13
17 ноября 2022 г., 10:11
***
Накрыло Андрея уже дома. Игнат и не понял сначала, что происходит: сидели до упора, общались вполне душевно, пили… ну, вроде бы в меру, не до зеленых свиней, и Андрей казался таким спокойным, почти безмятежным. А когда вернулись… Игнату такое даже в самом фантасмагорическом сне бы не привиделось: прямо от порога Рябинин прошел в гостиную и, не раздеваясь, как был: в дубленке, шапке и ботинках упал на все еще стоявший разложенным диван — лицом вниз, носом — в подушку. Выглядело это все довольно жутко. Настолько жутко, что Игнат по-настоящему запаниковал — бросился следом, едва скинув в прихожей пуховик и решительно наплевав на то, что с кроссовок на пол некрасивыми грязными лужицами оплывает талый снег. Ничего, поработает потом уборщицей — не впервой. — Андрюша, что с тобой? Тот в ответ только повел плечами: дескать, отстань. Но у Игната уже включился режим рыбы-прилипалы: — Андрюша? Ну ты бы хоть разделся, вспотеешь… Из подушки послышалось невнятное бурчание. Игнат плюнул на условности, навалился на Андрея всем телом, обнял, принялся целовать в торчащее из-под шапки ухо и в открытый кусочек скулы. Сердце болезненно щемило от непонимания и нежности. — Андрюша, скажи мне что-нибудь. Я ведь не отстану, ты знаешь. Скажи! Андрей завозился, стряхнул с себя Игната и сел, подтянув колени к груди. Проделать это в полном зимнем обмундировании оказалось сложновато, но ему в конце концов удалось. Игнат поморщился, глядя, как зимние ботинки оставляют на потертой от времени зеленой велюровой обшивке дивана грязные полосы, но нынче это явно не являлось важнейшей из имеющихся у них проблем. — Н-наверно, я хороший а-актер. — Замечательный. Самый лучший! Только ты это сейчас к чему? Все ведь было отлично. — Я чуть н-не сдох. Игнат потряс головой: а ему-то казалось, что вечер прошел просто зашибись! И, кстати, не ему одному — счастливые новобрачные, судя по их сияющим лицам, тоже не заметили никакого подвоха. Ладно. Разберемся. Но для начала лучше все-таки разобраться со страшно мешающей одеждой. Не торопясь, он избавился сначала от своей обуви, затем разул Андрея. Тот кротко терпел, но смотрел на него странно — словно не понимал, кто этот человек и что он тут делает. Собственно, ничего этакого Игнат и не делал: ухватил в охапку рябининскую дубленку, шапку, шарф, оттащил всю гору на вешалку, в коридор. Туда же отправились и ботинки с кроссовками — сохнуть на коврике. — Ну, излагай. Андрей пожал плечами — просто молча приподнял их, точно мультяшный персонаж, оставаясь в остальном совершенно неподвижным. — Андрюша! Не делайте-таки мне мозги! — Знаешь, что т-такое страх? Игнат сел вплотную к нему, обхватил напрягшееся тело руками. Подумал мрачно: «Не отпущу!» Ответил, стараясь звучать как можно более беспечно: — Ну, я же все-таки живой. Знаю. Высоты вон до усрачки боюсь. — У те-ебя к-когда-нибудь случалась п-паническая атака? Пришлось честно признаться: — Нет. — У м-меня п-после п-подвала п-по несколько раз на-а дню. П-понимаешь? Игнат серьезно кивнул: — Понимаю. Но за то время, что мы… вместе… ведь не было? Андрей еще ниже наклонил голову: — Сегодня — п-почти. Б-близко. Н-накрыло. — Это из-за Юльки с Серегой? Так они никому не скажут. Я предупредил. — Все равно. Страшно, что кто-то п-про м-меня знает. П-правду. Дефективный. Урод. — Андрюша, что ты такое говоришь! — Это они к-кричали. Т-там. В п-подвале. Игнату захотелось завыть. Все, все насмарку! Вот он дурак! А еще утром казалось… Да какая разница, что ему казалось! — Андрюша, прости! Я больше никогда-никогда… Будем сидеть тихо, как мюмзики… Андрей шмыгнул носом: — Ка-акие еще м-мюмзики? — Ну, как мышки. В норке. Будем говорить всем, что мы с тобой — бро. Как я с Юлькой. — Н-не хочу быть ка-ак Юлька! — Ну… не как Юлька. Суровая мужская дружба: вместе квасим, вместе по бабам ходим. — П-по ка-аким еще б-бабам? — подозрительно зыркнул глазами Андрей. Вроде бы даже краски начали возвращаться на его лицо, и тело слегка расслабилось. Игнат позволил себе выдохнуть: то-то же! Дуракавалятельная терапия его еще ни разу не подводила. В этом непростом деле он был, можно сказать без лишней скромности, настоящим асом. — Не хочешь по бабам? Эх! Ну, в театр вместе ходим. На каток. На лыжах. В горы. «Па-арня в горы тяни — рискни!..» — внезапно провыл Игнат нарочито дурным голосом, за что получил довольно серьезный тычок кулаком под ребра. — Оглохну! — сурово нахмурил брови Андрей. — Чего орешь? — Душа поет… — покаянно вздохнул Игнат и с облегчением прижался губами к холодному рябининскому уху. Кажется, паническая атака и прочие выверты до смерти напуганного подсознания временно откладывались. Сразу откуда ни возьмись неподъемной медвежьей тушей навалилась усталость. — Андрюша… Можно я у тебя сегодня переночую. Сил моих нет… — Д-дурак, что ли? — Андрей дернулся и посмотрел на него вроде бы даже обиженно. — К-когда я т-тебя п-прогонял? Живи на-а здоровье. Хочешь, к-ключи д-дам? — Хочу… — Сил осталось ровно столько, чтобы добраться до спальни и раздеться. На душ… на душ уже нет, не осталось. Ключи… ключи… это… хорошо… даже… здорово… На следующее утро Андрей меланхолично заметил, что всю ночь Игнат безбожно храпел. Как натуральный мюмзик.***
Про ключи он к утру, само собой, напрочь забыл и когда все-таки получил их — солидную, тяжелую такую связку — заметно охренел. — Это что еще такое? Андрей широко развел руки и даже изобразил небольшой поклон — слегка… мушкетерский. — К-ключи от м-моего сердца. — Много, — глубокомысленно протянул Игнат. — Сердце б-большое. Сразу захотелось засмеяться, запрокинув лицо к потолку, и одновременно пустить сентиментальную слезу — так сильно накрыло. Пришлось срочно брать себя в руки и делать вид, что все ок. — Внезапно. Рука Андрея с зажатой в ней связкой дрогнула. — Н-не хочешь? Я сп-пешу? — Не, это я туплю. — Игнат решительно забрал ключи и торжественно нацепил скрепляющее их кольцо на безымянный палец правой руки. — Во. Так правильно. Андрей облегченно моргнул, словно и впрямь в какой-то момент успел испугаться, что внезапный подарок полетит ему в морду. Игнат обнял его, осторожно, сжимая в кулаке здоровенную связку, погладил, успокаивая, между лопаток. — Потом покажешь, какой от чего. — П-покажу. Се-егодня в-вечером и п-покажу. А п-пока… Вот этот, здоровый, от д-двери. Н-никак н-не соберусь п-поменять. И п-пара п-поменьше. — Красавец! — искренне восхитился Игнат, разглядывая явно старинный ключ желтого металла. — Но сегодня не получится. — Он почувствовал, как напряглось у него в руках крупное рябининское тело, и поспешно добавил: — Ты только не подумай чего. Репетиция у меня. Индивидуальная. С Хлыном твоим встречаемся. — В т-театре? — Да ну на фиг! Там вопросами замучают. Я пока… не очень понимаю, как это петь. Для себя не понимаю. А тут… толпа сочувствующих… Ну и Хлын твой, конечно, колоритный мужик. Наши барышни на таких падки. Начнется, короче. Много шума из ничего. Тут я целиком и полностью на стороне Юльки с ее свадебной конспирацией. Мы у меня встретиться договорились. Правда, звукоизоляция там… Соседи бузить начнут… — Та-ак веди сюда. Зву-укоизоляция т-тут н-норм. К-когда соседи, — Андрей кивнул на стенку, за которой, как полагал Игнат, находился пока что никак себя не проявивший Союз ветеранов Афганистана, — г-гуляют, я их н-не слышу п-почти. И н-не бужу. В смысле н-не бузю. Н-ну, ка-ак-то так. Идея была хороша. И в той же степени… сомнительна. Особенно после вчерашней их совместной… «цыганочки с выходом». Пригласить Хлына на репетицию в особняк купца Рябинина — это еще один каминг-аут или нет? Хлын на дурака не похож, проканает ли с ним объяснение «мы просто друзья, но живем вместе» — и стоит ли оно того? Может, и впрямь порепетировать в театре — авось, найдется там какая-нибудь подходящая кладовка для швабр? — Это… — Игнат замялся, судорожно пытаясь отыскать в куче вопросов правильный ответ. — Спасибо за предложение, но… Я думал, после вчерашнего нам лучше нигде не светиться… слишком близко друг к другу. — П-почему? — будто бы даже удивился Андрей. — Вчера у нас не очень здорово получилось. Тебя дома вон как плющило. — Т-ты лезешь н-на самолет. П-потом я т-тебя д-долго в чувство п-привожу. Особенно п-по первости. Если п-попрошу, ты н-не п-полезешь? Вопрос был… Хороший был вопрос. Наверное. — Все равно полезу. Прости. Но спектакль… это моя жизнь. Он важен. Прости за пафос. — Т-точно! И м-моя жизнь важна. Н-не хочу п-провести ее в п-подвале. П-поэтому… Ма-аленькими шажочками, ладно? П-позови Хлына. Игнат кивнул. Хлыну он позвонил уже из машины — не смог найти в себе сил обсуждать совместную репетицию под пристальным, словно бы чего-то ждущим взглядом Андрея. Непривычная связка ключей приятно оттягивала карман куртки. «Нужно было все-таки при хозяине потренироваться открывать. А то часа два только с наружными замками колупаться буду. Прохожие полицию вызовут. Или соседи «афганцы» без лишних слов заломают. Объясняйся с ними потом на предмет толерантности… Хлын, кстати, заявленному месту встречи совсем не удивился и на подробностях, чего так боялся Игнат, настаивать не стал. Бросил легко: — Андрюха хатой решил поделиться? Молодец мужик! Пиццу закажешь или мне с собой привезти? Ты какую любишь? Мне баварскую. Я на голодный желудок сильно злобный — тут уж не до песнопений. Пока! Адресочек скинь. А Игнату что? Он скинул. А потом сидел минут пять — глазами хлопал: и чего так замандражил, в самом деле? Андрюха молодец, не жадный. Имеет пространство для репетиций — чего бы с друзьями не поделиться? И никаких при том двусмысленностей. У кого что болит, называется… В театре он в этот день репетировал сложно: с жестикуляцией перебарщивал («рукомашествовал» по меткому выражению Юри), с лирикой недотягивал, чуть не убился, залезая в самолет: нога попала между ступенек. И высота-то всего ничего, а ледяной ужас потом еще с полчаса метался мурашками по позвоночнику. Юлька на Игната даже рассердилась — утащила во время перерыва в закуток к служебному входу и злобно рявкнула, так что курившая тут же стайка балетных мальчиков, взятая Главным напрокат из театрального института — танцевать в постановке «Снегурочки» духов леса и берендеев — прыснула во все стороны, на ходу забрасывая «бычки» в покосившееся жестяное ведро (на фоне этих мальчиков Игнат казался себе древним, словно оттаявший мамонт): — Это у меня, между прочим, думы должны быть совсем не о том! Медовый месяц как-никак. А ты почему, Тверитин, такой взъерошенный? С Андреем поссорился? — Не ссорились мы, чего орешь? — огрызнулся Игнат. В самом деле, что за непонятный раздрай? Спектакля нынче вечером нет: и домой к себе успеет заскочить, и пиццу заказать. Ну и купить, наверное, имеет смысл чего-нибудь… согревательного. Не все же чужие запасы потрошить. — Норм у нас… с Андрюшей. — А не похоже, — Юлька и впрямь сбавила тон и теперь вещала на удивление миролюбиво. — Давай колись, что у вас там, в вашем голубом раю? — Юль! Не лезь под кожу, а? — На то и нужны друзья, чтобы лезть под кожу. Даже если кое-кому это и не нравится. А то потом начинаются… всякие сюрпризы. Игнат зябко поежился: потертая кожаная куртка (репетировали в костюмах) не сильно грела, а март нынче выдался не особенно жаркий. — Слушай, давай не здесь? — голос почему-то звучал просительно и жалко. — А где и когда? После репы ты ведь сбежишь… — обронила Юлька проницательно. — Сбегу. Потому что после репы у меня — другая репа. С музыкой. Буду вокальный номер до ума доводить. — Ну так и я с вами. У Сметанина вечером спектакль, а я как Пятачок: до пятницы совершенно свободен. Где-нибудь мы с тобой минутку и улучим для приватного разговора. И это Игнат себя всегда считал рыбой-прилипалой?! Да подруга любой прилипале сто очков вперед даст! Раньше он бы ее по-хорошему послал — без лишних сантиментов, благо, простой и дружеский формат общения позволял. Раньше. А сейчас все стало… почему-то слишком хрупко и сложно. — Юль, ну неудобно же. Я с человеком поработать договорился, а тут ты — вся такая внезапная. Юлька кинула на него разочарованный взгляд. Наверное, в иной ситуации Игнат от души восхитился бы ее талантом: это ведь надо уметь — всего один взгляд, и ты сразу чувствуешь себя последним дерьмом. Но какое уж тут… восхищение! Все, что ему удалось, это пробормотать: — Ладно, поедем вместе. А потом до самого завершения репетиции думать: «Какого хрена я согласился?» Впрочем, это не помешало ему взять себя в руки, сделать осмысленней пластику и добавить тонких нюансов в любовные сцены. В конце концов, даже придирчивый Пярн, явно вставший сегодня не с той ноги, остался ими доволен.***
Входную дверь в доме купца Рябинина пришлось открывать самостоятельно под пристальным взглядом Юльки (Андрей в вечернем спектакле играл злодея Яго). Руки тряслись так, что ключи несколько раз потребовалось извлекать из мутной лужи подтаявшего на крыльце под солнцем мартовского снега. — Вот это да! — восхищенно присвистнула подруга, когда Игнат включил в прихожей свет. — Тут смело можно кино снимать про старинную жизнь. Свезло тебе, Тверитин! Игнат вздохнул, стаскивая с ног кроссовки и запихивая пуховик в шкаф: — Не знаю, Юль. — Что-то сильно он за эти два дня устал, и, наверное, вообще — как говорится, «по жизни» — устал. — Был бы кто-нибудь из нас с Рябининым милой барышней, я бы нынче первым по потолку от радости скакал и на люстре головой вниз качался. А так… — Пойдем на кухню, — решительно взяла дело в свои руки Юлишна. — Есть у вас тут кухня? — Есть. Не поверишь, все как у людей. Руки помыть можно тут. Если что серьезнее — дверь рядом. Ты проходи, осваивайся. А я пока пиццу закажу. Маэстро с гитарой прибудут… — он посмотрел на висящие в кухне часы, — минут через сорок. — Как раз успеем поболтать! — радостно сверкая глазами, подвела итог Юлька и строго добавила: — Ты все пиво-то в холодильник не убирай! Мне после репы и для полноценного разговора оно в самый раз пойдет… Игнат пробормотал себе под нос известную фразу про женский алкоголизм и ушел в гостиную звонить, оставив чересчур деятельную подругу наедине с холодильником. Про рябининский холодильник он точно знал: продукты там водились. А уж с приготовлением найденного Юлька как-нибудь справится. Женщины, они такие: коня на скаку остановят, пожрать из ничего сообразят. А пицца… пицца, как говорицца, тоже пригодицца. Юлька в своих кулинарных подвигах пошла по пути наименьшего сопротивления — пожарила яичницу с помидорами. Получилось вкусно, и Игнат наконец немного расслабился. Все-таки голод — не самый лучший спутник для беспокойного духа. — Ну теперь колись: почему мы гоняем чаи на кухне у Рябинина в отсутствие хозяина, и что за загадочные душевные метания в духе незабвенной мадам Бовари накрыли тебя ни с того ни с сего? «Сколько ни мучилась старушка, а все померла…» — грустно подумал Игнат. В смысле: сколько яичница ни жарься, а отвечать все равно придется. — Послушай, вот ты своего Сметанина любишь? Подруга задумчиво потеребила мочку уха с почти незаметной в ней крошечной золотой сережкой-гвоздиком. — Наверное, люблю, раз влезла с ним в эту… авантюру. — А зачем конкретно ты в нее влезла? — не унимался Игнат. — Жили бы себе без штампа в паспорте и жили. Современность, толерантность и все дела. Для четкой формулировки ответа Юльке понадобилась ощутимая и довольно насыщенная, судя по ощущениям, пауза: — Чтобы засыпать вместе. Просыпаться вместе. Сексом заниматься на законных основаниях. И чтобы ни одна гнида не усомнилась в моем праве звать его своим. А еще он припер меня к стенке и сунул под нос кольцо. Игнат задумчиво поколупал ногтем край давно уже потерявшей парадный вид пробковой подставки под горячее, на которой стояла его тарелка. — Так вот и мне нынче, можно сказать, кольцо под нос сунули. Вместе с ключами. А я… не знаю, что с этим делать. Я мудак, да? Юлька посмотрела на него почти с жалостью: — Для вынесения приговора мне необходима конкретика. Пока что это — ты уж прости, Тверитин, — наматывание соплей на кулак. Или, как изящно выразился мой личный тиран и деспот… м-м-м… «предсвадебная лихорадка». Откуда-то со дна души медленно, но неумолимо заполняя собой все вокруг, поднялось чувство, похожее на отчаяние. Конкретика — дело хорошее, кто же спорит? Но Игнат категорически не мог взять и рассказать Юльке… про подвал. И про очень личную и почти смертельную борьбу Андрея с окаянным подвалом. А без этого… ну как ей объяснишь? Хотя… хотя им явно требуется взгляд со стороны. А то уж больно они оба погрязли в происходящих переменах и собственных страхах. Ладно, попробуем. Если бы кто знал, как Игнат ненавидел подобные разговоры! — Если вкратце: в юности у Андрея случился сильно травматичный опыт насильственного каминг-аута. Юлька кивнула, но все-таки решила уточнить: — Насколько травматичный? У него после этого начались… проблемы с речью? Игнат медленно втянул носом воздух и так же медленно выдохнул. Черт! Он не мог об этом говорить! Но и молчать тоже не мог. — Проблемы с речью — это ерунда. У него проблемы с собой начались. И с миром. Он… вокруг себя крепость выстроил — как в сказке: без окон, без дверей. Замуровался практически полностью. — А ты как же? — А я, понимаешь, крепости-то и не заметил. Наверное, при рождении злые феи отсыпали мне проклятый дар — ходить сквозь стены. — Добрые же феи! — попыталась поправить его подруга. — Злые! — Игнат аж ногой от ненависти к себе самому притопнул. — Я же как в том фильме, помнишь? «Вижу цель — не вижу препятствий». Я ему показал, что бывает по-другому… — Ну так это же… хорошо? — Юль, ну ты же взрослый человек! Это только у них… — он кивнул куда-то в сторону стремительно темнеющего окна, — там… в заграничном кино: «Мама, я гей!» — «Какое счастье, сынок!» А дальше все поют и танцуют — сплошной Дисней. — Его родители против… ваших… отношений? — Его родители умерли, Юль. Погибли в автокатастрофе. А приемный отец… он за. Мировой мужик, между прочим. Не в родителях дело. — А в чем? Юлька выглядела искренне запутавшейся — и столь же искренне желающей разобраться. Действительно никогда не сталкивалась с проблемой? С другой стороны… Актриса она тоже не из последних. Играет зачем-то? Зачем? — В законах наших — прости, подруга! — мудацких. В том, что в головах у большинства до сих пор тюремные «понятия». В том, что тем, у кого этих мерзких «понятий» нет, на происходящее не по-хорошему плевать. «Это нас не касается! Среди наших знакомых геев нет!» — передразнил кого-то Игнат противным тоненьким голосом. — Да кто же вам, граждане, при таком подходе признается, что он гей?! — Но ты же, вроде, не скрываешь… своей ориентации? Не прячешься. Мне вон признался. — Не скрываю. Но и не кричу. А раз не кричу, значит, очень удобно делать вид, будто ничего нет. Элинка даже влюбиться исхитрилась. Подозреваю, с далеко идущими романтическими планами. Думаешь, если ее носом ткнуть в наше с Андреем «вместе», она поверит? А если поверит, то… как именно отреагирует, а? Так же, как на наш с тобой гипотетический роман, или хуже? Подозреваю, что гораздо хуже. Но Элинка ладно, любовь, как известно, зла. А другие? Витька Ильин? Ванёк? Пашка? Арина свет Марковна — ум, честь и совесть нашего театра? Веселовский? Ась? — Юлька несколько ошарашенно помотала головой — очевидно, попытавшись представить. Если она и играла в этот момент, то игра была просто оскаровской. — А ведь это люди, которых мы с тобой знаем практически как облупленных. В горе и в радости. Я однажды Бердникова совершенно без штанов наблюдал и мадам Буркину в дезабилье. Куда уж ближе! А другие? У Андрюши вон через стенку Союз ветеранов Афганистана. Как он уверяет, отличные мужики. И что, по-твоему, они скажут, если выяснится, что их сосед, выражаясь языком широких масс, пидор? Не знаешь? Вот и я не знаю. Игнат почувствовал, что натурально срывается в штопор: ни присутствие обычно действовавшей на него весьма умиротворяюще Юльки, ни уже ставший привычным старомодный уют рябининской кухни не помогали успокоиться и не утешали. — А промолчать? — очень тихо вклинилась в его страстный монолог Юлька. — Не афишировать? Никто ведь и не подумает… если что. — Хорошее слово «не афишировать»… Это скрывать, да? Сегодня не афишировать… Завтра не афишировать… Через десять лет… тоже не афишировать? — Ну… через десять вы ведь можете уже и не быть вместе. — Отличная мысль! — Игнат то ли фыркнул, то ли хрюкнул, внимательно разглядывая покрытый от времени трещинами потолок. — Ты в загс тоже с такими же мыслями пошла? Что через десять лет… — Юлькина щека нервно дернулась. — А теперь скажи, что вы «совсем другое». Не скажешь? Умница! Нет, я бы, наверное, смог. Чтобы его защитить… смог. Наверное. Но Рябинин, понимаешь… Рябинин слишком долго боялся. А я… Я показал ему, что бояться нечего. Что за правое дело и драться не стыдно. А у нас с ним… у нас с ним правое. Так считает Рябинин. Поэтому вчера после выхода из шкафа его от ужаса истерика скручивала — еле справились, а сегодня утром он мне ключи принес. На кольце. Свой дом предложил для репетиции. И теперь прикинь, как скоро возникнет ситуация «а давай жить вместе»? И что мне ему сказать? «Извини, Андрюша, давай будем всю жизнь… не афишировать»?.. Как Пярн наш родной и любимый: каждое светское мероприятие — с новой барышней, сорок с лишним лет, не женат? …Слушай, достань мне пивасика, ты ближе. «Ох и наклюкаюсь я таким манером к приходу Хлына!» — без всякого раскаяния подумал Игнат, заливая свое полыхающее адским огнем негодование почти целой бутылкой светлой «Балтики». Он уже понял, что Юлька ему ничем не поможет — хороший она человек, но права народная мудрость: сытый голодного не разумеет. А выход из ситуации имеется только один: предоставить право принимать решения Андрею. Взрослый мужик, в конце концов. Его жизнь, его риски. А Игнат поддержит… что бы тот ни придумал. — Игнат? — Не парься, Юлишна. Всё путем. Пробьемся. — Слушай, я… — Лицо у подруги сделалось жалкое и ужасно несчастное, словно она вот-вот расплачется. От дальнейших душевыворачивательных разборок их избавило появление веселого и замерзшего Хлына в обнимку с верной гитарой. Тот тут же потребовал свою порцию пива и жрать, галантно обцеловал ручки очень мило зарозовевшей Юльке и сам лично бросился открывать дверь явившемуся почти следом за ним доставщику пиццы. В большом старинном доме купца Рябинина сразу стало шумно и тесно. А уж когда Хлын взял в руки гитару… Игнат очень надеялся, что подруге сделается наконец скучно (все-таки репетиция — это не концерт) и она тихонечко вызовет такси, но не тут-то было! Юлька забралась с ногами в кресло, предоставив Игнату с Хлыном диван, и приготовилась приобщаться к прекрасному. — «Я к вам пришел навеки поселиться и книги спас любимые при том…» — пробормотал себе под нос Игнат. Юлишна сделала вид, что не услышала. Раскачивались долго. То ли пицца — баварская, гавайская и с морепродуктами — осела в животе тяжелым сытым комом, провоцируя на тихий и здоровый послеобеденный сон, то ли последние четыре глотка пива все-таки оказались лишними и отчаянно мешали сосредоточиться, то ли внутренние ощущения от соседства Юльки с Хлыном никак не желали прийти к единому знаменателю. Вот ведь дурость! И с Юлишной они на театральных подмостках не один пуд соли совместно схомячили буквально душа в душу, и с Хлыном в местах не столь отдаленных вполне конкретно спелись, а вот не шло нынче — и хоть убейся. То Игнат строчки путал, то петуха выдавал позорного, то Хлын внезапно забывал аккорды или начинал играть не в той тональности. Ну с этим-то, похоже, все было понятно и без переводчика — меньше косяка на красивую девушку в кресле надо давить! А вот с Игнатом что за напасть приключилась? В девять решили прерваться. Не такое уж это, как выяснилось, легкое занятие — насиловать музыку в особо извращенной форме. Игнат предложил по пивку и закусить. Почти сразу же, будто сердцем чувствовал, что речь пошла о жратве, позвонил освободившийся после спектакля Сметанин и полюбопытствовал, откуда забирать драгоценную супругу. Супруга выспросила у Игната адрес. «Толпа становится все гуще», — грустно подумал тот, но адрес назвал — чего мелочиться-то! И пошел разогревать пиццу: опыт подсказывал, что после трудового дня проголодавшийся Сметанин вполне может съесть слона. И выпить… Много может выпить. А еще ведь Андрюша скоро подтянется. Перед тем как снова предаться чревоугодию и пивопитию, Игнат предложил прогнать песню еще разок. К всеобщей радости наконец-то удалось без откровенных провалов добраться до конца — и это в нынешних условиях даже походило на серьезное достижение. Хотя Хлын и охарактеризовал происходящее коротким, но емким: — В целом, говно. И Игнат не стал с ним спорить. Говно так говно. Может, зря он в это дело ввязался, да еще и Хлына втянул? Пусть бы наняли профессионала. Мало ли талантов на просторах отечества? Или договорились с самим Волковым: спел бы мужик в собственной неповторимой манере — и никаких головняков. Так нет же, у Юри, понимаешь, свое виденье звуковой линии спектакля. Он так и говорит, Юри: звуковая линия. А Игнату хоть головой — в прорубь. Или проруби нынче уже все растаяли? Пока он думал невеселые думы, Хлын, наплевав на репетицию, напропалую гусарил, не выпуская из рук гитару, Юлька кокетничала и строила ему глазки, подпевая, если слова очередной песни оказывались знакомыми. Оставалось надеяться, что они это все не всерьез. Когда наконец приперся Сметанин, Игнат испытал неподдельное облегчение. Снова все понеслось по кругу: пиво, пицца, чай, гитара. Юлька уже привычно оккупировала кресло, Сметанин уселся рядом с ней на пол, Хлын с гитарой удобно устроился на диване, а Игнат ушел к окну. Не потому что не хотел находиться среди этих веселых, оживленных людей, а, скорее, в последней отчаянной (и заранее обреченной на провал) попытке взять себя в руки и сосредоточиться. Он очень не любил бросать дело, не доведя его до конца. Или прерываться на стадии «говно». Говно оно и есть… говно. За окном было темно. На противоположной стороне улицы напряженно подмигивал зеленым явно получивший некую моральную или физическую травму Сбербанк; игриво переливалось красными и синими огоньками забытое с новогодних праздников деревце возле магазинчика одежды «Весна»; где-то вдалеке испуганно взвизгнула и притихла сигнализация. «А не спеть ли мне песню да о любви?..» — радостно вопрошали за спиной. «Гнать их всех поганой метлой… Скоро Андрюша придет усталый, а тут, как выражается матушка, шалман. Лонжерон, понимаешь, гуляет. Или рискнуть напоследок?..» Словно в ответ на его мысли сзади дружно выдохнули: — Может, в следующий раз… А сейчас пора спать… — и гитара замолчала. — Может, все-таки имеет смысл вернуться к нашим баранам? — ворчливым тоном поинтересовался у расслабившейся публики Игнат. — Или так и будем морально разлагаться? — Точно! — почему-то обрадовался Сметанин, одной рукой обнимая очередную бутылку «Балтики», а другой собственнически поглаживая Юлькину щиколотку. — Вы же не просто так!.. У вас же репетиция!.. А я еще не слышал, приколись? Игнат поморщился. Не сказать, чтобы он был сильно привередлив в плане слов, но некоторые всей душой ненавидел. Например, вот это самое «приколись». Зато Сметанин подобную шелуху просто обожал. — Ладно, споем. Ты как? — обратился он к задумчиво крутившему колки Хлыну. — Готов? Тот молча кивнул, упрямо сжимая зубы. Мелодия была красивой — серьезной и строгой, без всяких лишних музыкальных «завитушек», но и не примитивной, вроде печально знаменитых трех блатных аккордов. Подхватывала, несла, уводила куда-то в звездную бесконечность — словно метель за Полярным кругом. Игнат снова отвернулся к окну и постарался расслабиться. С сосредоточенностью не получилось, следовательно, нужно попытаться пойти другим путем. Стрелки на часах замыкают круг. Милости не жди от седой зимы! Птицы, чтобы выжить, летят на юг, А на север, стало быть, только мы. Время будто замерло. Все исчезло, растворилось: ни прошлого, ни настоящего, ни будущего — только черная ночь и снег. И полет, из которого вполне можно не вернуться. Не успеть уже досчитать до ста, Не допить на кухне остывший чай. Задохнувшись, выкрикнуть: «От винта!», Напоследок тихо шепнув: «Прощай!» Где-то там, в другом мире, хлопнула входная дверь. «Андрюша пришел», — подумал Игнат, уцепившись пальцами за подоконник и слушая долгий проигрыш. Почему-то именно в этот момент на душе вдруг стало хорошо и удивительно правильно. И ударит снегом метель в лицо, И рванет по нервам команда: «Взлет!». Время всех поделит на подлецов И на тех, кто вынесет и спасет. Забирай меня, поднимай, неси. После разберемся — добро или зло. Ночь ложится звездами под шасси, Мир ложится ветрами под крыло. — Оба-на! — воскликнула Юлька, не дожидаясь, пока окончательно умолкнет отзвук последнего аккорда, и восторженно хлопнула ладонью по подлокотнику. Игнат обернулся. Андрей и вправду стоял в дверях, и у него было такое лицо… такое, что все остальные в этой комнате сразу показались неприятно лишними. А может быть, не только в комнате, но и во всем мире. — А вот это — не говно, — откладывая в сторону гитару и устало поводя плечами, с чувством глубокого морального удовлетворения отметил Хлын. — Салют, хозяин! Ну и хата же, оказывается, у тебя! Жил бы тут и жил. — Рад, что т-тебе н-нравится, — отозвался Андрей. Игнат, почти спрятавшись за шторой, смотрел, как он здоровается, пожимает мужикам руки, галантно целует Юлькину лапку, с удобством устраивается рядом с Хлыном на диване. — Голодный? — участливо поинтересовался у него Сметанин. — Пиццу будешь? — Потом, — улыбнулся Андрей и добавил, помолчав: — Устал. Еще бы! Яго — это вам не пятый лебедь в десятом ряду! Роль! — Ну что, — радостно протрубил явно довольный их с Игнатом совместным заслуженным успехом Хлын, — по пивку? Игнат кивнул и отправился к холодильнику. По пивку — и по домам, ага. — Ты запомни это состояние, в котором пел, запомни! На подкорке запиши, — наставлял его слизывающий пивную пену с верхней губы Хлын. — Завтра в театре воспроизведешь. Твой Юри обосрется от счастья. — Он не мой Юри. Он всеобщее достояние. — Ой, да какая разница чей! Кстати, не хочешь в следующий раз, когда в тюрягу пойдем, это спеть? Мне кажется, будет иметь успех. — Тоже все обосрутся от счастья? — Голову наполнила ватная легкость, хотелось то ли полетать немного вместе с весенними галками под облаками, то ли уснуть прямо тут, на коврике. — Это вряд ли, там ребята серьезные. — Постойте, вы что, с концертами в тюрьме выступали? — влезла в разговор молчавшая до тех пор Юлька. — В настоящей тюрьме? — И в тюрьме, — важно кивнул Хлын, — и в детдоме. Да где только не. Тебе Тверитин не рассказывал, что ли? — Не рассказывал, — подруга метнула в сторону Игната убийственный взгляд. Впрочем, с некоторых пор он стал замечать в себе определенную устойчивость к такого рода взглядам. Просто какой-то Игнат Муромец! — Но обязательно расскажет. В подробностях. Игнат помотал головой — не отказываясь, но и не соглашаясь. Обязательно. Когда-нибудь. Не сегодня, пожалуйста, ладно? — Это я его сманил, — вдруг вклинился в разговор Андрей. — П-помнишь, телефон его у те-ебя п-просил? Ка-ак раз в тюрьму. — Отличный концерт получился, — вставил свои «пять копеек» Хлын. — Тамошнее начальство, между прочим, нам целое благодарственное письмо потом настрочило. Тут уж пришел черед удивиться Игнату: — Правда? — А то! Мы ж не какая-нибудь шайка-лейка, мы ж профессионалы с большой буквы Пы! А! И из детдома тоже писулька имеется! И из дома престарелых! Хорошее дело Андрюха сообразил, да! — Ты сообразил? — шепотом полюбопытствовал Игнат. — А я думал этот… как его… — он постучал себя пальцем по кончику носа, — Горыч. Ну, ты, вроде, говорил, что он за главного. Андрей хмыкнул, как показалось Игнату, немного смущенно: — У Горыча с речью — п-порядок. — А меня в следующий раз возьмете? — встряла явно заскучавшая без мужского внимания Юлька. — Я тоже профессионал с большой буквы Пы. А петь мы с Тверитиным вполне можем дуэтом. — Куда же без тебя теперь! — развел руками Игнат. — Даже в тюрьме не спрятаться. — А кстати, Андрей, почему именно тюрьма? — вдруг подал голос расслабленно молчавший до этих пор возле супруги Сметанин. — Детдом мне более-менее понятен. Старики — дело святое. А тюрьма? Вот уж куда бы лично я сунулся с благотворительностью в самую последнюю очередь. Да и… страшновато там, наверное. Игнат вспомнил свои впечатления от посещения местного острога и поежился. Точняк! Устами некоторых глаголет истина. А ведь сам он почему-то никогда не спрашивал Андрея по поводу его мотивов с тем концертом. Мало ли! Сначала просто пребывал в обалдении из-за стремительно развивающихся событий, а после решил, что все дело в тех ублюдках из подвала. Андрей ведь упоминал, что их посадили? Или это был Виталий Петрович? Такое своеобразное чувство вины? Андрей вздохнул. Игнат бы и не обратил внимания на этот вздох, если бы не находился совсем рядом — практически вплотную. Сразу захотелось набить Сметанину морду и прогнать всю честную компанию «на чудный дальний остров с названием Кхуям». Но Андрей его опередил: — У ме-еня был сложный п-период, — сказал он тихо, но отчетливо, так, что наверняка слышали все. — М-мы жили н-не здесь. Я д-долго н-не говорил. П-просто н-не мог. Н-ни с кем н-не общался. Однажды вышел во-о двор, а там… к-компания пьяная. П-прицепились. Т-толкать стали. К-когда упал — н-ногами п-пинать. А я даже н-на п-помощь п-позвать н-не могу. — Игнат заметил тревожно усилившееся заикание и успокаивающе обнял Андрея за плечи. Черт с ними, пусть смотрят! — Сосед шел с п-помойки. К-кинулся ме-еня отбивать. Они — н-на него. А он… Он б-боевой офицер б-был. А-афган п-прошел. Хорошо умел д-драться. Ра-аскидал их. А одного т-толкнул н-на газон. А т-там за-абор м-маленький. К-кованый. Этот… ублюдок — об н-него. Головой. Н-насмерть. Д-дядю Сережу — в суд. «П-превышение самообороны». Т-три года. А в т-тюрьме… Убили его. Он Афган прошел. А его… в тюрьме. Андрей махнул рукой, едва не уронив стоящий рядом стакан с пивом, и вскочил и скрылся в ванной. Гости как-то быстро подобрались и заспешили к выходу — видимо, почуяли, что время разговоров по душам резко кончилось. В коридоре Хлын вопросительно посмотрел на Игната: мол, идешь? Тот отрицательно помотал головой, напомнил про завтрашнюю встречу в театре и с облегчением повернул в замке тяжелый старинный ключ. В ванной шумно лилась вода. Игнат пару минут постоял под дверью, прислушиваясь, а потом просительно поскребся. — Андрюша? — За-аходи. Н-не заперто. Рябинин, как-то нелепо сложившись в несколько раз, в одних трусах сидел на прорезиненном коврике аккурат между раковиной и стиральной машиной и походил на большого странного кузнечика. Абсолютно сухие глаза блестели нехорошим блеском. «Опять срыв… Да что ж такое!» — грустно подумал Игнат, а вслух довольно сурово велел: — Подвинься. — Тот послушно вжался в белый гладкий бок стиральной машины. — Черт! Тесно. Или это я сегодня пережрал пиццы? — П-пиво тоже штука ка-алорийная, — едва слышно пробормотал Андрей, утыкаясь носом ему в плечо, и наконец заплакал.
