Велесова книга

      Мирабелла любит свою семью, хотя она у нее очень странная.       Мирабелла любит отца, хотя он безумно мрачный человек.       Мирабелла любит мать, хотя она иногда покрывает отца в совершенно идиотских выходках.       Мирабелла любит Иху, хотя тот одинок и нелюдим.       Мирабелла любит Ори, хотя он страшно легкомысленен.       Мирабелла любит Ио, хотя он выглядит без эмоциональным как скала.       Мирабелла любит Фелис, хотя та хитра как Шамаханская царица.       Мирабелла любит Лоло, хотя он смотрит порой будто бы сквозь неё.       Мирабелла любит Камиллу, хотя та просто невозможная эгоистка.       Мирабелла любит Тошу, хотя…       Тоша уходит в лес, когда мороз начинает трещать громче, прекращая сиять в лучах солнечного света, и Мирабелле кажется, что что-то не так. Ей думается, что стало светлее.       – Папа, может повременить? Что-то не так, – тянет она отца за край рукава его куртки.       Он сегодня в отвратительном настроении, ведь Ио опять станет более успешным сыном. Отец Мирабеллы давно утонул в соперничестве с братом. Иха считает, что оно одностороннее, скорее Фелис мечтает петь звонче мамы.       – Не думаю. У Ио всё всегда отлично, – отмахивается отец от Мирабеллы. – Даже дети идеальней.       Миабелла провожает теряющуюся средь стволов деревьев спину и шепчет строчку из книги, ту, в которой речь идёт про колесо и камень, что не сможет помешать вращению.       – Милая, – спрашивает мама, сопровождая её на пути домой. – Что случилось?       – Ведь что-то же не так. Ну почему никто не видит? – вторит дочь.       – Нет, дорогая, я не вижу. И нам сегодня лучше помолчать.       – Нам? – уточняет Мирабелла.       – Тем, для кого в лесу одна дорога.       – Но это же не так. Несправедливо!       Мама смотрит на чистое тёмное небо и улыбается:       – Одна дорога в Лес, это совсем неплохо.       Мирабелла хочет возмутиться своей роли, но мама отчего-то выглядит задумчиво счастливой.       – Надо попросить отца разжечь камин сегодня и гитару взять. И может тоже я…       Пальцы Августины помнят струны и смычок, хотя она лет двадцать пять уже без скрипки. Не в кипятке, на руки пролитом, причина и не в сопернице по сцене в Ленинграде, не в белом волосе и ароматной канифоли. Дело всегда в папе, но Мирабелла не знает этой истории.       – И всё-таки это нечестно. Я знаю, что вижу…       Вечер сгущается, и отец расслабляется под треск дров и аромат трав. Он засыпает в кресле напротив камина, и Мирабелла повторяет ещё две строчки из страницы про глаз чёрной птицы, что видит зло, и клык волка, что поражает тьму. Иха в немом вопросе поднимает одну бровь, Ори хитро щурится и шёпотом выспрашивает:       – Что там у тебя опять?       – Вы не заметили, с лесом что-то не то!       – А Камилла-то права, ты завидуешь Тошке! – хихикает Ори и тут же складывается от укола сучком в живот.       Отец шевелится, и все замирают в надежде, что он не проснётся. Иха гладит только что отрощенную ветку, и та покрывается иголками и шишками.       – Сходи-ка ты к бабке, – направляет старший брат.       Выскользнув из дома, Мирабелла торопится попасть в бабушкину избушку. Ей впервые за всю её жизнь немного жутко – лес молчит. Снег не падает с веток, птицы не взлетают, волки не воют, собаки не лают, ветер не дует, снег не трещит под ногами – мёртвая тишина. Потянувшись к ручке, она бросает взгляд на лес и видит среди деревьев бледный женский силуэт в лёгком летнем платьице. Призрак улыбается ей безумно и пропадает, стоит моргнуть. Мирабелла дёргает ручку на себя и забегает в сени. Ей кажется, она промёрзла до костей.       В сенях темно. Тонкая полоска тусклого света пробивается из-под двери, приглушённо свистит чайник. Мирабелла напрягается, никто не торопится унять шумную посудину.       – Бабушка! – она влетает в комнату.       Чайник продолжает надрываться, печка трещит поленьями, в красном углу поблескивает церковная свеча. Альма сидит на стуле возле окна и всматривается не мигая в натянутую на струну занавеску.       – Бабушка…       Мирабелла кладёт ей руку на плечо, и чувствует глубокий выдох.       – Ты пришла к чаю? – и не дожидаясь ответа, Альма продолжает. – Скоро чайник закипит. Ты не можешь достать чашки и конфеты из буфета? Я что-то устала.       – Да, конечно, – соглашается Мирабелла и в первую очередь идёт снимать чайник. “Что-то не так,” – думает она про себя. – “Альма всегда очень энергичная старушенция.”       Чашки с золотистыми каёмками опускаются на стол с радостным звоном. Вазочка конфет взволнованно шелестит. Заварочный чайник шипит от удовольствия, пропитываясь настоянными на кипятке чайными листьями. Бабушка, не реагируя на радостные призывы, продолжает сидеть недвижимая своими мыслями. Мирабелла, наконец, догадывается проследить за её взглядом и чуть не роняет чайник с кипятком. Ей надо было с самого начала идти к бабушке.       Занавески в доме Альмы всегда были чем-то особо драгоценным. Сколько Мирабелла себя помнит, они выбелены и с идеальными складками развешены на гардины, собственноручно вытесанные папой. Даже коты уважительно обходят их стороной. Помыслить о такой советской привычки, как струна с туго натянутой занавеской, не может никто. И всё же не так давно Альма завесила все окна.       Мирабелла первый раз смотрит на “новую” тюль изнутри и замечает нарисованные угольком деревья на каждом окне. Она садится рядом с бабушкой и замечает, что под определённым углом, одни стволы нарисованы там, где за окном растут реальные, а другие представляют собой очертания фантазий. Или…       – Бабушка, что происходит?       Альма отворачивается от окна и смотрит в пустую чашку:       – Лес уходит.       Сухой голос заставляет время остановиться, и на границе леса снова мелькает бледный призрак. Он шевелит губами, будто подсказывает что-то. Мирабелла повторяет за ним, цитируя беззвучно строчку про мельничное колесо.       – Как уходит, почему? – решается она произнести вслух.       – Наверное, из-за меня. Я всё сделала неправильно с твоим отцом… И Ио… И...       Мирабелла любит Альму. Бабушка всегда честна.