопливо меняла тему.       Кроме всего прочего, Главный, очевидно, решив, что жизнь молодого актера Игната Тверитина чересчур проста и легка, собрал в январскую афишу практически все спектакли, где тот был задействован. Так что он играл Гуся в казавшейся после нарочитого новогоднего оптимизма особенно грустной «Каштанке», одного из слуг в «Собаке на сене», бессловесного буфетчика Петрушу в «Горе от ума» и германца из массовки в «Ромуле Великом». Не продохнуть.       С одной стороны, как утверждают знающие люди, высшее актерское счастье — чувствовать себя востребованным. С другой… Учитывая, что Андрей тоже не пинал балду у себя в ТЮЗе, времени на личную жизнь катастрофически не хватало. А ведь с каждым новым свиданием (можно же было назвать их короткие встречи свиданиями?) хотелось все больше. Хотелось… всего.       Оставалось только надеяться, что однажды репетиций станет чуточку меньше, в афише наконец возникнут спектакли, не требующие обязательного присутствия на сцене великого актера Игната Тверитина, матушка перестанет при каждом удобном и неудобном случае выразительно произносить: «Конечно, я все понимаю…», Юлишна сменит гнев на милость, а с Андреем они попросту сбегут вместе на совершенно необитаемый остров. Именно так с некоторых пор Игнат и представлял себе настоящий рай: море, пальмы, белый песок, огромный холодильник с едой и напитками и соответствующих размеров бесконечная кровать, вполне способная вместить не только их с Андреем, но и все накопившиеся за проклятый январь страсти. Или… черт с ним, можно обойтись и без кровати. Каких-нибудь пару-тройку дней, а?       Впрочем, имелись посреди этого безобразия и совершенно потрясающие (в самых разнообразных смыслах) моменты. Например, те самые репетиции в декорациях, ради которых господин Пярн все-таки вернулся из своей распонтованной Москвы. Обычно режиссер в общих чертах обозначал предполагаемую сценографию в тот момент, когда репетиции перемещались на сцену. Типа, «вот это стул — на нем сидят, вот это стол — за ним едят». Но Пярн, старый партизан с голыми острыми коленками, хранил таинственное молчание ровно до того мига, когда декорации наконец-то… воздвиглись. Нет, конечно, про стул и стол он бормотал еще и до этого, и про скамейку на набережной Энска, где Саня впервые будет читать Кате утерянные письма капитана Татаринова, и про кровати в интернатовской спальне, где Игнат никак не мог достоверно начистить морду гниде Ромашке, но… все это выглядело как-то совсем абстрактно. Стол, стул, скамейка, кровать вроде бы есть. А общая концепция сцены не складывается.       И вот, сидя в зрительном зале на первой — долгожданной! — репетиции с декорациями вместе с остальными участниками спектакля, едва касаясь локтем рябининского бока, он только и мог, что мысленно приборматывать с ужасом и восхищением: «Ай да Юри! Ай да сукин сын!»       Верилось с трудом, но когда в самом начале всей этой эпопеи со спектаклем по Каверину матушка обронила, что у них на сцене будут взлетать и садиться самолеты (а Пярн на первой же репетиции сие подтвердил), она, черт возьми, была практически на сто процентов права! Хотя Игнат и позволял себе порою скептически раздумывать о том, как подвесят в конце концов над сценой обычную, скромную модель-муляж, будто чучело птицы в акунинской «Чайке». Креативненько. И ненапряжненько. Ага!       Нет, разумеется, сцена старого театра со скрипучим поворотным кругом не превратилась одним небрежным мановением режиссерской руки в настоящий аэропорт и не отрастила себе взлетной полосы. И крыша театра не разошлась в стороны, открывая глазам потрясенных зрителей бездонное и бескрайнее пространство безоблачно-голубого январского неба. Но самолет таки на этой самой сцене стоял. И не какой-нибудь жалкий муляж, а…       В армии Игнат честно оттрубил отмеренный Родиной срок в пехоте, да и там больше поднимал на пристойный уровень местную художественную самодеятельность, чем чеканил шаг на плацу и участвовал в марш-бросках. Так что никакого представления о реальных размерах и пропорциях военных самолетов у него не имелось, не говоря уже об их исторических аналогах. Существовали, конечно, многочисленные килобайты картинок, просмотренных с легкой руки Юри в самом начале репетиционного процесса, и несколько старых фильмов про летчиков, но, похоже, ничто из этого не готовило его… к такому. Короче говоря, на дилетантский взгляд Игната, стоящий сейчас перед ними самолет смотрелся вполне реалистично и занимал полсцены.       — У-узнаешь? — слегка севшим голосом поинтересовался так же потрясенно, как и все остальные, взиравший на «железную птицу» Андрей.       — А чего… — «узнавать-то?» хотел уже было откликнуться Игнат, и тут у него в голове щелкнуло: именно такую конструкцию имел игрушечный самолет, который держал в руках мальчик в чересчур большом для него летном шлеме на той, памятной, выставке рябининских кукол. «На крыльях твоих», да? И вот они, крылья. — Узнаю.       — Это же Р-5! Н-на та-аких снимали с льдины ч-челюскинцев! Т-только здоровый очень.       — Точно! — с умным видом кивнул Игнат.       А Юри, между тем, сказочно довольный произведенным эффектом, уже привычно порхал по сцене, размахивал руками и даже, кажется, пританцовывал. С первого ряда ему благосклонно кивал головой почтивший своим присутствием репетицию Главный.       — А в наиболее яркие моменты сцены мы будем делать так!       Игнат не успел моргнуть, как Юри уже взлетел на крыло самолета, пробежал по нему, точно плясун-канатоходец, и замер на самом краю, раскинув руки. «Алле!»       «Мамочки! — мысленно ужаснулся, глядя на этот беспредел, Игнат. — Я так никогда не смогу!» Кроме неумения кататься на коньках, у него имелась еще одна жуткая тайна — он безумно боялся высоты. Даже шторы в их доме снимала для стирки, а после развешивала мама. Или же привлеченный для рыцарственного подвига очередной матушкин поклонник.       — И что же, — солидным гудящим басом осторожно поинтересовался сидящий неподалеку от Главного в том же первом ряду Бердников, — нас всех ожидает подобная… — Кажется, он намеревался сказать как есть — «хрень», но в последнюю минуту удержался и закончил округло: — участь?       — Всех без исключения! — радостно подтвердил со своей верхотуры счастливый Пярн, а потом, без всякого предупреждения, перекувыркнулся в совершенно цирковом сальто и встал на руки.       — Я взлечу! — звонко воскликнула Арина Марковна. — Ах, Юрочка! Удружил старухе так удружил!       — Мамочки! — прошептала побледневшая Юлька, как-то особенно по-бабски прижимая к щекам ладони.       «Мамочки», — мысленно согласился с ней Игнат, стараясь сдержать внезапно охватившую все тело дрожь ужаса. В отличие от вечно юной и вечно позитивной мадам Буркиной, никаких положительных эмоций он в этот момент испытывать был просто не способен.       — Разумеется, мы будем практиковать в эпизодах, связанных с использованием этой части декорации, индивидуальный подход, — успокаивающим тоном опытного психиатра поведал замершим, будто кролики перед удавом, артистам уже покинувший самолет и подошедший к краю сцены Пярн. — И дополнительные репетиции — по требованию. Составим график, рассмотрим возможности свободной сцены относительно остальных спектаклей. А пока… Что-то давненько мы с вами не занимались этюдами! Задубели вы, мои дорогие гении, вконец одедморозились! — Игнату показалось, что на этих словах ехидный Пярн как-то по-особому многозначительно взглянул именно на него. — Так что уже сегодня начнем обживать декорацию. Не беспокойтесь! Конструкция надежная. Я людей из московского авиастроительного к разработке подключил. Она слона должна выдержать — не только десяток-другой артистов.       «Я погиб! — в панике подумал Игнат, изо всех сил вцепляясь враз похолодевшими пальцами в потертую алую обивку театрального кресла. — Предан судьбой на прилюдный позор и поругание! Если сейчас упасть в обморок — спасет? Должно получиться вполне натурально».       В этот момент на колено ему легла теплая ладонь и погладила, точно собаку, неспешным, успокаивающим жестом.       — Т-ты сможешь, — твердо сказал ему Рябинин.       — Не смогу, — едва шевеля губами, отозвался Игнат.       — Сможешь.       В это время со сцены Пярн выкрикнул:       — Ну, кто первый? Добровольцы имеются? Выходим парами!       Игнат даже охнуть не успел, как ввысь уже взметнулась рука Андрея.       — Мы. С Тверитиным.       — Ты с ума сошел! — беззвучно прошипел себе под нос Игнат, тем не менее вставая и двигаясь по проходу следом за уверенно шагающим к сцене Андреем.       Тот услышал и нетерпеливо повел плечом:       — Я т-тебя поймаю.       В попытке совместить подступившую к самому горлу панику и острое ощущение восторга несколько раз дернулась щека. Запомнил, сукин сын Рябинин! Запомнил. И ведь поймает! Ну… Где наша не пропадала?!       Со сцены, словно нежный родитель, сложив руки в почти молитвенном жесте под подбородком, на них смотрел Пярн.       — Безумству храбрых поем мы песню! Поторопитесь, мальчики, вы тут не одни! Итак… Как мы сегодня будем с вами развлекаться… — Тренированное ухо Игната уловило в последней фразе некую двусмысленность. — Это, — широкий жест в сторону крылатого чудовища, — символ жизни. Ваша задача обозначить — так сказать, телесно, без слов — свои взаимоотношения с этой самой жизнью. Сначала — за себя. Потом — за своего персонажа. Андрей? Игнат?       Вблизи самолет ощущался совершенно огромным. Как было принято говорить в Игнатовом детстве, «до неба»: стоит влезть на него — и начнешь сшибать головой софиты. Конечно, так только казалось, но Игнату на миг захотелось просто и незатейливо свернуться комочком в тени гигантских шасси. Вот и вся позиция. Но… Саня Григорьев никогда бы ему этого не простил. И перед Андреем было бы стыдно. Да и в зеркало по утрам смотреться после такого позорища, поди, станет противно. Игнат вздохнул — и полез, благо, одним небрежным движением взлетать на крыло от него не требовалось — к выкрашенному темно-зеленой краской борту была приставлена легкая, почти незаметная со стороны лесенка. Последним «земным» ощущением стал короткий, уверенный хлопок ладонью между лопаток. Знал, знал Андрюша, где у некоторых находится кнопка, включающая безбашенную храбрость — точно пропеллер у Карлсона.       «Все выше… все выше… все выше… стремим мы полет наших птиц…» — едва слышно шипел Игнат себе под нос сквозь намертво стиснутые зубы. Сколько тут этих чертовых ступенек? Пять? А в какой-то момент померещилось, что не меньше трех десятков. Вроде той бесконечной лестницы в небо, по которой удалялся от земли в известном фильме бесстрашный барон Мюнхгаузен. Крыло (только не смотреть вниз!) — и кабина. Штанам повезло остаться сухими. Игнат с трудом забросил непослушное тело на предназначенное для пилота сиденье и глянул вниз: Андрей стоял, одной рукой небрежно опираясь о хлипкую лесенку, и внимательно следил за ним, и впрямь готовый, если что, ловить и держать. Спасать. Игнат беззвучно шевельнул губами: «Ок!»; Андрей опустил глаза.       — Ну что ж, — то ли одобрительно, то ли насмешливо протянул стоящий на самом краю сцены господин режиссер, — с жизненной позицией простого российского актера Игната Тверитина все ясно.       — Не совсем. Не совсем ясно! — звонко не согласился, взирая на него сверху вниз, Игнат. Затем, слегка привстав, послал в зрительный зал сияющую улыбку и несколько воздушных поцелуев, вызвав одобрительные выкрики, аплодисменты и свист, театрально поклонился, и лишь после этого снова обернулся к Пярну: — А вот сейчас — да.       Пярн коротко наклонил голову, признавая его правоту, затем задумчиво поскреб пальцами правой руки подбородок:       — Теперь очередь Сани Григорьева, или предоставим сцену господину Рябинину?       Игнат пожал плечами: мол, решайте сами, мне без разницы.       — Я, — коротко уронил Андрей.       — Тверитин, вылезай! — режиссер призывно взмахнул рукой. — Все хотят оказаться за штурвалом своей жизни.       — Не надо. — Андрей подпрыгнул, подтянулся и одним сильным движением взобрался на место штурмана. Или кто там раньше летал в этой этажерке на втором свободном сидении? Доктор — до стойбища Ванакан? Простой пассажир? Игнату было все равно — послание он расшифровал практически мгновенно, даже и подсказок просить у Андрея, который сидел сзади с привычным каменным лицом, не потребовалось: кем угодно — только с тобой.       Зал озадаченно затих. Так уж получилось, что, несмотря на месяцы репетиций и огромное количество отыгранных этюдов, Андрей Рябинин для большинства участников спектакля все еще оставался полнейшей загадкой, кантовской «вещью в себе». И их нынешний, совместный с Игнатом полет ситуацию ничуть не прояснил. С другой стороны, ну, друзья и друзья — чего там прояснять? Тверитин — такое существо, с кем угодно задружится: хоть с Халком, хоть с Темным Властелином, хоть с Рябининым.       Андрей, очевидно, ничего иного от окружающих и не ждал, а вернее, работал нынче только на одного Игната: посидел минуты две в полной тишине и спокойно покинул самолет. Пярн одобрительно стукнул его по плечу и показал большой палец, дескать: так держать! Игнат завистливо вздохнул. Сам он о том, что из проклятого самолета придется когда-нибудь вылезать, предпочитал вообще не думать. Страусиная политика во всей красе: голова — в песок, жопа — наружу, «меня нет, я в домике».       — А теперь — шутки в сторону, господа артисты! — возвестил режиссер, продолжая играть роль заезжего конферансье. — Перейдем к собственно творческим задачам. Что думает по этому поводу Саня Григорьев?       Игнат ухмыльнулся. Да элементарно! Серьезное лицо, на голову — шлем, на глаза — летные очки, руки — на штурвал. «Бороться и искать, найти и не сдаваться!»       — Хорошо парить, когда есть высота, плохо выравнивать на уровне крыши! — вечный шут Сметанин вскочил на сиденье и теперь вопил и призывно размахивал руками, старательно игнорируя гневный взгляд обернувшегося на незапланированные вопли Главного — стоять ногами на заслуженных красных креслах категорически запрещалось при любом раскладе. — Саня! Не надо собой рисковать — тетушка просит летать пониже!       Ага, «пониже»! Не дождетесь!       Игнат насмешливо отсалютовал ему, прижав ребро ладони к воображаемому шлему.       Пярн благосклонно поаплодировал происходящему и выжидательно посмотрел на Рябинина. Игнат не знал, убраться ему со сцены или же остаться, но решил на всякий случай еще потянуть время. Тем более, что отошедший к самому краю сцены и почти достигший кулис Андрей смотрел прямо на него. Нет, не Андрей — Ромашов. Выросший, все про себя просчитавший и оценивший, немного даже жутковатый Ромашов, которого никто, находясь в здравом уме и твердой памяти, не посмел бы назвать Ромашкой. Если бы взгляды могли убивать, проклятый Григорьев уже ткнулся бы носом в свой драгоценный штурвал и Катя была бы совершенно свободна. Но взгляды убивать не могли, а вот пистолет… Игнат будто бы на крупном плане увидел его — тяжелый, черный пистолет, палец на спусковом крючке. «Выстрелит!» — мелькнуло в голове. И Ромашов выстрелил. Пуля вылетела из ствола и разбила вдребезги самолетное стекло.       Зал завороженно замер. Игнат не стал отыгрывать смерть или серьезное ранение — хрен тебе… Ромашка! Несколько мгновений они пристально смотрели друг на друга — два антагониста, два непримиримых врага, потом, точно приходя в себя, Андрей повел плечами, тряхнул головой, отбрасывая со лба отросшую за последнее время челку («Никак не дойду до парикмахерской!») и стал торопливо спускаться в зал по боковой лестнице. И даже не оглянулся!       «Ах ты ж, гад! — с веселым азартом подумал Игнат. Или все-таки не до конца застреленный Саня Григорьев? — Уж я тебя!» — и ринулся следом. Огромная крылатая конструкция под его ногой дрогнула и покачнулась, но плевать он на это хотел! Главное было догнать мерзавца Рябинина и… и… восторженно надавать ему по шее (исключительно любя!). А может, даже поцеловать, проигнорировав наконец-то отмерший зрительный зал.       Конечно, в итоге обошлось без поцелуев. Тем более, что стоило Игнату покинуть сцену, как бешеный адреналин, мчавшийся до той поры по его венам, будто бы враз схлынул, а ноги сделались до такой степени ватными, что он только чудом все-таки дотащился до Рябинина. Андрей на их прежние места возвращаться не стал, уселся чуть в стороне от остальных, через проход. Пояснил тихо:       — Х-ходить б-будут.       Игнат прикрыл глаза. Мутило.       — И-игнат?       — Сейчас, Андрюша, сейчас отпустит…       — Эт-то в-всегда т-так?       — Нет. Но иногда накрывает. Обычные современные самолеты, прозрачные лифты — хуйня. Мостики всякие, обзорные площадки над городом — тоже. Лишь бы перила были покрепче. А вот чертова дощечка над неглубокой канавой или лесенка-стремянка — полный пиздец. — Он говорил шепотом и то и дело косился на сидящего на первом ряду Главного: еще только штрафа за ненормативную лексику ему сегодня не хватало! А без ненормативной лексики изъясняться в данном случае не получалось — совсем никак. — Понимаешь, где-то тут, внутри, — он злобно постучал себя по лбу костяшками пальцев и даже удивился, что не раздался звонкий гул, как от пустого котелка, если по нему врезать поварешкой, — я настолько не уверен в себе, что… — Рука бессильно упала на подлокотник кресла.       Пальцы Андрея осторожно погладили его запястье.       — К-кто чем м-меряется, а м-мы — к-комплексами…       — Точно! Однажды с матушкой в гости ездили к одному ее хахалю. Мне лет десять, наверное, было. Лето, воздух, все дела. Он дачу себе строил. Купил сруб — тогда с этим было довольно сложно — поставил на участке, а с дверью все никак не мог решить, где ее, собственно, делать. А пока в окно трап бросил. Знаешь? Такой деревянный: доска, а на ней бруски поперек прибиты — вроде лестницы. И всем весело, прикольно, можно сказать. Даже моя матушка по этому трапу как юная горная козочка скакала: ну, стол там внутри сруба сообразить, когда дождик стал накрапывать, посидеть, значит, по-людски. А я… не смог. Стоял внизу и ревел. Этот… дядя Роман смеяться стал. Может, ему казалось, что так выглядит правильный педагогический процесс. «Да тут невысоко! Что ты как девчонка нюни распустил! Давай, тебе стыдно должно быть!»       — А м-мама?       — А мама… — голос Игната сделался совсем тихим — и вовсе не потому, что кто-то мог их услышать, подумаешь, тайны! — мама спустилась вниз и подала мне палец. Указательный. Не всю руку, а только палец. И я, за этот палец держась, спокойно до окна добрался. Понимаешь? А с дядей Ромой она с тех пор больше не встречалась.       Зал взорвался смехом. Игнат вздрогнул. Впрочем, совершенно даже зря — никому не было до них дела: на сцене Юлишна гордо восседала за штурвалом самолета, а стоящий внизу Сметанин сначала старательно оттирал самолет от, очевидно, налипшей на него грязи, а затем, высунув от напряжения язык, принялся рисовать на нем цветы и сердца, обмакивая кисть в малярное ведро с краской. Одним словом, привычно валял дурака, вот только… «Ты летай, а я сделаю все, чтобы твоя жизнь стала чистой и прекрасной». Не зря, ох, не зря хитрый Пярн решил, что выходить на сцену нужно непременно парами!       Игнат вообще думал, что все сразу захотят ухватить штурвал: ну как еще-то? Вот — твоя жизнь, а вот ты — управляющий этой жизнью. А ничего подобного! Рябинин в виде штурмана (его личного, между прочим, штурмана!). Сметанин… помесь техника и живописца при ненаглядной Юленьке. Арина Марковна Буркина уселась на самом краешке крыла, грациозно покачивая ножкой в старомодной лакированной туфельке с ремешком. Рядом приткнулся лично страхующий ее «Юрочка» Пярн. Элина расположилась на втором сидении, тут даже ни у кого сомнений не возникло: пассажир. Посмотрела на себя в зеркало, поправила прядку у виска, окинула мир вокруг светлым взглядом, благосклонно кивнула замершему на месте пилота Бердникову — дескать, везите, многоуважаемый Вениамин Степанович! А Бердников и повез — сосредоточенный и солидный. Игнату почему-то вспомнился шофер-грач из «Мастера и Маргариты». Там, конечно, не самолет был, а автомобиль, но ведь тоже… летал. А из Элины, между прочим, вышла ничего себе Маргарита, вполне ведьмистая.       Марина Злобина, игравшая Марию Васильевну Татаринову, Катину маму, вообще на подступах к самолету скинула с ног балетки, как-то очень ловко запрыгнула на нижнее крыло, потом, подтянувшись на руках, забралась на верхнее, а после еще и Ольгу Сверякову из второго состава туда же втянула. Так и стояли две прекрасные хрупкие женщины «за тридцать» на двух самолетных крыльях и смотрели на мир свысока. А что? Если бы Игнат однажды смог на такой трюк решиться — тоже бы смотрел. Витька, вон, Ильин не удержался — присвистнул завистливо на весь зал.       Сам Ильин, кстати, и вовсе ни на какой самолет не полез — демонстративно принялся щелкать его на телефон, а потом даже сделал селфи — на фоне, так сказать. «Ну да, ну конечно! — скептически подумал Игнат. — Так я тебе и поверил!» С другой стороны, это был всего лишь театральный этюд — никто, в сущности, и не давал клятву исповедоваться в самом сокровенном.       После репетиции Игнат подошел к режиссеру и решительно попросил поставить ему в график побольше занятий по промышленному альпинизму… то есть по работе с декорациями. Прямо вот — по максимуму. Если можно, индивидуальных. (Светить перед кем-либо, кроме все понимавшего Андрея, собственными комплексами отчаянно не хотелось.) Пярн расспрашивать и лезть под кожу не стал — кивнул и сделал пометку в своем весьма потрепанном режиссерском блокноте. Только уронил:       — Но чтобы к премьере летал! Апрель, сударь мой, не за горами!       Оставалось лишь взять под козырек и четко, по-военному, произнести:       — Есть!       К терпеливо ждавшему его Андрею он вернулся с самым независимым видом, спрятав в карманы потные от волнения ладони. Вот ведь черт! Никак в себя не прийти!       — У тебя сегодня вечером есть спектакль?       — Увы! — Андрей развел руками. — А у-у тебя?       — И у меня, увы. Но у нас… — он посмотрел на часы, — имеется в запасе… целых четыре часа. — Уголок узких губ Рябинина дернулся в понимающей ухмылке. — К тебе или ко мне?       — К-ко мне б-ближе.       — Натюрлих! — надеясь, что звучит достаточно по-немецки, радостно откликнулся Игнат. — По машинам!       Дом Андрея и впрямь оказался на этот раз на удивление недалеко — если, разумеется, наплевать на некоторые ограничения скорости и мигающие светофоры. В прихожую они почти вбежали.       — Ты, — наставил на Рябинина палец Игнат, едва верхняя одежда и прочие шапки-шарфы-ботинки полетели на пол, — ты в меня выстрелил! В меня! В своего… м-м-м… — Где эти чертовы слова, когда они так нужны?! — в своего парня!       — Ра-аскаиваюсь! — с самым серьезным видом отозвался Андрей и как ни в чем не бывало опустился на колени. — Был н-не прав. Готов искупить.       — Правда, готов? — с такими интонациями не советского летчика играть, а гестаповца на допросах.       — А-абсолютно.       Игнат почувствовал, как жар заполняет его всего — от пяток до кончика носа: Андрей стоял на коленях прямо посреди коридора и смотрел снизу вверх своими невозможными прозрачными глазами. Очень просто в этот момент было вжикнуть молнией на джинсах и прижаться пахом к запрокинутому лицу, но… У Игната имелись на сей счет куда более серьезные планы. А к данному вопросу они всегда смогут вернуться… когда-нибудь… после.       Игнат наклонился, мягко поцеловал Андрея в чуть приоткрытый, будто бы в ожидании, влажный рот, потом тихо шепнул:       — Я хочу не так.       — А как?       Было страшно: пришло уже время или же еще нет? Не рухнет ли сейчас в один миг то, что они вдвоем так осторожно и тщательно возводили? Но с другой стороны… Проклятых демонов следовало гнать в хвост и в гриву, повыдергав предварительно их гадкие рога и хвосты, чтобы и сунуться обратно боялись, а для этого… Определенно, требовалось пройти весь путь — до конца. Ну, Игнат так думал. Он, конечно, не какое-нибудь светило психологии и психоанализа, но… в важных вещах старался всерьез анализировать и делать правильные выводы.       — Я хочу тебя… целиком.       — Я…       — Но если ты не готов…       — Готов.       Сердце зашлось сумасшедшей барабанной дробью.       — Ты же понимаешь, что не обязан?..       — За-аткнись! — Андрей коротко прошелся губами по скуле Игната и встал. Бросил недоумевающий взгляд на кучу валяющихся на полу вещей, словно задавая себе вопрос: как все это здесь оказалось? Потом махнул на беспорядок рукой и двинулся к двери, ведущей в ванную.       — Т-ты это… ра-аздевайся п-пока. И к-кровать ра-асправь.       — Тебе помочь? — осторожно поинтересовался Игнат. Иногда с Андреем становилось… не совсем понятно. Вот как теперь.       — Сп-пасибо. Т-теория мне и-известна.       Игнат вздохнул. Ну… Известна так известна. В самом деле, чего там сильно сложного? Лишь бы потом господин теоретик опять не вспомнил про галстуки, потребные для радикального прикручивания рук к спинке кровати.       «Если что-то пойдет не так, всегда можно откатить назад. Или… нет?»       Из душа в спальню Андрей пришел совсем без ничего — даже без полотенца. Это показалось Игнату несколько демонстративным, как и в тот, самый первый, раз. Тем более, что в ванной имелся отличный махровый халат. Не говоря уже о полотенцах. Таким образом, или Андрею вдруг стало нестерпимо жарко в собственном пусть и хорошо прогретом, но все-таки зимнем доме, или… Это и впрямь было заявление. «Я ничего не боюсь», да! Мой храбрый мальчик!       Странно было — даже мысленно — обзывать «мальчиком» вполне себе серьезного и самодостаточного тридцатилетнего мужика, но… оно само сорвалось. Подвал, батарея, ледяной цементный пол. Мальчик. Чертовски храбрый мальчик.       — Андрюша! Какой же ты все-таки красивый!       — За-аткнись. Иначе я сб-бегу.       — Галстуки достать?       — Иди в жопу!       — Надо же! И заикание прошло!       Усевшись на край кровати, Игнат притянул к себе за прохладные ягодицы ужасно смущенного Рябинина, уже привычно прошелся легкими поцелуями по звездочкам шрамов, обласкал языком кожу в паху, вызвав у Андрея тихий, но вполне узнаваемый стон. То-то же! Раскомандовался тут!       Понятное дело, страшно! Игнату тоже было страшно. Потому что… ответственность, чтоб ее! И все же… Это не медицинская процедура. И не прием у психотерапевта. И не очередной экзорцизм. Это любовь. Игнат уже научился выговаривать слово «любовь» — хотя бы мысленно! — не вздрагивая. Да, в любом деле нужна точность формулировок.       Он на мгновение оторвался от своего — несомненно важного! — занятия, поднял голову и, глядя в испуганное и одновременно решительное лицо Андрея, отчетливо произнес:       — Андрюша, я тебя люблю, ты ведь знаешь, да?       Андрей закусил губу и кивнул. Почему-то показалось, что окутывавшее его, точно грозовое облако, напряжение, слегка развеялось. Игнат сверкнул улыбкой и вернулся к своему важному делу — мало ли мест на этом восхитительном теле еще не обласканы! Кстати, практика показывает, что, если подойти к процессу с полной ответственностью, в конце концов у партнера начнут подгибаться колени. Осталось только дождаться нужного момента и осторожно уронить Андрея на кровать. А вот это чудесное местечко мы почему-то до сих пор совершенно незаслуженно обходили своим вниманием! Срочно исправить!       — И-игнат? — прозвучало жалобно.       — Все в порядке, мой хороший. Все в полном порядке.       Дальше Андрей молчал, потерявшись в новых ощущениях, только мотал головой и тяжело дышал.       «Ничего-ничего! Мы еще покричим с тобой! Мы еще покричим!»       — Я-а… я-а… сейчас…       — Ну уж нет! Все еще впереди!       — Са-адист!       — А ты как думал! Если без галстуков, то все пройдет легко и просто?       Когда дело наконец дошло до проникновения, Андрей снова напрягся. Тут ведь так: растягивай — не растягивай, по первости будет больно. Особенно, если эту боль ждать. Игнат чуть с ума не сошел: пока ласкал -готовил, о себе и не думал — не до того, а тут как накрыло! Гладкая, узкая и длинная, прогнувшаяся в пояснице спина Андрея, две соблазнительные ямочки чуть ниже, сильные бедра, запрокинутая голова, если потянуться — можно коснуться губами влажного от пота плеча. И все это напряженное, живое, родное, отзывающееся на малейшее прикосновение, на легчайший шепот тело — его. Так целиком и полностью его, что ближе уже не бывает. Как тут не сорваться? А ведь нельзя, сука, нельзя! Ти-и-ихо… ти-и-и-ихо… помаленечку… по чуть-чуть…       Посмотреть бы сейчас в потемневшие от страсти и боли глаза, разгладить губами искусанный в попытке задавить стоны рот, стереть пальцами со щек следы слез. Есть там эти следы или нет? С ума можно сойти от незнания! Но позиция лицом к лицу — это точно не для первого раза, так что приходится наощупь, осторожно, превратившись в самую чуткую в мире антенну.       А потом снесло мозги, ну просто вырубило напрочь, и мысли разом выдуло из головы: через одно ухо — в другое, и все ощущения — единственные и главные — сосредоточились там, где соединились два тела, и это стало больше всего, что было и будет когда-либо, накрыло океанской волной, и Андрей сначала стонал, а потом кричал, и Игнат знал, что не от боли, а вскоре закричал и он сам, и это были самые правильные и прекрасные звуки в мире. А что случилось потом, он не помнил. Требовалось, конечно же, о чем-то спросить, что-то уточнить, но… На некоторое время он просто перестал существовать и пришел в себя от того, что кто-то осторожно, но весьма настойчиво пихал его в плечо.       — И-игнат! Т-ты жив?       — Мы отдохнем, дядя Ваня… мы отдохнем! И увидим небо в алмазах…       — И-игнат! П-пора в театр. Н-ну!       — Андрюша, какой к хренам театр? Спа-ать!       — У те-ебя выход в п-первом действии!       — А у тебя?       — И у м-меня!       — Однажды в студеную зимнюю пору… я из лесу вышел… и снова зашел…       — И-игнат, я очень те-ебя люблю, н-но если т-ты н-не встанешь, п-принесу ведро воды и-и…       — Постой, что ты сказал?       — Принесу ведро ледяной в-воды…       — Нет! До этого!       — Я. Очень. Тебя. Люблю. — Андрей сидел рядом и улыбался, как Чеширский Кот.       Игнату мгновенно захотелось повторить все, что только что произошло, еще раз. А затем еще. И еще. В любой раскладке. Но времени и вправду осталось буквально в обрез. Сначала — в душ, потом — по чашке кофе, и бежать. Подкинуть Андрея до ТЮЗа, а после уже лететь к себе. Времени в обрез, да. И все-таки…       — Полежи, пожалуйста, со мной еще две минуточки… Работа, как известно, не волк… Тебе правда понравилось? Не было больно? противно?       Андрей, вздохнув, подобрался к нему под бок, пристроил руку поперек живота, а ногу — на бедро Игната, щекотно выдохнул куда-то в ключичную ямку:       — П-правда п-понравилось. Н-не больно. Н-не противно. Д-дурак ты, Т-тверитин.       — В следующий раз будет лучше… — зачем-то пообещал Игнат.       — К-куда уж лучше… — Андрей сладко потянулся, как-то совершенно внезапно, по-хулигански, куснул Игната за ключицу, потерся носом о его плечо. — С п-первого раза — и в яблочко. Я ду-умал, т-так только в к-кино.       — Ага, в дешевой порнухе. Ни у кого не стоит, но все кончают.       Андрей хрюкнул. Наверное, и впрямь все прошло хорошо — он выглядел таким расслабленным, довольным жизнью, что ли? Как будто и не существовало там, в прошлом, ничего темного и страшного. Игнат притянул его к себе и вкусно, с удовольствием поцеловал. Потом вздохнул:       — Ну, по коням! Нас таки ждут великие дела!       — Ч-чур, я п-первый в душ!              

***

      В машине Андрей очень серьезно спросил:       — П-придешь вечером? Или до-омой?       Игнат даже головой потряс: почему-то при слове «дом» вместо собственной съемной «двушки» упорно представлялся старый деревянный особняк со скрипучими лестницами: «Памятник архитектуры. Усадьба купца Рябинина. XIX век. Охраняется государством».       — Приду, если я тебе еще не надоел. — Андрей посмотрел укоризненно. — Конечно приду, Андрюша.       От ТЮЗа к себе в театр пришлось мчаться «на всех парусах». Что не мешало Игнату улыбаться так, как будто он только что выиграл миллион, и радостно орать, не всегда попадая в ноты, весьма, надо сказать, прилипчивую песенку группы Sounduk:       — Мы отдохнём, —       мы увидим небо в алмазах.       Вся наша жизнь       станет тихой — только не сразу…       Вместе вдохнём       раз в последний жизнь, как заразу.       Бросив потом       на прощание главную фразу:       «Мы… отдохнём!»       Лай-ла-лай! Лай-ла-лай! Лай-ла-лай-лай-лай-лай… Лай!