Он собирался убить её

      Он помнит, как Дурсли брали его на пляж. Только один раз. Ему шесть лет, и он думал, что весь в грязи, но это был всего лишь мокрый песок. Чуть дальше Дадли барахтается в океане, в то время как Гарри складывает горсти песка на свои тощие колени, ложится и кладет ещё немного себе на грудь. Он немного извивается и улыбается, чувствуя, как крупинки пропадают в его пупок. Время проходит как в тумане, пока облака проносятся мимо, а он холодный, мокрый и счастливый; самое бледное существо под солнцем. Кто-то кричит: «Грязный». Это Вернон, поднимающий его вверх.       Позже Петуния яростно растирает его полотенцем, так сильно, что он думает, что кожа может оторваться, и это почти так, будто это делает его суетливая мать. Мило, думает Гарри, потому что сейчас все внимание приковано к нему и только к нему. Он расставляет ноги немного шире и разводит руки для равновесия, в то время как Петуния бормочет себе под нос, называя его «грязным». Ужасно хочется сказать: «Я знаю, мам».       Они взяли его на пляж однажды.              Каким-то образом, хоть, когда Гарри лежит на кровати, грудь вздымается, но дыхание успокаивается, пряди её темных кудрей обвиваются вокруг него, пот скользит между ними, но он чувствует, что вернулся в тот мокрый песок. Все темное, грязное, мокрое. Когда он снова сильно двигается внутри неё, она шепчет: «Так скоро?» Он снова видит эти облака и Петунию, шипящую ему на ухо: «Грязный!»       Он только один раз назвал её «мамой».       Беллатрикс стонет под ним, её ногти впиваются в его плоть, она немного приподнимается, чтобы прижаться к его груди. Он погружается всё глубже — в зыбучие пески — и нет никакой возможности выбраться. Яма, которую он вырыл для себя, начинает осыпаться со всех сторон, и всё, что он может сделать, это выкопать ещё немного. Всё становится темнее, к нему прилипает так много песка.       Беллатрикс яростно трется об него. Он падает в обморок только для того, чтобы остановить её движение, ему нужно ещё немного побыть грязным. Он держит темп, а затем ускоряется. Она вскрикивает от боли, но поддаётся ему. Он двигается так быстро, будто пытается перегнать её. Она начинает смеяться, но он занимает её рот поцелуем, и теперь он яростно раздвигает её губы своими. Она отвечает на поцелуй, в воздухе слышится гул, вскоре воздух уходит из легких, и она начинает паниковать.       Он ничего не видит. Он не просто не видит свои колени или грудь, нет, это нечто большее. Дадли хихикает как шестилетний ребёнок, заставляя его опуститься на колени. Гарри наблюдает за облаками, не обращая внимания на песок в горле, песок, попадающий в глаза. Видение исчезает, и неба больше нет.       Он только однажды был на пляже.       Она замирает, и он разрывает поцелуй. Пристально смотрит на неё, затем выходит. Встает на ноги, начинает натягивать рубашку, брюки, галстук.       — Ублюдок!       Она набрасывается на него, царапает ему глаза, кричит и выкрикивает проклятия, он чувствует укол, хотя её палочка находится в другой стороне комнаты. Её руки сильно тянут за галстук у него на шее. Он задыхается, падает на пол, ему становится жарко.       Он видит солнце, видит облака, видит океан, которого он никогда не касался, и песок, который он чувствовал так близко. Он прислоняется к её голому колену, слегка потирая головкой между её бедер, в то время как она прижимается всё крепче и крепче.

Час спустя…

      «Это определенно не самые обычные отношения, в которых я был». Беллатрикс оглядела комнату, лениво отмечая все инструменты, которые они творчески использовали, пытаясь убить друг друга.       Гарри немного подвинулся, чтобы посмотреть на неё, его подбородок удобно устроился на её животе. Вокруг его шеи безвольно свисал галстук. «Я не знал, что мы называем это отношениями».       — Есть ли более подходящее слово, которое ты хотел бы использовать?       — Я не думаю, что то, что между нами, можно выразить одним словом.       Беллатрикс задумчиво кивнула.       — Как насчет… Геллатрикс?

***

      Его ноги опускаются. Песчинки щекочут его ноги, когда прилив уносит их обратно. Беллатрикс нависает над его плечом, дышит ему в шею, как всегда выше него. Если бы он никогда не смотрел на неё, он мог бы представить Сириуса рядом с собой. Это был почти его голос, который говорит с ним.       — Почему здесь?       — Потому что.       Если он сильно прищурится, то сможет увидеть Дадли, барахтающегося в океане, и голос Петунии, подхваченный ветром, и почувствовать, как грубая мускулистая рука Вернона крепко сжимает его руку. «Вот где я». Застрял. Тону. Я не более, чем мокрая песчинка грязного песка.