На крыльях твоих

      Диван оказался большой, просто огромный, кто бы мог подумать! В сложенном виде он выглядел весьма скромно и сдержанно поскрипывал, если Игнату с Андреем вдруг приходило в голову заняться на нем каким-нибудь непотребством. Приходило, конечно, не слишком часто, потому что для этого дела лучше всего на свете была приспособлена кровать, но… случалось. Во всяком случае, в расправленном виде Игнату его видеть до сих пор не доводилось. А нынче, когда после неторопливого утреннего секса, после ни к чему не обязывающих долгих поцелуев, ленивых и медленных, он спросил у Андрея:       — Какие планы на выходной? — тот ответил:       — Валяться. Устал ка-ак собака. — И поймав очевидно чем-то таким зажегшийся понимающий взгляд Игната, уточнил: — П-просто валяться, ка-ак кабачок н-на грядке. Б-бездельничать и жрать. П-пойми меня п-правильно, я люблю нашу чертову ра-аботу, но не д-двадцать четыре на семь. Т-требуется п-перезагрузка. Б-без вариантов. А у те-ебя?       — Вечером хотел к матушке смотаться, а днем… Будем валяться вместе.       — Б-бесполезно, — отозвался Андрей, задумчиво шаря глазами по книжной полке. Полок этих в доме было — страшное дело. А еще книжных шкафов и стеллажей. Игнат такого количества книг живьем и не видел никогда. А ведь их семья всегда считалась интеллигентной и читающей. — К м-матушке б-бесполезно.       — Почему это бесполезно? Днем она к врачу собиралась и вежливо меня, между прочим, послала с предложением сыновней помощи. А вечером, стало быть, домашний отдых.       — В фи-илармонию они идут. Н-на концерт. Б-бах.       — В смысле? — не понял Игнат. Нет, матушка, конечно, концерты любила Григория Лепса, например, и никогда не стеснялась своих музыкальных предпочтений. Или же современный андеграунд, от которого даже у Игната через пять минут начинали зверски ныть зубы. А также выставки и прочие перформансы. Музеи всех мастей и фасонов. По театрам под настроение тоже хаживала. Но филармония? Бах? Серьезно? — У нее же нога. И костыли в придачу.       — Н-ну и что? Они с отцом идут. Б-будь уверен — он ее д-доставит в н-наилучшем виде. Если н-надо — н-на руках донесет.       Сказал — и свинтил в душ, а Игнат надолго завис, словно подхвативший вирус компьютер. То есть как? То есть это все всерьез? Матушка идет слушать Баха в компании с Виталием Петровичем, с которым до этого виделась… а кстати, сколько раз? Родительница в последнее время стала подозрительно тиха и даже забывала жаловаться на свое одиночество и заброшенность. Игнат списал сии очевидные улучшения на наплыв приятелей-коллег, коих в матушкиной насыщенной жизни всегда присутствовало немало, но… Неужели все дело во внезапно обнаружившейся личной жизни? И с кем — с отцом Андрея?       И платье! Точно-точно — платье! Вызвала к себе на дом модную портниху (или сейчас принято говорить «модного дизайнера»?) тетю Лиду, обшивавшую добрую половину театральной тусовки, а с матушкой дружившую чуть ли не с детства. Заказала у нее какое-то невероятной роскоши и сумасшедшей красоты платье — «шелк, бархат и кружево ручной работы, вьется и струится, струится и вьется, я в нем выгляжу будто стог свежескошенного сена, очень дорогой и шикарный, но удручающе малоподвижный стог свежескошенного сена». «Так Новый год же уже прошел!» — помнится, подивился на эти экстравагантные новости Игнат. «Так на Восьмое марта!» — беспечно улыбнулась, слегка порозовев щеками, матушка.       А оказывается, вон оно что!       Сначала рука сама собой потянулась к телефону — немедленно звонить маман и требовать к ответу, но Игнат все-таки сдержался. Непростые открытия следовало основательно обдумать. Например, за завтраком. Который Андрей, следуя озвученному ранее плану, накрыл в гостиной, на хорошо памятном Игнату антикварном столике перед уже разложенным диваном.       — П-подушки п-принеси из спальни, — почти командным голосом велел он.       Игнат подушки принес — отчего же не принести? А потом возлежал, чувствуя себя не то восточным падишахом, не то древнеримским патрицием, и потихонечку попивал кофе, заедая его всяческими вкусностями. Кто бы мог подумать, что в вопросах еды суровый и очень сдержанный внешне Рябинин окажется натуральным сибаритом — только дай ему волю! Красная рыбка, красная икра, натуральнейшая — с рынка! — розовая ветчина, сыр с плесенью — и все это в самый обыкновенный день! (А может, мелькнуло в голове, для него вот такой совместный выходной без всяких особых планов и целей — и есть праздник?) Сам Рябинин возлежал рядом, только как бы в противоположную сторону, смешной, не слишком старательно причесанный, небритый, в линялых трениках и мятой футболке, и изредка с блаженной улыбкой шевелил ступнями в теплых вязаных носках. Носки Игнат изо всех сил одобрял, как и остальное-прочее. Дело в том, что на него босые рябининские ноги производили какое-то совсем уж странное впечатление: сразу хотелось их хватать, разминать в руках узкие ступни и длинные, аристократической формы пальцы, целовать крутой взъем и круглую косточку на щиколотке, а иногда и… хм… вылизывать и посасывать все, до чего только удастся дотянуться. Собственно, исход всего этого безумия был бы совершенно однозначно предопределен. А задача на сегодня стояла совсем другая: никаких изматывающих секс-марафонов — валяемся, дорогие граждане, и баста!       Не удержавшись, Игнат все-таки дотянулся до любимой пятки и пощекотал ее сквозь колючий носок. Андрей дернулся, хрюкнул протестующе, покачал укоризненно головой, не слишком старательно пряча осевшие на дно глаз золотые смешинки. «Все будет, — улыбнувшись в ответ, сыто подумал Игнат, — все непременно будет, но… чуть позже, да?» И от такой простой мысли вдруг почудилось, что не один только выходной, а вся вечность, целый мир принадлежит им — и можно делать что хочешь! Любить, есть, спать, наслаждаться старыми фильмами, тупо втыкать в телефон, водя кончиком указательного пальца по расслабленно лежащему на подушке запястью Андрея, думать о маме и Виталии Петровиче, завтрашней репетиции и очередном посещении катка — или не думать ни о чем.       — Что будем смотреть?       — Что хочешь. А я бы п-почитал… Если т-тебя это н-не…       — Балбес! — отмахнулся Игнат, придирчиво изучая стойку с дисками. Что-нибудь… У Андрея была собрана просто роскошная ретро-коллекция, а вот с современным кинематографом дело явно не заладилось. Впрочем… Вот, например, «Начало» Нолана. Тоже так себе — относительная новиночка, но смотреть можно, ибо не совсем еще поросло мхом. И про сны… Игнат прислушался к себе — где-то внутри сладко шевельнулась отпускная пушистая дрема… про сны нынче очень актуально.       Андрей против фильма тоже ничего не имел. Утащил остатки недоеденных продуктов в холодильник, а посуду — в раковину, порылся на очередной полке с книгами, выдернул оттуда солидный потрепанный том, завалился обратно на диван — к Игнату под бок. Сразу стало тепло и совершенно правильно, как будто небесный режиссер, ставивший для них эту мизансцену, радостно хлопнул себя по ляжкам и дурным голосом завопил: «Верю!».       Игнат, решивший, что на третий (или даже четвертый) раз Нолана позволительно смотреть вполглаза, приволок забытый с вечера в кармане куртки стоящий на беззвучке телефон. Вполне ожидаемо посыпались сообщения о неотвеченных звонках (матушка), требования немедленных системных обновлений, предложения о супервыгодных кредитах от Сбера и потрясающих новых тарифах от МТС и всякие-разные дурацкие сообщения в Ватсапе. Андрей сосредоточенно шелестел страницами, притеревшись к Игнату почти без зазора, иногда громко вздыхал или нервно теребил ухо. Смотреть на него было гораздо интереснее, чем в телефон или даже на внезапно довольно брутального Лео Ди Каприо. Чтобы не быть пойманным за недостойным сурового мужчины сентиментальным пусканием слюней, Игнат набрал матушку и вполне предсказуемо получил в ответ «абонент выключил телефон или находится вне действия сети», стер дурацкие эсэмэски, прошелся градом смайликов по Ватсапу, ткнул пальцем в первую же попавшуюся игру. Попались шарики, которые требовалось выстраивать в линии, — очень интеллектуально. И брутально. Игнат мысленно хихикнул: ну и хрен с ним! На кого ему тут, интересно, требуется производить впечатление? Вон Андрей совершенно в свою книгу занырнул: перевернулся на живот, профиль сосредоточенный, пятками в шерстяных носках в воздухе болтает — холодно ему, понимаешь, в этакой жаре!       — Что читаешь?       — «Д-два ка-апитана». Решил вот. А ты?       — Тупо шарики гоняю, — честно признался Игнат — и все-таки слегка смутился собственной несерьезности. И чтобы перевести тему спросил: — Тебе в книге какой эпизод больше всего нравится? Не в связи с нашими баранами, а просто?       Теперь почему-то смутился Андрей — спрятал глаза, отложил в сторону свой потрепанный том.       — А-а т-тебе?       — Что за еврейская привычка отвечать вопросом на вопрос? — вздохнул Игнат. — Ну ладно, у меня все просто: тот, где Саня находит экспедицию капитана Татаринова. Кульминация, катарсис, интеллектуальный оргазм. Твоя очередь!       — А у м-меня… К-когда Саня воюет в И-испании, а Катя учит испанский, хотя… м-может б-больше н-никогда его н-не увидеть. П-помнишь? «П-почему ты п-пишешь п-письма, от которых хочется п-плакать?» Цитату м-могу п-переврать. Аж в носу что-то… ше-ебуршит. Сентиментально, д-да?       — Я книгу давно читал, — зачем-то вдруг решил признаться Игнат. — Еще в школе. Когда о постановке узнал — фильмы пересмотрел.       Андрей подпер голову кулаком:       — И-и как?       — Совсем старый, пятьдесят какого-то года, не зашел. Все-таки впихнуть этакую книжищу в одну серию — дело гиблое. А вот шестисерийный уважаю. Мы его с матушкой вечерами смотрели, когда я в детстве болел. Я все реплики оттуда практически наизусть знал. Даже ребят во дворе раскрутил: целое лето играли в летчиков, полярников и поиски пропавшей экспедиции.       — А ка-ак т-ебе «Н-норд-Ост»? Видел?       Игнат поморщился:       — Не особо люблю мюзиклы.       — Т-ты же сам п-поёшь!       — Ну… я пою!.. скажешь тоже! Петь, понимаешь, тоже надо… дозированно. Да и тексты там… Не зашло, короче. Кстати… — вдруг вспомнил он: — Волков песню закончил! Мне Юри вчера сказал. И знаешь, кто петь будет? Я. Хорошо хоть в записи. Со следующей недели еще и вокал на меня навесят — забуду как дышать.       — П-под оркестр?       — С ума сошел? Волков — и вдруг оркестр! Под гитару. Я им Хлына сосватал на аккомпанемент. Ты не против? Вроде бы мы с ним в прошлый раз неплохо спелись. Юри клялся и божился, что все оплатят по высшему тарифу.       — Он т-тебе нравится?       — Кто? Хлын?       — Н-нет. Юри. Т-ты н-на него иногда так смотришь…       Игнат не на шутку встревожился: только ревности им с Андреем на данном этапе пути и не хватало!       — Слушай, я вообще-то на многих смотрю: и на мужиков, и на барышень. В Арину Марковну так и вовсе всей душой влюблен. Мне в принципе люди нравятся. Ну… — задумчиво посопел он, — за некоторым исключением. Андрюша, ты чего вдруг? С кем я, в конце концов, валяюсь как кабачок — с тобой или с Юри? А ведь мог бы! Уж он вокруг меня по первости козликом прыгал и коленками сверкал!       — Это еще к-кто вокруг к-кого п-прыгал! — уже явно оттаивая, буркнул Андрей.       Игнат потянулся и на всякий случай привлек ворчуна к себе под бок. Мало ли что! Претензии у него всякие, понимаешь… Лежать близко-близко почему-то казалось невероятно правильным — словно так и задумывалось буквально от сотворения мира: он, Андрей, старый скрипучий дом и диван, похожий на огромную льдину, приютившую спасенных полярников.       В голове вдруг возникла простая до безобразия мысль: а ведь раньше он никогда… ни с кем… Сексу было много и довольно разнообразного. А чтобы лениво валяться, перебрасываясь не особо значимыми фразами, или тихо сопеть рядом (мама — не в счет) и чувствовать себя при этом совершенно счастливым…       — Андрюша, а почему у тебя дома совсем-совсем фотографий нет? Ни твоих, ни чужих? У Виталия Петровича полно, главным образом ты — во всей красе, я видел.       Андрей заворочался, словно пытаясь отползти, только кто бы его отпустил?       — Б-больно. Страшно и б-больно. Д-до сих п-пор б-больно н-на них смотреть. Д-даже на кладбище н-ни разу н-не был. П-представляешь? Т-трус.       Игнат прижался щекой к светлой лохматой макушке, зашептал быстро и горячо:       — Балбес! Вот снег сойдет, и вместе сходим. И фотографии вместе посмотрим. И… Вместе не так страшно, понял?       — П-понял.       Андрей извернулся в его руках, тронул солеными (плакал что ли?) губами губы, попросил, серьезно глядя в глаза:       — Д-давай н-немного отвлечемся от ва-аляния? Очень н-нужно.       Игнат молча нашарил где-то с краю дивана пульт и практически на автомате убрал звук — для того, чем они собирались заняться, это сейчас будет совершенно лишним. Тем временем Андрей уже дрожащими от нетерпения пальцами вступил в сражение с упрямой пуговицей на джинсах Игната. Черт знает что!       — Да не торопись же ты так, Андрю-юша!       Это тоже почему-то оказалось внове: никуда не спешить, медленно, покрываясь гусиной кожей от предвкушения, запускать руки под одежду, задевать, щекотать, надавливать, задыхаясь одновременно от жара и нежности, дразнить, едва касаясь, напряженный сосок, прихватывать зубами кожу вместе с вылинявшей от времени футболкой и, отпуская, слышать тихий, почти неслышный стон, и опять возвращаться к покусываниям и поглаживаниям, надавливаниям и щекотке… И самому отзываться на такие же настойчивые, но почти до сумасшествия неспешные прикосновения. А оказавшись полностью раздетым (и полностью готовым), молча приглашающе развести колени и, приподнявшись, позволить подложить себе под чуть подрагивающие от наконец-то накрывшего нетерпения бедра потертую диванную гобеленовую подушку.       — Т-тебе н-не больно?       — Нет. Мне хорошо.       Потом оказалось, что «хорошо» — явно не то слово. Мелкое и плоское. А правильных слов Игнату Мировой разум в этот раз не отпустил. Пришлось только стонать, вскрикивать, как-то странно булькать подступающими к самой переносице слезами. Не от боли, нет, — от чего-то гораздо большего, по-настоящему огромного. На самом пике пришло странное осознание: он сам, его тело, разум, каждая милипиздрическая клеточка — космос. И там, в глубине этой бесконечной бездны сейчас взрывается сверхновая, чтобы потом схлопнуться… в какую-нибудь черную дыру.       «Вот, кстати, и слова нашлись… — лениво размышлял Игнат, чувствуя, как теплые ласковые губы Андрея оставляют влажный нежный след на внутренней стороне его бедра. — Хорошо, что я на Ютубе пару раз на ролики по астрономии натыкался… Вообще, конечно, дурацкая привычка все на свете облекать в слова. Мне бы не в актеры, а в писатели какие-нибудь податься…»       — Андрюша?       — Это и есть… счастье. Т-ты как?       — Я бы поспал… наверное. Чуток, а?       — Спи.       Игнат почувствовал, как на него опускается теплый, но слегка колючий плед, как плывут где-то там по небу медленные облака, как разворачиваются и снова сворачиваются галактики… А потом всю эту красоту вспорол мрачный и решительный мотив «Варшавянки»: «Вихри враждебные веют над нами, темные силы нас злобно гнетут…» И какой только идиот поставил такую гадость на телефонный звонок?! Какой-какой! Тот самый, что, смертельно обидевшись на Юлишну, не придумал ничего лучше, как выразить свой протест так сказать… музыкально. И где теперь искать это адово отродье, сиречь родной и любимый Сяоми?       К счастью, тот довольно скоро обнаружился в груде одежды возле дивана. Хорошо хоть не пострадал, когда они с Андрюшей решили перейти к радикальной стадии кабачкового валяния.       — Борман у аппарата!       — Тверитин, ты?       Игнат устало потянулся. Он бы, конечно, попытался соврать, но смысл?       — А ты кого хотела услышать?       Тяжелый вздох прямо в ухо едва не выдул у него из головы последние мозги.       — Тебя.       — Неужто я уже прощен за неведомые мне грехи? Больше месяца на меня смотрели как на врага народа — и вдруг на тебе!       — Слушай, Тверитин, ну хоть сегодня не говнись, а? Я тут, можно сказать, с оливковой ветвью мира.       Игнат повозился, устраиваясь поудобнее, поискал глазами Андрея. Тот вполне ожидаемо обнаружился под боком, в обнимку с драгоценным Кавериным — стало быть, не спал, читал. При взгляде на его взволнованное, какое-то невероятно родное лицо желание «говниться» до упора сразу пропало. Ладно, худой мир, говорят, лучше доброй ссоры!       — Ок, будем считать, проехали. Чего тебе надобно, старче?       — Сам ты старче! — уже совсем привычно фыркнула Юлька. — Свадьба у меня. Замуж выхожу. Решительно и бесповоротно.       Хорошо, что Игнат лежал. И хорошо, что не на самом краю дивана. Потому что… ну, случаются в жизни этакие новости… сногсшибательные.       — За кого?       — За Сметанина, чтоб ему!..       — Не слышу счастья в твоем голосе.       — Счастья?! Он меня измором взял! Зажал… хм… в общем, поймал в минуту душевной слабости и хуяк — кольцо под нос! А я и взяла. А он и говорит человеческим голосом… — Откуда-то издалека донеслось возмущенное сметанинское: «Я все слышу!» — Короче, сегодня в шесть, Октябрьский загс.       Игнат поглядел на висевшие в гостиной огромные деревянные резные часы: четыре?!       — Юлишна, ты в своем уме?! Нельзя было заранее предупредить?! Мне только добираться до этого загса минут сорок.       — Заранее?! — Юлька расхохоталась совершенно демонически, словно репетировала Мефистофеля или на худой конец ведьму Геллу в «Мастере и Маргарите». — Да я сама об этом только что узнала!       Покосившись на изо всех сил удерживающего незаинтересованное лицо Андрея, Игнат жамкнул громкую связь. А чего он один наслаждается?       — Юль, что за херня-то?! Всем известно, что так дела не делаются. Сначала нужно подать заявление, потом тебе дадут время на серьезные раздумья, потом платье, фата и прочие девичьи радости, гости, лимузин, банкетный зал…       — А у него… у него… у этого изверга… — («Я все слышу!») — … родная тетка всю жизнь работает в этом самом загсе! Он вступил с ней в преступный сговор! Говорит, «тебе дай волю — ты передумаешь и сбежишь». Сметанины — это мафия, точно-точно!       Андрей тихо хрюкнул в уголок прижатой к сердцу диванной гобеленовой подушки. Той самой, на которой совсем недавно…       — Юль, ну я-то здесь при чем? У тебя подружек — пруд пруди.       — Тверитин, ты не понимаешь! Они же все бабы! Нет, я их люблю и ценю, но представляешь, что тут сейчас начнется?! Охи, ахи, вопли — эмоции по полной. Они мне всю свадьбу испоганят. Я подружек потом соберу… и друзей… и родственников. А сегодня… Приди, а? Побудь моей группой поддержки.       — А со стороны счастливого жениха кто будет группой поддержки?       — А он, этот тиран и деспот, — («Я все слышу!») — уверяет, что ему, кроме меня, вообще никто не нужен. А мне… нужен! Я слабая женщина, вот! Мне нужен хоть один нормальный человек в этом сумасшедшем доме. А потом двинем куда-нибудь выпить.       Игнат посмотрел на Андрея, вопросительно изогнул бровь и ткнул пальцем сначала в себя, потом в него, потом — в телефон, где разливалась страдающим курским соловьем Юлька. Неизвестно, как расшифровал эту многозначительную пантомиму Рябинин, но в ответ он ухмыльнулся и несколько раз кивнул головой.       — Ладно, — сказал Игнат. — Я сейчас приеду. Только… приеду не один. — Спросил у Андрея одними губами: — Пойдешь со мной? — и получил в ответ вполне отчетливо слышное: «Пойду». Настроение почему-то сразу подскочило до неведомых сияющих высот.       — С Элиной? — сделавшись вдруг страшно подозрительной, полюбопытствовала подруга.       — Почему непременно с Элиной? При чем тут вообще Элина? С Андреем я приеду. С Рябининым. У нас с ним имелись на сегодня другие планы, но… ладно, свадьба — это святое.       — А-а-а при чем тут Рябинин? — Юлька безбожно тупила. — Вы что, дружите? Ну, обойдешься один вечер без него.       — Юля! — Игнат вздохнул и воздел глаза к потолку. Потолок в доме купца Рябинина был знатный: с вычурной лепниной по краям и огромной старинной люстрой, свисавшей в центре комнаты из роскошной гипсовой розетки. — Как бы тебе объяснить… — Он снова посмотрел на Андрея: надо объяснять или не надо? Тот снова понимающе кивнул — дескать, давай.       В это время со стороны Юльки в разговор вклинился голос счастливого жениха:       — Да встречаются они. Уже давно. Ты не знала что ли? И я бы, кстати, тоже обиделся, если бы ты без меня на чью-то чужую свадьбу пошла.       Игнат аж воздухом поперхнулся: ай да Сметанин! Ай да сукин сын! Все знал и молчал, точно вековые камни Стоунхенджа. Даже обожаемой Юленьке — ни-ни!       — Ничего я не знала! — в голосе Юлишны послышалась нехилая такая обида. Если бы не надвигающаяся с неумолимостью несущегося на всех парах скорого поезда свадьба, Игнату нынче прилетело бы по полной. Так что здесь ему, пожалуй, даже и повезло. — Все узнаю последней. Дура дурой.       — Солнышко, — проворковал Сметанин, — вот распишемся, дерябнем шампанского, и ты набьешь ему морду. И Андрею заодно.       Игнат хмыкнул. Драка на свадьбе — это, можно считать, классика.       — Ладно, — благосклонно уронила внезапно сменившая гнев на милость Юлька. — Приходите вдвоем. Устроим двойное свидание.       Последняя фраза, очевидно, была призвана все-таки уколоть и уязвить, но Игнат с Андреем уязвляться не стали — только в очередной раз обменялись взглядами. Свидание так свидание! Каминг-аут в узком семейном кругу. Все равно дальше Юльки ничего не пойдет, а Сметанин уже доказал, что умеет, когда надо, держать язык за зубами.       Игнату никогда не была свойственна эта модная в околотворческих кругах тяга ко всяческой… метафизике. Он всю жизнь считал себя существом сугубо материальным, возможно, даже примитивным и грубым реалистом, но сегодня его не покидало ощущение, что с каждым движением, прикосновением, словом между ним и Андреем возникает новая тонкая, но прочная нить, точно некая небесная швея притягивает друг к другу их существовавшие до сей поры порознь судьбы. Это было захватывающе… и немного жутко, но это было. И, похоже, не у него одного.       «Ты как? Будем и дальше прятаться или рискнем?»       «Дурак ты, И-игнат! Я — как ты».       «Ну, стало быть, рискнем!»       — Ладно, тогда до встречи в загсе.       — Слушай, а может, ты за нами заедешь? Сметанин грозится раздобыть этот… катафалк. В смысле лимузин. А это же денег уймища! Да и не пройдет в нашем дворе этакая хабазина — застрянет в первом же сугробе. А загс у нас тутошки — совсем рядом, пять минут езды.       — Знаю я ваши пять минут! — проворчал Игнат скорее по привычке, чем по зову сердца. — Но чтоб мы вас у подъезда не ждали!       Его заверили, что ждать ни в коем случае не придется, и торопливо отсоединились, а Игнат остался молча созерцать свою трубку в некотором отупении. И что это только что было?       — Собирайся. Оп-поздаем.       Игнат вздрогнул. Они и вправду решились на этот безумный шаг — прийти на свадьбу Сереги и Юльки в качестве официальной пары?       — Мне еще надо в душ. И домой заехать — переодеться. Нельзя же в таком… куда-то идти. И… ты действительно готов объявить о нас… всему свету?       Лицо Рябинина сразу сделалось удивительно серьезным и сосредоточенным.       — Н-ну… всему — н-не всему… Но… Н-не хочу всю жизнь п-прятаться. — Андрей вдруг наклонился и очень мягко коснулся губами губ Игната. — Н-не хочу п-прятать т-тебя. П-потому что, если опять струшу, они п-победили. Те, в п-подвале.       Игнат на поцелуй ответил — и отнюдь не нежно. А потом вдруг понял: еще пару секунд, и Юльке придется все-таки выходить замуж без всякой группы поддержки. И до загса добираться пешком: ножками, ножками… Он тяжело выдохнул, как нахлебавшийся ледяной воды тюлень (тюлени ведь делают такое?), помотал головой и трусливо сбежал в душ.       — Цветы купим по дороге. У меня рядом с домом киоск есть, — пробормотал он, загружаясь в машину. — Подарок… Подарок потом. Кто им виноват, что такие… стремительные? Предупреждать надо заранее.       — У м-меня есть. П-подарок. Если ты н-не против, — кивнул Андрей на шуршащий белый пакет, который за минуту до этого закинул на заднее сиденье.       — Против? Андрюша, ты гений. Я даже не стану спрашивать, что там… Хотя мне чертовски любопытно.       — И-игнат, н-ну что я мо-огу п-подарить? Т-только к-кукол.       — Ух ты! Точно! А мне когда-нибудь подаришь? …Черт! Мне матушка еще в детстве говорила, что выпрашивать подарки невоспитанно!       Андрей подтянул повыше шарф, скрывая улыбку:       — П-подарю. Т-ты что? Са-амо собой.       Игнат даже отвечать ничего не стал — так ему сделалось от этого «само собой» легко и хорошо. Включил на полную отопление и сосредоточился на дороге. На их счастье обошлось без пробок. Очевидно, те, кто выехал на работу и по делам, уже добрались до мест назначения, а те, кто собирался обратно домой, еще никуда не двинулись.       Цветы выбирали вместе и в итоге остановились на огромных совершенно сказочных полураспустившихся кремовых розах, какие доселе им попадались только в кино или у волшебников из бутафорского цеха.       На переодевание Игнат потратил всего семь минут — и так уже безбожно опаздывали. А чего там особенно крутиться перед зеркалом? Все равно он ни за что и никогда не переплюнет Рябинина, облачившегося в свой парадный благородно-серый костюм-тройку. Так что пришлось остановиться на самом очевидном: черные брюки, черная водолазка и вырвиглазный кардиган в этническом стиле, пару лет назад привезенный матушкой из Мексики. Кто сказал, что на свадьбе обязательна классика?       К Юлькиному подъезду они подкатили практически вовремя, и это везенье нельзя было объяснить иначе чем чудом — товарищи брачующиеся (или по нынешним правилам требуется говорить «брачащиеся»?), похоже, ждали их на низком старте, потому что спустя несколько минут после сообщения Игната о прибытии транспорта уже запрыгнули в машину.       — Вперед! — радостно возвестил сияющий жених, встряхнув руки Игнату и Андрею. Счастливая невеста сидела, нервно сжав губы, и смотрела прямо перед собой.       — Ты ее держи покрепче, — сочувственно кивнул Сереге Игнат, — а то ведь убежит.       — От меня не убежит! — беспечно отмахнулся тот, но на всякий случай ухватил Юльку под локоток.       В загсе не случилось никакого официоза: ни свадебного марша, ни пламенных речей, ни всякого прочего ритуального безобразия, ненавидимого Игнатом со всем пылом свободной творческой души. Степенная дама, в чертах которой без труда можно было угадать семейное сходство со Сметаниным, проводила всех четверых в небольшую комнатку, где молодые расписались в огромной книге и обменялись клятвами, кольцами и первым супружеским поцелуем. Юлькино «согласна!» прозвучало на удивление уверенно и твердо, Серега вместе со своим «да!» едва не взлетел к потолку, словно наполненный гелием воздушный шарик. Почему-то вспомнилась любимая матушкой картина Марка Шагала «Над городом»: летят себе двое по небу, сжимая друг друга в объятиях, летят и ни о чем не жалеют, потому что чертовски счастливы. Когда счастлив, можно и полетать.       Игнат искоса бросил взгляд на Андрея. Тот стоял, сосредоточенный и серьезный, будто присутствовал при каком-то удивительно значимом и даже историческом событии. Такой высокий и красивый, что у Игната непроизвольно сжалось горло: «Как бы я хотел, чтобы мы…» Полетали? Обменялись кольцами? Жили долго и счастливо и умерли в один день? Наверное, правы те, кто утверждает, что с возрастом люди становятся более сентиментальными. Конечно, двадцать семь — это еще не старость, но все же… все же…       — Фото для истории! — сказал Игнат, когда они снова оказались в огромном, облицованном мрамором вестибюле. — На фоне лестницы. А то ведь и детям нечего будет показать.       — Каким таким детям! — возмутилась Юлишна. — Про детей договора не было!       — Молчи, жена! Как муж скажет, так и будет!       Серега подхватил Юльку на руки и крепко поцеловал. И они оба выглядели такими светящимися, такими счастливыми, такими… молодоженами, что не возникало никаких сомнений: всё у них сойдется, обо всем они договорятся, хотя спорить и даже ругаться станут всю жизнь по-актерски эмоционально — аж дым из ушей. А потом не менее страстно мириться. Целовались они долго и со вкусом, а Игнат бегал вокруг с телефоном и словно заправский свадебный фотограф запечатлевал момент «для истории» — во всех ракурсах.       — Только подписать надо будет крупными буквами: «СВАДЬБА», — уже в машине вдруг взгрустнула Юлька, которой Игнат скинул фотки по Ватсапу. — А то ведь не поймет никто. Я в джинсах, Сметанин в джинсах… Самый торжественный день в жизни девушки, называется! А все потому, что… — она несколько самодовольно поглядела на украшавшее ее безымянный палец гладкое золотое кольцо, — кое-кто — тиран и деспот!       — Ты и не сопротивлялась, — блаженным голосом отозвался «тиран и деспот».       — И кстати, — добавил не желавший весь вечер наслаждаться показательными страданиями подруги Игнат, — тебе просто потрясающе идут джинсы. — Комплимент получился довольно примитивным, но на это никто не обратил внимания. — Куда едем-то, братцы? В «Подвальчик»?       — Не-е! — Юлька капризно сморщила нос: примадонна на выезде — да и только! — Там обязательно кто-нибудь из наших тусуется — объясняйся с ними! Это мы всенепременно сбацаем после получки, а сегодня — своей тихой компанией. А поехали в «Фрау Августу» — немецкой кухней закусить радостное событие. И по пивку…       — Нам, водилам, конечно, только по пивку! — пробурчал себе под нос Игнат, послушно выруливая на заданный маршрут.       — А мы тебе на вынос возьмем! У них наливают. И там морсики неплохие.       — Морсики!..       Краем глаза Игнат заметил, как дернулся в улыбке уголок узких рябининских губ — Андрея вся эта суета явно забавляла. Ну и слава богу! Никто не страдает, все довольны. А пиво и впрямь можно допить дома. Вдвоем.       Почему-то вдруг мучительно-сладко заныло где-то внутри. «Дома. Вдвоем». Похоже, он слишком часто стал произносить слово «дом» применительно к дому Андрея. Словно… Словно, если бы пригласили — остался бы навсегда. На правах кого угодно — даже кошки. «Гуся я уже сыграл. Кошку тоже могу — без проблем. Особенно, если станут гладить и чесать за ухом…»       Народу в «Фрау Августе» вечером в будний день оказалось не так уж и много. Заглянув в любезно предоставленное милой девушкой в псевдонациональном костюме меню, Игнат понял, что поход в ресторан на голодный желудок — плохая идея: съесть хотелось буквально все. И даже не съесть, а сожрать. Разум подсказывал, что в итоге окажется дорого и стыдно. Пришлось подождать, когда заказ сделает как всегда собранный Андрей, и небрежно бросить:       — Мне то же самое!       В результате перед Игнатом оказался баварский шницель с картофелем фри и каким-то там этаким соусом и соленые грузди со сметаной. Молодые заказали на всех огромное блюдо с разнообразными колбасками, которые отлично пошли к местному пиву… И к ягодному морсу, которым нынче пришлось довольствоваться блюдущему собственную трезвость Игнату.       И так уже пьяный от счастья Сметанин назюзюкался с двух тостов и под неодобрительным взглядом Юльки свалил на улицу курить. Андрей вдруг вспомнил, что забыл подарок в машине и, вытребовав у Игната ключи, исчез следом. Игнат вздохнул. Имелась некая мысль, все это время не дававшая ему покоя. С одной стороны, свадьба — не самое подходящее время для выяснения отношений, а с другой… когда еще подруга будет настроена столь благодушно?       — Слушай… что это за ерунда насчет Элины? Сначала ты на меня дуешься почти месяц, а потом вдруг Элина.       Юлька пожевала нижнюю губу, совершенно забыв про броский свадебный макияж, и мрачно полюбопытствовала:       — Ты ведь не отстанешь?..       — Знаешь, это все-таки моя жизнь. Мне вот нынче утром перед Андреем страшно неудобно было, когда ты Элину поминать стала. Будто и вправду в чем-то таком виноват.       — Ты и Рябинин… — Юлька покачала головой. — Вот уж ни в жизнь бы не подумала!       — А про меня и Элину подумала? Учитывая… известные тебе обстоятельства.       — Так она же мне сама сказала!       Игнат почувствовал себя полным дураком:       — Кто сказал?       — Элинка сказала! Ну, когда вы с ней первого числа дедморозили. Сначала попросила дать ей первого с тобой поработать — дескать, сил нет, как нужны деньги на новый айфон. Ну а я что? Лишний день провели в постельке со Сметаниным.       Игнат понимающе кивнул. Что-то такое он и подозревал с самого начала. Но вот дальше…       — А вечером она мне позвонила — вся счастливая и сияющая даже по телефону, точно не четыре елки подряд отпахала, а на Майорку какую-нибудь сгоняла. И говорит…       — Человеческим голосом… — мрачно пробормотал себе под нос Игнат. Кажется, он начинал что-то понимать.       — И говорит: мол, люблю — не могу, чувства взаимны, полчаса на обратном пути целовались в машине.       — Кто с кем целовался на обратном пути?       — Ты. С Элинкой. А я еще подумала: он же гей! — Пришлось ненавязчиво пнуть разоравшуюся Юлишну под столом. Каминг-аут — каминг-аутом, но кричать о своей ориентации на площади он сегодня не планировал. Подруга намек поняла и снизила обороты. — Какого черта, думаю, девочке мозги пудрит?.. Очень на тебя разозлилась… Ничего не было, да?       Игнат прикрыл глаза. Едрить колотить! Вот в чем — в чем, а в совращении девиц его еще ни разу не обвиняли. И подруга… Нет, ну как это так? Почти месяц выносить мозг — из-за… этого?!       — Я ее поцеловал. Один раз. В щеку. Даже не поцеловал, а так, протокольно воздух чмокнул, не касаясь кожи. Пожелал счастья — чисто по-дружески. Праздник же все-таки! Меня дома Андрей ждал…       Юлька смешно прижала ладони к вспыхнувшему ярким румянцем лицу.       — Вот я дура-то! А Элинка… блядь… в смысле — сказочница! Прости меня, Тверитин.       — Только в честь свадьбы, — махнул рукой Игнат. Ну, не устраивать же здесь и сейчас кровавые разборки! А с Элиной нужно как-нибудь на досуге ненавязчиво пообщаться. Неизвестно, кому еще, кроме Юльки, она свои сказки рассказывает. — А чего вдруг я?       — Так она влюблена в тебя как кошка. Ты не замечал, что ли? Кофе, бутербродики, шоколадки на праздники — ты ведь любишь темный и с пузырьками? Вот, даже я уже выучила.       — Я думал, она со всеми так.       — Да уж, со всеми! Иногда вы, мужики, такие тупицы! Даже те, которые… не по девушкам. Игна-аш, ты правда не сердишься?       — Сержусь. Натурально в бешенстве, Юль. Знаешь, друзья обычно разговаривают — словами через рот.       Юльке хватило совести смутиться.       — Да ясно все уже. Сама дура, что тут говорить-то… Просто… она тоже моя подруга… Сработала дурацкая женская солидарность. Замыкание в цепи, понимаешь?       — Не понимаю.       — Ты обещал меня простить… — В голосе подруги отчетливо слышались подступающие слезы.       Еще не хватало! В день свадьбы! Сволочь ты, Тверитин. Андрей бы тебя не одобрил…       Почему-то именно эта мысль — про рябининское неодобрение — враз смыла все обиды теплой морской волной. Тоже мне, нашелся великий воитель и борец с неправдой!       — Ладно, Юлишна. Что было — то прошло, кто старое помянет… Короче, мир?       Юлька улыбнулась несмело:       — Мир.       В это время с мороза явились пахнущий снегом и куревом Сметанин и Андрей со своим загадочным пакетом.       — Жена, пойдем потанцуем, а? Я попрошу, чтобы нам медляк поставили.       — Это приличное место, муж, а не какой-нибудь, прости господи, клубешник или диско-бар в стиле восьмидесятых. Здесь не танцуют.       — А у нас сегодня свадьба! Мы где угодно можем танцевать! Даже на улице под снегом. Только там… — Он зябко повел обтянутыми пушистым белым свитером широкими плечами. — Там ужасно холодно.       Юлька в пару глотков прикончила свою кружку и залихватски хлопнула ею по столу:       — А и давай, заказывай обещанный медляк! Один раз замуж выхожу!       — Точно один раз? — поддел ее Игнат.       — Но-но! Решение серьезное, обдуманное и обжалованию не подлежит.       В это время из развешенных по залу колонок проникновенно зазвучала Mein Herz brennt Раммштайна, и страшно довольный собой Сметанин пригласил Юлишну на танец. Игнат никогда не был силен в немецком, но отчего-то подозревал, что речь в этой мрачной балладе идет вовсе не о любви. Впрочем, кому и когда мешал танцевать «не такой» текст — особенно на иностранном языке? Была бы музыка хорошая.       На некоторое время позабытый им Андрей зашуршал пакетом, вытащил на стол простую квадратную коробку, спросил задумчиво:       — Открыть и д-достать — или п-пусть сами д-достанут?       Игнат посмотрел на кружащихся в медленных объятиях новобрачных.       — Если что-то хрупкое, то лучше ты. Они сейчас такие… Разобьют или сломают.       Андрей кивнул. Он вообще сегодня говорил мало и коротко, будто стесняясь, зато много улыбался. Игнат посчитал это хорошим признаком — просто отличным.       Когда музыка закончилась и Юлька с Серегой под одобрительные аплодисменты посетителей ресторана вернулись на свои места, посреди стола на качелях, трогательно держась за руки, качались два ангела: ангел-девочка и ангел-мальчик — разумеется, с крыльями.