Велесова книга

      Лес живой.       С детства это повторяет папа нежно срезая подосиновики.       Лес живой.       Про себя громко шепчет Иха.       Лес живой.       Осознаёт на утро Тоша.       Лес живой.              Мирабелла повторяет страницу книги целый день, и раз за разом не сообразит никак, в чем была её ошибка. Слова все верные, прилипли к языку давно, она должна была сама ходить по тропам леса. Ей кажется, её списали со счетов. Она – обычная, не Морок. На ум приходят Тошины слова про второй шанс, и Мирабелла в гневно праведном порыве идёт к границе. Этот лес её. Она не будет рыскать как прёмышь по округе. По сумеркам девица входит в лес одна. В ушах звенит, она не слышит криков мамы. Отец не успевает добежать, и дочь теряется в двух метрах от родной поляны.       Их лес живой, про это знаю все и Мирабелла в том числе. Она идёт в потёмках на звук воды, но он как будто слышен повсеместно. Её наказывают, водят по кругам. Глазастый филин смотрит словно на добычу, выглядывает, скалясь, волк. Лес недоволен ею, он скрипит.       “Глупышка, ну куда пошла, иди спиной назад, вернёшься к маме с папой.”       – Я не хочу назад! Мне нужно знать ответы! Слышите меня!       “Ты для них мала, уж норов твой ещё не кроток.”       Мелькает снова призрак, он смеётся и гладит волка по спине, затем стучит ногой о землю, пропадает. Две лапы начинают что-то рыть, из-под земли течёт вода.       “Ну, что ж, рискни. Твоя удача.”       Всё замолкает, слышен только звук воды. Везде вдруг бьют ключи, и Мирабелла вспоминает строчки про лекарственные травы, что лечат и калечат в зависимости от воды, которой пропитались. Ручьи бегут и вверх, и вниз, и по земле. От двух из них земля горит, а третий остудил двух сов до ледяной коры. Ей страшно, фыркнул волк, махнул хвостом и удалился.       “Глупышка.”       В том месте, где остался след двух лап, вода спешит к оврагу, и Мирабелла катится по склону вниз, цепляясь за деревья. На дне темней всего, ночь набирает силу, стужа пробралась под куртку.       “У твоей мамы слёз уже на пол колодца.”       Сохатый смотрит на неё, жуя кору сосны, и безразлично шевелит ушами. Где он стоит, копыта утопают в молодой траве, с рогов свисают ягоды малины.       “Глупышка убежала смерть встречать. Дурная голова всему везде беда.”       Ручей течёт в обход травы, по снегу, обернувшемуся пеплом. Когда-то Ио потушил тайгу таким. Поднял хабуб он с обгоревшей чащи, два города средь бела дня погрёб под слоем сажи.       Ручей течёт – мутнеет. Пока она идёт, Сохатый смотрит в спину, жуя кору и безразлично шевеля ушами.       Овраг сужается, и Мирабелла издаёт пугливый писк. На голову ей сыпятся иголки, шишки с сосен, деревья сверху падают, ей некуда бежать. Она читает строчки про ветви, ствол и корни, про роль последних в жизни первых, а по щекам бегут дорожки слез. Вода струится вверх, холодный ветер подгоняет.       “Как жаль, отец рассудок потерял. Дурёхой дочерью расплатится сполна за всех, кого сгубил.”       Поднявшись по поваленным деревьям, Мирабелла попадает в островок весны, любимый ею май. Ей хочется ступить на землю, отогретую весной, но пух от одуванчиков сбивает с ног, роняет в снег, мешает наслаждаться ароматом лета. Она идёт, обвитая пургой, по кромке из сугробов, в ушах звенят три строчки про сраженье молодости с смертью.       – Я хочу домой, – плачет Мирабелла.       “Ну, наконец-то…”       Но ледяной порыв прерывает скрип. Сохатый снова из весны глядит бездонными глазами. Он шевелит ушами, будто слушает кого-то.       “Беги вперёд. Он всё равно нагонит!”       И снова лёд и вьюга тормозят её. По солнечным лучам к ней приближается дева в летнем лёгком платье. За призраком по лету расползается зима, и Мирабелле позволяют двинутся вперёд. Она не чувствует ни рук, ни ног, и если бы стена не возникла на её пути, отец бы с матерью завтра точно были в чёрном.              У Хильды дом наполнен ароматом сладких яблок. Везде вода – кипит в кастрюле на плите, стекает тюлью по огромным окнам, выходящим на террасу, бурлит в аквариуме, в вазах. Рассыпан по столу речной песок, к стене приколота старушка – карта мира. Теперь и Африка замазана совсем. На Греции потавлен крест, Италии, черта проведена по Португалии.       Здесь так тепло, что Мирабелла скидывает шарф и шапку на пол, у двери оставляет сапоги, на спинку стула опускает куртку. Ей кажется, что карта изменилась, на Чили, Аргентине и Бразилии – чёрное пятно.       Слева от входной двери лестница, и Мирабелла движется вслед за любопытством вверх. “До будущего взмах рукой,” – гласит табличка на стене с рисунком указательного пальца.       – Смешно, – вздыхает Мирабелла и видит в потолке петлю. Ей нужен стул, и вроде бы на первом этаже их было много.       На карте снова перемены: Испания в штрихах, и Мексика с Перу, Боливия и Парагвай, Венесуэла с Кубой.       Мирабелла решает обдумать это позже и хватает стул. Петля мала, и еле поддаётся тонким девичьим пальцам, чтоб высвободить лестницу.       На чердаке Хильды царит могильный холод, а стены светятся холодным голубым светом. Приглядевшись, Мирабелла распознаёт в источниках света ледяные мутные таблички-пророчества, о коих только слышала из рассказов мамы. Внутри словно нанесён какой-то сюжет, но разобрать совершенно невозможно. Этих предсказаний сотни, они расставлены на полках в каком-то странном порядке. Мирабелла пробегается пальцами по краям, пока не натыкается на пророчество, обёрнутое в бумагу.       “Белле. Развернуть на столе.”       – Мне? Это моё собственное предсказание?       Мирабелла рассматривает полки на предмет других завернутых в бумагу табличек, но не видит больше ни одного и торопится вниз. Ей приходит в голову только один стол, усыпанный сейчас песком, но убирать его нет времени и желания, и поэтому она разворачивает предсказание на полу не замечая, что на карте осталось не зачеркнутыми только три страны.       – Нет…       Предсказание тает в руках. Вода утекает сквозь пальцы и собирается в деревья. Деревья растворяются в её собственный силуэт. У неё в руках книга. И всё. На этом всё… Видение утекает сквозь щели в полу.       – Нет… Нет… Нет… Стой… Подожди.       Мирабелла не замечает, что карта наконец закрашена почти вся. В аккуратный кружок взята только Колумбия. Кто-то устало вздыхает и босыми ногами проходит до старого кресла у печки.