Велесова книга

      Папа.       Мирабелла, ты не понимаешь, как нам не повезло. Лоло с Камиллой лучше. У них, ведь, папа – Ио.       Папа…       Он не бывает мягким никогда. Все время злой, как дьявол.       Папа!       Чудовищ не разводят под кроватью. Они в реальной жизни все. Съедают наши лица.              – Хорошая моя. Тебе пора идти. Ты затемно должна дойти до дома.       – Но там во мраке он… Рогатый… Он меня…       Вздыхает Хильда тяжко:       – А так всегда, лишь в темноте творятся светлые дела. И только страх сохатого кого-то подгоняет. Но я пойду с тобой. Фонарь волшебный нас с тобой прикроет.       У Мирабеллы сердце пропускает такт, кладовка тётки выглядит как ведьмин шкаф. Метла со ступой, меч, хрустальный ларь, ловушки цвергов, каменный алтарь. И там же на комоде притулилась керосинка, её-то Хильда и берёт.       – Что здесь волшебного? – племянница не рада.       – Огонь, моя хорошая, всё волшебство в огне.              Они идут по лесу в тишине. Чуть впереди дорогу освещает Хильда, за ней плетётся Мирабелла.У тётки наконец не летний вид: тулуп мешком, шарф, пара валенок и варежки с резинкой. Она бросает камень, шишку, снег во тьму, и из-под ног сбегают тени-бесы.       Сохатый трижды начинал свой ритуал, но свет лампадки выжигал траву. Волк приглашал их на свои пути, но был отогнан тушкой зайца. Восток светлел, и Хильда нервно бормотала строки про большую тьму, что задержаться иногда должна для блага света. Для Мирабеллы это был особый, новый слог.       – Откуда это тётя?       – Конечно со страницы, Белла. Неужто плохо выучила ты её тогда?       Теперь они идут под шелестенье древних строк. У Мирабеллы получается легко, слова слетают с губ, как птицы с веток, а Хильда хмурится и вторит. Она, не помнит, почему в её уста вложился текст иной.       – Ведь я же раньше мамин лист учила. Твои слова там были, а не эти, – из ничего страницу тётка, золотом расписанную, тянет. – Не понимаю, почему здесь текст другой.       Догадка есть у Мирабеллы, ведь Ио часто тоже странно говорит, и папа словно текст чужой отварам своим шепчет. Папа…       – Ох, папа будет в ярости. Чего мы так торопимся? Давай дадим ему остыть?       – Нельзя. Он с первыми лучам солнца в Ио кинет страшное проклятье. И тот в ответ нас всех погубит, – и Хильда как-то нежно замечает. – Наш Ио, он такой мечтательный, совсем не жёсткий. А Юра может и ужалить, и кольнуть.       У Мирабеллы очень сложный папа. Любимый и родной, но словно ураган – ненастный. Всю жизнь он будто загнан на убой как пёс дворовый. Обижен на весь мир, не любит всё за лесом. Только маму…       – Маму жалко...       – О чём жалеешь Белла, милая моя?       – Мне маму жалко, ну зачем она пришла к нам в лес. Могла же быть звездой на сцене в Ленинграде, а связана в итоге с зверем диким...       – Тогда, как и сейчас, у Августины два пути: уйти или остаться, но минуту за минутой она удерживает человека в Юре, лелеет маленький очаг его души, – Хильда сводит брови. – Ты не застала время, когда у нашей мамы на трёх детей осталось только две души. Когда-то старший Альмин сын страницу первым лесу прочитал, и получил в награду то, что ненавидит каждый день – большую книгу ядов. Конечно, с нею дали и лекарства, но миру они были не нужны. От хворей папа твой лечил лишь местных. Оттуда же, из городов, столицы шли за смертью все, и редко за спасеньем. Не к Ио, ни ко мне никто не шел за злом так часто, и Юра зачерствел, стал вроде как бы мертвецом. Однажды к нам пришла “она”, его спасенье. Она прослышала про лекаря в глуши. Молила сделать всё за звуки скрипки, и он влюбился как дурак и подарил, что мог. С тех пор она даёт концерты по ночам.       – Но мама не берёт же в руки скрипку!       – Берёт, но только ради одного его. Потом немного отогрели Юру вы. Он с каждым сыном становился мягче, а дочь – тебя – возвёл на пьедестал.       – Оправдываешь?       Хильда замолчала, вглядываясь вдаль, и тихо-тихо указала:       – Для нас, меня и брата, он места так и не нашёл. Почти пришли. Как только подойдём к границе – ты беги. Не надо папу с мамой больше так пугать. Они жить без любимой дочери не заслужили.       – Пойдём со мной… – с тоскою просит Мирабелла.       – Я не хочу. Довольно все меня винили в проклятьях на семью и лично на тебя.       – Как с лесом разберусь! Верну тебя домой.       – Удачи, моя Белла. Начало светать - беги.              Не сразу Мирабелла в отчий дом идёт. Дверь бабкиной избушки тяжелей обычного, в углах засели демоны раздора, но Мирабелле нужен лучик света возле тоненькой свечи. Она с высокой полки забирает пропахший порохом клочок бумаги – первый лист. И, спрятав в маленький карман под сердцем, бежит теперь домой. Туда, где папа диким зверем землю топчет. Он ходит, словно чертит круг с костром, потухшим в центре, и проклинает всех, весь мир.       – Папа, не сердись, – бормочет Мирабелла скромно. Ей страшно, взгляд отца суров. – Я знаю, как всех нас спасти, и лес остановить! Страницы…       Отец бросается наперерез:       – Жива! Сохатый не сгубил! Как выбралась? Как отпустил? – он прижимает дочь к себе. – Вернулась… Лучик света мой.       – Мне тётя Хильда помогла...       – Не может правдой это быть! Она нас предала. Сбежала в поисках забав, и нас ей было мало.              Через минуту первый солнца луч коснётся крыш домов, и к Мирабелле подбегут мать, братья, бабушка и дядя Ио. Они наперебой ей будут что-то говорить, пока Фелис не позовёт всех к чаю. И в чаще леса маякнёт мешком тулуп, пока не скроется за снежным ветром.