14
1 декабря 2022 г., 09:17
***
— Сегодня приду совсем поздно, ты меня не жди. — Игнат повертелся перед встроенным в дверцу древнего коридорного шкафа мутноватым старинным зеркалом, еще раз пригладил никак не желающие укладываться в идеальном порядке влажные волосы. — День рождения, по уверениям моей маман, семейный праздник. «И вообще, Игнаша, нам есть, о чем поговорить». Не знаешь, кстати, о чем? Жениться они с Виталием Петровичем, что ли, собрались? Столик в ресторане заказала. На девять. Я ей говорю: «У меня только спектакль вечерний в девять тридцать заканчивается». А она мне: «Ресторан работает до последнего клиента. Ты не бойся, Лёлик меня на улицу не выгонит». Лёлик — это, значит, владелец ресторана. Еще бы! У нее с этим Лёликом на втором, кажется, курсе бурный роман был. Андрей слушал его рулады, подпирая плечом дверной косяк. Потом каким-то совершенно незаметным движением подошел ближе, втиснул Игната в дрогнувший под их совместным весом шкаф и крепко поцеловал — до искр в глазах и враз подогнувшихся коленей. Потом спросил как ни в чем не бывало: — Т-тогда, м-может, пообедаем вместе? Игнат вздохнул. Он бы наплевал и «на семейный праздник», и на общение с маман, но… на репетицию не мог. И на именно сегодня выделенное ему время для «окончательного обживания самолета, Тверитин!» тоже не мог. Поэтому пришлось отодвинуть совместное с Андреем празднование на завтра. А с родным коллективом — и вовсе на воскресенье. Кто празднику рад, тот недели две гуляет, — вот так! Но расставаться не хотелось. — Андрюша, ты же знаешь… Андрей знал. Сегодня Игнат строго-настрого запретил являться к нему на работу. Сегодня он должен был разобраться со своим страхом один на один — и покорить уже наконец верхний ярус неподдающейся конструкции. Сам. Без лишних глаз и всяческой страховки. «Посмотрите, вот он без страховки идет…» Премьера близилась — до генеральной оставалось совсем чуть-чуть, меньше месяца. Юри ходил нервный и периодически изобретал для Игната новые пытки: то монолог на кончике крыла, то доклад на заседании Географического общества с самой высокой точки самолета. Игнат только вздыхал. — А завтра поедем на озеро, там домик с камином, никто нас не найдет. Он очень старался сделать так, чтобы их с Андреем «никто не нашел». Потому что результаты последней попытки совместного каминг-аута до сих пор являлись ему в ночных кошмарах. Что бы там ни говорил Рябинин про необходимость вытравливать из себя проклятый подвал… Игнат был не готов. И подозревал, что готов будет не скоро. За свою бесценную репутацию он не переживал, но вот за Андрея… На хуй! — Весна нынче поздняя — не то, что в прошлом году. Снег еще не начал таять. Можно будет на снегоходе покататься — там снегоход есть. А если чуток дальше по дороге — километров пять-шесть — там собачьи упряжки. Ты любишь собак? А можно — на лыжах. Хотя на лыжах я не стоял с института. Я на них еще хуже, чем на коньках, правда-правда! — Б-балабол! — нежно шепнул Андрей, и Игнат никуда не девавшимся, а только окрепшим за последнее время шестым чувством определил: ему без разницы когда. Сегодня, завтра, послезавтра — когда угодно. Всегда. Лишь бы вместе. А собаки и снегоходы — дело десятое. И это, если подумать, был самый лучший подарок на день рождения. — Ладно, — сорвалось с языка будто бы само собой. — Приходи. И приноси пожрать. Я постараюсь выкроить между репой и самолетом минут… м-м-м… двадцать. Сегодня в театре с утра народу не будет — Юри меня по роли рассказчика гонять обещал. Значит, гримерка наша. — Андрей одобрительно заурчал, лаская губами шею Игната над воротом толстовки, от чего у того пропало всяческое желание вообще куда бы то ни было выдвигаться. — На двадцать минут! И никакой самодеятельности! — П-понял, — ухмыльнулся, отстранившись, злодей Рябинин. — А заканчиваете вы… — В двенадцать. У Юри какие-то траблы с интерактивной панелью: то ли не довезли, то ли по дороге на запчасти разобрали… Убежит «рвать зубами эти поганые глотки» — как он изволил выразиться в прошлый раз. Придешь? — П-приду. Игнат подумал: «Если ты однажды совсем перестанешь заикаться, мне будет жаль. Потому что… потому что… клево же!» Подумал — и сбежал. Еще один поцелуй у мутного зеркала в прихожей — и Юри пришлось бы репетировать текст от автора без исполнителя главной роли. Да-с, человек слаб! В машине Игнат слушал французский шансон и жмурился от солнца. Все-таки они пережили зиму, вышли из Сумрака, как тот Дозор, а скоро и снег наконец стает. Хотя до этого они с Андреем еще успеют покататься на собаках и снегоходах и от души покувыркаться на медвежьей шкуре у камина. Или там нет медвежьей шкуры? Ну и хрен с ней! Соскучившимся друг по другу людям отсутствие какой-то шкуры в любовных делах не помеха! Главное — не забыть взять с собой побольше смазки. И резинок. И отключить к чертям телефоны. До театра он долетел словно бы и впрямь «на крыльях любви»: ни единой, даже самой завалящей, пробочки. Ни одного нервного психа на чересчур крутой тачке, считающего себя Властелином Вселенной и родных отечественных дорог. Ни мамаш с колясками, стремящихся рвануть по пешеходному переходу на красный свет. Ни детишек с портфелями, возникающих буквально из воздуха и сигающих под колеса бедных автомобилистов. Даже Огромные Страшные Лужи, периодически появлявшиеся на проезжей части то тут, то там, в этот день обтекали Игната стороной, будто воды Красного моря — Моисея. И правильно делали! Как известно, счастливому человеку — море по колено, чего уж говорить о каких-то лужах! Юри Игната поздравил в свойственной ему экспрессивной манере — пылко воскликнул: — С днюхой, дорогой ты мой Человек-паук! — по-отечески обнял («И прослезился», — не без ехидства мысленно процитировал классика Игнат) и погнал работать. А уж гонял в тот светлый день дорогого новорожденного — аж жуть! Зато и результат получился вполне приличный. — Будешь так читать на спектакле — создашь правильный настрой. К нам, в театр, люди идут не за информацией — за этим в телевизор, — режиссер поморщился, точно с его уст внезапно сорвалось нечто непотребное, — или в интернет. К нам за настроением. За эмоциями! И чем эмоции чище, прозрачней, тем лучше. Эти, знаешь… — он прищелкнул пальцами, — …смутные чувства и загадочные намеки, «взгляд и нечто» — для эстетов. Тебе, Тверитин, нужен целый зал ценителей и эстетов? Вот! И никому он не нужен! Мы с тобой хотим, Тверитин, чтобы наш зритель смеялся и плакал, влюблялся и задыхался от ненависти. Чтобы он жил вместе с героями нашей истории, понимаешь? Чтобы он в кои-то веки по-настоящему жил! И я из тебя внутренности выну и на кулак намотаю, если ты будешь филонить, Тверитин, — неважно, день рождения у тебя или нет. После такого, ясное дело, Игнат из зала выполз чуть живой, зато с чувством честно выполненного долга. И даже не стал смотреть на часы — от усталости рука буквально отказывалась подниматься к глазам. А в гримерке его ждал Андрей. И не один, а с подарком. — Это… мне? — потрясенно выдохнул Игнат, разглядывая небольшую фигурку на гримировальном столике. Хотя, казалось бы, откуда только взялись силы, чтобы еще и потрясаться? — Это… ты. Худой, дочерна загорелый мальчик в слишком большом для него, еще довоенном летном шлеме держал в руках модельку-самолетик и завороженно глядел в небо. «Это же Р-5! На таких снимали с льдины челюскинцев!» У Игната мелко задрожала нижняя губа. Конечно, во всем виноват был проклятый Юри, совсем загонявший его со своей репетицией. — П-просто скажи спа-асибо. Игнат и сказал — коротко, словно матерно выругался, а потом кинулся целовать Андрея — своего Андрея! — да так, что едва не снес и трюмо с зеркалами, и хлипкий столик, и неустойчивый вытертый стул. Что-то полетело на пол, испуганно мигнул свет. А может, это перемкнуло в голове самого Игната. Наверное, так чувствуют себя собаки: эмоции есть, а слов — нет, один хвост. Или вот… губы. В этом шатком, вдруг оказавшемся страшно иллюзорном мире, только Андрей был настоящим, точкой опоры, стоял, не колеблясь, как Александрийский столп на площади возле Зимнего или же как ангел на вершине этого самого столпа. И сам стоял, и Игната держал — крепко-крепко. И целовал в ответ. — Хэппи бездей ту ю, Игнаша! Ой… «Ну кто тебя учил врываться в чужую гримерку без стука?!» — почти с отчаяньем подумал Игнат, услышав до боли знакомый голос. Элина, чтоб ее! — А я… поздравить зашла… У тебя же сегодня… Игнат хотел вывернуться, отшатнуться, хоть как-нибудь поменять мизансцену, но Андрей не отпустил: крепко сцепил руки у него на животе, прижал к себе спиной, положил твердый подбородок на плечо, разве что не произнес громко и отчетливо: «Мой!» Оставалось только старательно держать лицо и делать хорошую мину при плохой игре. Вряд ли ему удастся убедить Элину, что он тут просто репетировал любовную сцену, используя Рябинина в качестве заместителя отсутствующей Юльки. — Спасибо, Элли. Наверное, она была красивая. Вон как старательно одевалась-готовилась к сегодняшней встрече — это было понятно даже такому профану в женской моде, каким всегда считал себя Игнат. Губы, груди, коленки — все напоказ. Но… — Ты… Вы… Это же не по правде, не по-настоящему, да? Объятия Андрея стали еще теснее. «Только попробуй откреститься от нас! Только попробуй!» Игнат вздохнул. Уж Элинка-то точно молчать не станет! Ну и… Он положил свои ладони сверху на руки Андрея, тем самым как бы подтверждая и закрепляя объятия. — Вполне по-настоящему. — Как он там недавно объяснял Юльке? — Мы вместе. — И чтобы уж совсем не возникло никаких разночтений, добавил: — В самом прямом смысле. Лицо Элины некрасиво сморщилось, покраснело, словно у маленького ребенка, готового вот-вот лопнуть от обиды, и из глаз не покатились, а именно что брызнули слезы. Вышло искренне, абсолютно не по-актерски — уж в этом-то Игнат разбирался! — Ты… вы… Сразу захотелось попросить прощения и хоть как-нибудь утешить. Например, вытащить из пачки на столе салфетку и помочь стереть потекший макияж, накапать валерьянки (была ведь где-то, актеры — народ нервный), совсем по-дружески обнять, как непременно сделал бы раньше, и дать выплакаться, но… Но Андрей держал крепко. — Сволочи! Сволочи! Ненавижу! Элина прекратила рыдать, огляделась вокруг, словно впервые видела крохотную гримерку, ухватила стоящую в углу керамическую вазу и с размаха шандарахнула ее об пол. Ваза разлетелась крупными осколками аккурат у Игната под ногами, а один подскочил и больно врезался ему в щеку. Что ж, поделом! Хорошо хоть воды в вазе не было, а то в придачу к погрому случился бы у них еще и потоп. С видом победителя Элина выплюнула: — Гомосеки позорные! — и, чеканя шаг, точно на военном параде, покинула помещение. Игнат дернулся было следом за ней, но его снова не пустили. — Н-не надо. П-пойдешь за ней — д-дашь на-адежду. Н-не надо. — Но она же… всем… — давненько Игнат так не заикался! — П-пофиг. — Пофиг. В объятиях у Андрея было уютно и тепло. А главное, совершенно спокойно. При малейшем движении под ногами начинали похрумкивать осколки вазы. — Надо убраться. — Н-надо, — согласился Рябинин, не размыкая рук. Его горячее дыхание щекотало Игнату ухо и, как ни странно, настраивало на мирный лад. Действительно, чего уж теперь суетиться! — Ты пожрать-то принес? А то мне уже скоро на крыло вставать. — Игнат хихикнул, по-глупому обрадовавшись внезапно случившемуся каламбурчику. — П-принес. Когда удерживающие его объятия разомкнулись, тело тряхнул легкий озноб: вдруг стало одиноко и пронзительно пусто. Потом, конечно, организм пришел в норму, но в первые мгновения было откровенно не по себе. — Чай. П-пирожки. — А выпить? — Н-не наглей. Т-тебе еще н-небо п-покорять. Пока Игнат, стараясь не порезаться, возился со сбором осколков от многострадальной вазы в пластиковую корзинку для мусора, на его гримировальном столике образовался натюрморт: небольшой термос веселенькой бирюзовой расцветки с яркими бабочками и дивно пахнущая кастрюлька с крохотными золотистыми пирожками. — Сам жарил? — поразился, восхищенно поводя носом, Игнат. Нет, в самом деле: как можно переживать и депрессовать, когда тут такие запахи?! — Сам, — почему-то смущенно улыбнулся Андрей. — Т-ты же любишь. Игнат почувствовал, что сейчас разрыдается — не хуже Элины. Чтобы окончательно не опозориться, пришлось срочно отвлечься на дегустацию. — М-м-м… Картошечка с грибами… А ты чего стоишь, Андрюша? Присоединяйся — будем праздновать. То ли рождение, то ли выход из шкафа… По-любому, повод. Где-то на подоконнике, кажись, должна обретаться сметанинская кружка. Чаю в бирюзовом термосе отлично хватило на двоих, и пирожков тоже. Дожевав последний, Игнат погладил себя по животу и с грустью посмотрел на часы — перерыв явно пора было сворачивать, если кое-кто все же хотел воспользоваться временем, выделенным ему для покорения самолетных вершин. Старательно вытерев руки влажными салфетками, он пощекотал маленького авиатора по решительно вздернутому носу. — Пора-а-а в путь-дорогу! В дорогу дальнюю, дальнюю, дальнюю идем… Андрей понимающе кивнул: — Т-тебя точно н-не нужно п-подстраховать? Кастрюлька и термос уже исчезли в большой спортивной сумке, словно их никогда и не было. Игнат наклонился, закрыл глаза и с наслаждением слизнул с узких рябининских губ привкус пирожков. — Точно. Я справлюсь, большой уже мальчик. — Д-для ме-еня — салага, — хмыкнул Рябинин, возвращая поцелуй. — Удачи!***
Сцена встретила Игната тишиной и глубоким полумраком — Юри честно держал свое режиссерское слово: во время «самолетных» репетиций Игната ни на самой сцене, ни вокруг нее не ошивалось ни одного человека. Только небольшой одинокий прожектор из осветительской ложи серебрил непокрашенные металлические детали и мощный пропеллер тоскующего по облакам Р-5. Игнат подошел, от души крутанул пропеллер рукой, тот завертелся, заставив танцевать в ярком электрическом луче стаю пылинок. — Эх ты, бутафория! — зачем-то сказал ему Игнат и, ласково проведя рукой по гладкому крылу, добавил: — Ничего, прорвемся! Ему показалось, что самолет дрогнул под прикосновением, словно где-то внутри железной машины потихоньку заработал мотор. Тот самый, про который так хорошо пелось в песне: «Нам разум дал стальные руки-крылья, а вместо сердца — пламенный мотор!» — Все выше, все выше и выше!.. — Лесенка легла под ноги прямо как родная, нижнее крыло приняло немалый вес Игната, точно надежные, проверенные временем доски театральной сцены. Игнат прошелся туда-сюда, потом присел на самый край и беззаботно поболтал ногами, разглядывая толстый слой потертых спортивных матов, которыми предусмотрительный Юри, всем своим режиссерским сердцем радеющий за технику безопасности, устелил пол вокруг непростой декорации. — Стремим мы полет наших птиц… И в каждом пропеллере дышит, понимаешь… спокойствие наших границ… Нарочито медленным, прогулочным шагом, заложив руки за спину, он прошелся до пилотской кабины, перебрался в нее и только там позволил себе на пару минут прикрыть глаза, выравнивая сбившееся дыхание. — Это все пирожки. Кто же занимается самосовершенствованием на сытый желудок?.. Зато пирожки были — ум отъесть! Отхватили мы себе чудо-повара, птица! Из кабины Игнат, стараясь не врезаться головой в металлические стойки, выбрался на носовую часть самолета, чтобы уже оттуда, цепляясь за специальные, не видимые зрителю, скобы, втянуть свое тело на самый верх «этажерки». Вообще-то, подобный фокус он проделывал не в первый и даже не в десятый раз, успев отработать все необходимые движения до автоматизма, но впервые опробовал «связку подъема», как это именовал Юри, в совершенном одиночестве. — Посмотрите, вот он без страховки идет… Чуть правее наклон — упадет, пропадет… Уф. Ну что, товарищи, поговорим о пропавшей экспедиции? «Горько мне думать о всех делах, которые я мог бы совершить, если бы мне не то что помогли, а хотя бы не мешали…» Самым трудным для него всегда было выпрямиться в полный рост. И уже оттуда, с совершенно поднебесной высоты бросить взгляд в зрительный зал — черную, напряженно молчащую бездну. От одной мысли о том, что все эти люди только и ждут, когда кто-нибудь упадет оттуда, сверху, чтобы больше уже никогда не встать, бросало в дрожь. Родной, до последней потертой ковровой дорожки любимый театр какой-то дурацкой придурью взбунтовавшегося воображения в мгновение ока превращался в древний Колизей, переполненный яростной, жаждущей крови толпой. «Добей!» — А вот и не дамся! — сам себе строго сказал Игнат. — Я — не ваша жертва. Я — победитель. Спартак. Поняли? — Воображаемые зрители тут же покорно притихли. — Вот то-то же! Он прикрыл глаза и тихонько, себе под нос пропел, зачем-то откровенно перевирая мелодию: — Стрелки на часах замыкают круг… Падам-падам… Милости не жди от седой… зимы… Получилось что-то вроде фокстрота. Каблуки репетиционных туфель слегка прищелкнули по матовой поверхности крыла, рука надвинула на лоб воображаемую шляпу. Вспомнился танец Мела Гибсона в фильме «Чего хотят женщины». Великолепный Мел! А чем Игнат хуже? — Птицы, чтобы выжить, летят на ю-уг… Падам, падам. А на север, стало быть… Мысленно опираясь на пижонскую тросточку, он элегантно повернулся вокруг себя. Восхищенный зал зааплодировал. Еще бы! Никогда прежде Игнат не чувствовал себя настолько свободным. Подлый страх исчез, словно его и не было, уполз подыхать в темные пещеры под сценой, самолет стал не просто союзником — другом, Игнат всем собой ощущал его молчаливую поддержку. Жизнь вдруг сделалась совершенно прекрасна! — Больной ублюдок! Музыка в голове замолчала. Исчезли шляпа, трость и восхищенный зрительный зал — остался только человек, стоящий ярусом ниже — на носу самолета — и глядящий на Игната в упор полными ненависти глазами. — В-вениамин… э-э-э… Степанович? — от неожиданности Игнат даже начал как будто слегка заикаться. Что называется, «почувствуй себя Рябининым»! — Вы почему здесь? До спектакля еще… — Она жить не хочет! Из-за тебя, мерзавца! Задурил девчонке голову! Хорошо, что хоть мне догадалась позвонить! У нее истерика! А ты!.. Игнат никогда не слышал, чтобы Вениамин Степанович Бердников так кричал. Нет, случалось, конечно, в группе всякое. С Ильиным они периодически от души лаялись, но вот так… Обычно весьма благообразное лицо Бердникова нынче напоминало даже не спелый помидор, а только что почищенную свеклу. «А ведь его сейчас инсульт хватит. Или инфаркт. Он недавно во время репетиции грудь потирал… Я думал: страсти нагнетает…» — Вениамин Степанович, не надо, не переживайте так! Подождите, я спущусь, и мы с вами нормально все обсудим. — Не переживать?! Обсудим?! Я ее люблю! А ты!.. Ты!.. Сукин ты сын!.. — задыхающийся от какой-то совершенно иррациональной, бешеной ненависти Бердников потянулся, стараясь ухватить Игната за лодыжку, чтобы… что? Игнат машинально сделал шаг назад и с ужасом ощутил под пяткой пустоту — крыло кончилось. Он взмахнул руками и извернулся, в тщетной попытке удержать равновесие — но не сумел. «Какая глупость», — мелькнуло в голове. А дальше было как в замедленной съемке: удар, боль и пустота.***
Когда Игнат открыл глаза, незнакомый белый потолок над ним кренился и угрожающе раскачивался. — Блядь! — пробормотал Игнат, но даже на эту тихую реплику его голова отозвалась гулким колокольным набатом. — Очнулся… — сказал кто-то рядом. Голос показался Игнату знакомым, но почему-то… неправильным. Игнат попытался повернуть голову — голова резко выказала свое решительное недовольство. «Потом посмотрю», — подумал он, закрывая глаза. Срочно требовался отдых. — Вот так и лежи, — согласился с его действиями невидимый собеседник. — У тебя сотряс. Сильный. Чем меньше будешь двигаться, тем лучше. «Андрей… — подумал Игнат. — Это же Андрей! Только… Что-то не то, да?» — Ты… не… заикаешься… — Так точно. — Случилось… чудо? — Друг спас жизнь другу! — согласился Рябинин. Даже в своем странном теперешнем состоянии Игнат распознал в его интонациях улыбку. А еще усталость… И что-то… что-то еще… Виска ласково коснулись прохладные пальцы. — Спи. Для тебя сон теперь — лучшее лекарство. — Я не хочу спать… — упрямо прошептал Игнат. Он и в самом деле не хотел. Поэтому, разумеется, не заснул, а просто спустился куда-то… туда. Туда вела тропинка из желтого кирпича, он чувствовал ее босыми ногами. И на этом пути кто-то крепко держал его за руку. Следующее пробуждение далось уже гораздо проще. Обычный новый день, чо! Глаза открылись, потолок не исполнял своих диких танцев, тело… тело ощущалось вполне привычно. А вот оторвать голову от подушки не вышло, и во рту, похоже, навеки поселилась пустыня Сахара. — Пить… — неуверенно сказал Игнат, и к его губам тотчас же поднесли смешной бело-зеленый поильник с крышкой и трубочкой из серии «Здравствуй, детство!» Впрочем, к воде у Игната не возникло никаких претензий — вода была хорошая, вкусная. Пил бы и пил. — Выпей море, Ксанф… — пробормотал он себе под нос. — Раз цитируешь классику, значит, будешь жить, — хмыкнули рядом. — Грех смеяться над убогим! — памятуя о предыдущем, крайне неудачном, опыте, Игнат очень медленно повернул голову на звук. Что-то внутри ставшего неприятно тяжелым черепа отозвалось заунывной болью, но хотя бы ничего не взорвалось. Рядом с кроватью, как и ожидалось, обнаружился Андрей в жутко мятом одноразовом халате. Помнится, они оба обзавелись этой голубой гадостью, когда проведывали сломавшую ногу маман. Вот и пригодилось! Правда выглядел Андрюша в сей неземной красоте… м-м-м… в масть. Помятым и бледным — слегка в голубизну. — Давно тут сидишь? — Не очень… — Уклончивый ответ. — Просто… уходил-приходил… Вещи твои принес. Да ты знаешь: больница — это тебе не дом родной, сюда еще нести и нести. — А телефон мой где? Я его, кажись… в гримерке оставил. — А телефон твой у меня. До лучших времен. Пока что тебе все равно им пользоваться не разрешат. — Жестокий диктат и тирания! — обиженно буркнул Игнат, прикрывая глаза. Веки заметно потяжелели. Похоже, невеликий запас его сил медленно, но верно сходил на нет. — Ты иди, Андрюша… Не надо тут… сидеть… Только сначала… мне бы в туалет, а? — А «утка» не проканает? — Андрей просительно наклонил голову к плечу. Ну как такому откажешь? Игнат собрал волю в кулак и сурово прошуршал (громче не вышло): — Нет. Веди. Далеко тут? — Рядом, — вздохнул, сдаваясь, Рябинин. Туалет и впрямь оказался совсем рядом — в той же палате (из чего Игнат сделал вывод, что палата одноместная, платная и жутко дорогая, но решил финансовые вопросы отодвинуть на потом), а тащились они туда по ощущениям до-о-олго — целую вечность. — Ох и надает же мне по башке твой врач, если узнает… — бурчал себе под нос Андрей. — Тебя там подстраховать или справишься? Игнат злобно зыркнул на него: заботливый, твою мать! — Только дверь изнутри не закрывай! А то свалишься там… Он, разумеется, справился и не свалился, хотя чья-то мать была мысленно помянута не один раз: голова кружилась и отчаянно тошнило. Зато на выходе его уже ждали буквально с распростертыми объятиями, чтобы чуть ли не волоком доставить обратно в постель. — Медсестра выносит с поля боя раненого бойца, картина м-маслом… — прокомментировал, отдуваясь, Андрей, стоило ему вновь утвердиться на своем стуле. Игнат отметил, что от усталости Рябинин снова начал чуток заикаться — это было мило. — У тебя что, спектакля сегодня нет? — Есть, но вечером. — Вот и иди… Поспи, что ли… — А ты? — И я… посплю… Игнату хотелось узнать подробности, выяснить, что привело его в эту белую палату и надолго ли, как дела в театре и прочие, несомненно, важные моменты, но подлый организм, похоже, на сегодня уже исчерпал свои резервы и готовился в очередной раз впасть в спячку. — Я приду завтра. С утра. — Угум… Наверное, в его сознании это звучало гораздо лучше: люблю тебя, буду скучать… Но получилось как получилось. Оставалось надеяться, что догадливый Рябинин сумел расшифровать скрытый в послании смысл. Потому что, когда они снова встретились на следующий день, обиженным не выглядел — а выглядел посвежевшим и явно выспавшимся. Сколько же он накануне караулил Игната в его дурацком полубреду-полусне? — А вот и я! Соскучился? — Всегда! — радостно выдал Игнат и старательно покивал, хотя, по правде сказать, ему было как-то… не до скуки. Игнату уже поведали, что его угораздило загреметь в больницу три дня назад. Три дня начисто выпали из жизни — а он и не заметил. В голове по-прежнему гулко перекатывалось чугунное ядро, вставать с кровати самостоятельно он не рисковал, зато в остальном чувствовал себя довольно вменяемым молодцом-огурцом: накануне успел пообщаться с настроенной весьма решительно матушкой и получить несколько преувеличенную порцию родительской любви и вполне ощутимую — воспитательных оплеух: «Какого черта, сын, ты вообще полез на эту верхотуру?! Да я на вашего режиссера-хренова-экспериментатора в суд подам!» Так стала ясна основная (она же официальная) версия произошедшего: неудачно оступился, нога соскользнула, «упал — очнулся — гипс», в смысле, охуительно паршивый сотряс. «А вообще, говорят, ты в рубашке родился: все могло сложиться гораздо хуже. Это надо же! Падая, зацепиться плечом за крыло, перевернуться в воздухе и приложиться виском о самолетное шасси! Хорошо хоть позвоночник цел остался. Я уж не говорю про руки-ноги. И не надо, прошу тебя, при мне упоминать про чертовы маты, иначе я сама перейду на чистый мат!» Еле-еле удалось родительницу утихомирить. Да и то только потому, что к концу беседы глаза уже мучительно слипались и выглядел Игнат, должно быть, ровно так же, как и чувствовал себя: довольно хреново. А еще он успел познакомиться с лечащим врачом, милейшей Евдокией Анатольевной, невысокой дамой лет сорока, в подробностях расписавшей ему его диагноз и всяческие лечебные перспективы; очаровал суровую медсестру Ольгу, ставившую капельницу; даже немного поел и не стравил съеденное в унитаз. Как мало иногда нужно человеку для счастья! Вот разве что сил побольше… Хотя с приходом Андрея их вроде бы магическим образом прибавилось. — Привет, красавчик! — Рябинин воровато оглянулся по сторонам, прикрыл поплотнее дверь и коснулся губ Игната торопливым поцелуем. — От красавчика и слышу! — радостно сияя, прошелестел в ответ Игнат. — Выспался? — Не то слово! — Металлические ножки гостевого стула зловеще проскрежетали по полу, вызвав очередную волну головной боли. Андрей, заметив его гримасу, испуганно вздрогнул: — П-прости. — Вот еще! Будешь должен бурный секс! Шуточка вышла так себе — на троечку, если честно, да и голос нынче у него звучал тихо и совсем не эротично, но напрягшегося было Андрея отпустило. Во всяком случае, тот наконец уселся на проклятый стул и взял Игната за руку. Сразу стало тепло, спокойно и удивительно правильно. И это даже несмотря на то, что пальцы у Рябинина, очевидно от переживаний, были холодные и чуть влажные — матушка в детстве про такое говорила: «Точно у лягушки». — Как только окажешься дома. Он сказал «дома», и у Игната опять в мозгу случился фейерверк. Правда, на сей раз в исключительно праздничном смысле — повело будь здоров! Конечно, Тверитин не был бы собой, если бы не попытался повредничать: — А чего это дома, а не прямо сейчас? — А того, что сейчас твои поврежденные мозги могут просто не выдержать свалившегося на них… счастья, — меланхолично отозвался Андрей, перебирая его пальцы и поглаживая косточку на запястье, отчего Игнату отчаянно хотелось сказать: «Хрен с ними, с мозгами! Иди сюда!», но он благоразумно промолчал. Андрюша ведь у него упертый. Раз сказал нет, значит, нет. А все почему? Потому что взял на себя миссию заботиться об Игнате. Кто-то же должен! И это, определенно, стоило… всего. — Как там в театре? — вместо этого полюбопытствовал он. — Матушка только кроет нас с Юри нехорошими словами — и никакой конкретики. А остальных ко мне не пускают. А ты?.. В смысле… ты-то как прошел?.. — А меня матушка… то есть, Елена Борисовна… твоим братом записала. Чтоб пускали. — Ты?! Мой брат?! — прыснул Игнат и тут же схватился за отозвавшуюся звонким гулом голову: — Бля!.. Матушка — молодец. Брат — это гейская классика. Значит, тебя пускали, пускают и будут пускать. Зер гуд. Так что там в театре? — Сложно… — Андрей задумчиво почесал переносицу, явно размышляя, о чем можно сообщать скорбному на голову страдальцу, а о чем покуда не стоит. — Говорят, будут проверки. Главного взяли за… хм… горло. Юри вчера рвал и метал: дескать, знаю я вас, сукины дети, выше первого яруса даже не смейте мечтать! Шумел, короче, камыш, деревья гнулись… Кстати, как только начнут к тебе пускать — жди сиятельного. Явится лобызать, выражать сожаление от лица администрации и сверкать к-коленками. — Коленки я переживу, — успокаивающе сжал его руку Игнат. — Лишь бы Главный с визитом не нагрянул. — Главный — это вряд ли. Что еще? Сметанины шлют привет и пожелания скорейшего. Вон, целую сумку полезных продуктов переслали. Считают, что тебя здесь голодом морят. Я на тумбочке оставлю. При упоминании о жратве Игната замутило, но он старательно подавил рвотный порыв. Еще не хватало! У них тут с Андрюшей, можно сказать, свидание… Свидание в больнице — тоже, кстати, классика. — Ильины прибавления ждут. Будет у них теперь плюс к Мишке еще и Машка. — А Бердников? — осторожно спросил Игнат — и голова предсказуемо отозвалась болью. Сегодня ночью, на грани сна и яви, его накрыло воспоминаниями — и стало сильно не по себе. Иногда амнезия — настоящее благо. Зато если уж не повезло вспомнить… Андрей посмотрел на него с сомнением, но все-таки решился: — Бердников… Бердников — здесь же, только на пятом. Инфаркт. Игната будто окатили изнутри ледяной водой. Откуда ни возьмись появился озноб, и тряхануло так, что застучали зубы. Андрей всполошился: побледнел, закусил губу, сразу видно, что честит себя последними словами. Дурачок… — И-игнат?.. Тебе плохо, да? Может, врача? Пришлось срочно брать себя в руки, а то не взрослый мужик, понимаешь, а трепетная барышня! Еще в обморок грохнись — то-то будет всем радость! — Отставить врача. Пройдет сейчас. Что с Бердниковым? — Фразы выходили короткими, рублеными, но все-таки благодаря гигантскому усилию воли удавалось при этом говорить, а не блеять. — Все в порядке. Успели вовремя. Прооперировали. Поставили стент. — Похоже, телеграфный стиль изложения мыслей оказался штукой заразной. Игнат успокаивающе погладил прохладное запястье. — Юри срочно вводит замены — на тебя и на него. — Вот ведь… — расстроенно пробормотал Игнат. — Блядское везение! — И поинтересовался, стараясь ничем не выдать мучившей его ревности: — С Агейченко репетируешь? Андрей пожал плечами и внезапно сверкнул лукавым глазом: — Репетирую. Но без всякого удовольствия. В палату заглянула медсестра. Многозначительно ткнула указательным пальцем в собственное запястье и покачала головой. Вышло у нее довольно театрально. Мини-этюд. Андрей поспешно отпустил руку Игната. — Мне пора. Завтра н-не удастся зайти, так что послезавтра… — Андрюша, два слова! Сдохну ведь в неведении… Как узнали про Бердникова? Когда? Андрей вздохнул. Было видно буквально невооруженным глазом, насколько ему не по нраву возвращаться к этой теме, но лгать Игнату он никогда не умел. Да и не хотел, чего там! — В тот день… к-когда ты… Короче, я не ушел. Думал, дождусь тебя с репетиции… может, еще чем перекусишь… Вышел на улицу — в киоск, яблоко купить. Ты яблоки любишь. А на вахте — переполох: у Б-бердникова инфаркт. Он позвонить прибежал — у него телефон сел. И по дороге накрыло. Как меня увидел — заволновался. Рукой махнуть пытается, шепчет: «Тверитин… Тверитин…» Но тут «скорая», носилки, кислород… А я — на сцену. Тут тебя и увидел. К-крови было… — Андрей закрыл лицо руками. — Говорят, я кричал так, что из-за сцены услышали. Прибежали, еще одна «скорая». Заикание прошло — как не было. Меня спрашивают: «Сколько он уже без сознания?» А мне откуда знать? Долго. Тут ты глаза открыл — увидел меня и говоришь отчетливо, чуть ли не по слогам: «Это был несчастный случай». И обратно в обморок — хрясь! Тут тебя на носилки и тоже… увезли. Плюнув на раскалывающуюся (чем дальше, тем хуже) голову, Игнат приподнялся, притянул Андрея к себе на грудь, погладил бедолагу по спутанным волосам. — Ничего. Нет худа без добра. Если бы я знал, что на тебя это так… подействует, давно бы откуда-нибудь навернулся. Чтоб повыше. — Дурак ты, И-игнат. — Сам знаю, что дурак. Сам знаю. Снова заглянула медсестра, рявкнула возмущенно: — Молодые люди! — причем непонятно было, к чему именно относилось возмущение: к довольно откровенной, честно говоря, позе или к нарушению режима посещений. Андрей испуганно дернулся и сел, а затем встал. Игнат мысленно усмехнулся: «Да, это было совсем не по-братски». Сон накатывал привычной тяжелой волной. Ничего… скоро… уже совсем скоро… Напоследок, когда Андрей был почти в дверях, Игнат строгим шепотом велел: — Ты там… передай, чтобы Агейченко не радовался… раньше времени. Я к премьере… вернусь. — Передам. Облом Ваньке!
