Символ славы

      Шивон рассеянно взяла рюкзак, подержала его в руках и поставила назад на узкий диванчик. Где-то у сердца, под одеждой, покоилась коробочка с переливающимся сиреневым и золотым орденом, девятилучевой Антрийской Звездой. Не первая ее награда, но первая настолько высокая. В живых к этому времени оставалось… дай бог три десятка людей, которые могли похвастаться кавалерством этого ордена. Шивон полагалось радоваться. Гордиться собой. Чувствовать душевный подъем. Она вздохнула и осмотрелась вокруг. Вся жизнь ее проходила в переездах и перелетах с места на место, и она была почти уверена, что ничего не забыла, но все же окинула прощальным взглядом очередное казенное помещение. Все чисто, аккуратно, как будто никто здесь и не ночевал, не пользовался кроватью и ванной. По счастью, никто из надоедливых корреспондентов не караулил ее под дверью. Вот преимущества военной базы. Штатские не могут свободно шляться по коридорам и действовать людям на нервы.              По прилету нужно будет как-нибудь исхитриться ускользнуть незаметно из космопорта. Шивон покачала головой, вспоминая свой разговор с Тейтом. Он вел себя понимающе, почти сочувственно. И все же не дал ей вставить и слова. К награждению полагался отпуск. Хочет его Шивон или нет. Впрочем, намекнул Тейт, отсутствие желания было бы симптомом психического истощения. И означало бы необходимость лечения и еще более длительного отдыха. Шивон поняла намек полковника и не стала возражать. Не то чтобы она хотела сейчас оказаться дома. Но чувствовала себя слишком усталой, чтобы спорить с заботливым и всезнающим начальством. Чем скорее она улетит, тем скорее вернется назад. И, чем черт не шутит, может, пребывание там поможет ей сбросить с себя эту тяжелую всепоглощающую усталость и наведет на другие мысли.       Привычной дорогой она дошла до стыковочного отсека. Попадавшиеся навстречу сослуживцы козыряли, она машинально отвечала на приветствия. Военный транспортный звездолет, отбывающий на Антрию меньше, чем через полчаса, ждал ее гостеприимно открытой шлюзовой камерой. Дежурный лейтенант назвал ей отсек и блок, в котором предстояло провести весь перелет. Несколько часов — и она окажется совсем в другой реальности.       Полированные до стального блеска переборки, рифленый пол, скобы на случай невесомости… она это видела уже без счета раз. Хотя было в этой повторяемости картины что-то успокаивающее. Быстро отыскав свою каюту, Шик смерила шагами помещение два на два метра, сунула рюкзак в отсек для хранения за стенной панелью — и, закрыв дверь, легла на койку. Скоро отлет. Корабельная сирена оповестит о необходимости пристегнуться и не предпринимать резких движений, пока корабль не выйдет в гиперпространство. Впрочем, Шик уже решила, что резких движений она предпринимать не будет вовсе. До самого прибытия на Антрию.       Искусственная гравитация, комфортная вполне койка, хотя военный звездолет по удобству размещения никогда не сравнится с пассажирским. Шивон не могла припомнить, когда в последний раз летала гражданскими рейсами. Раздался короткий звук сирены, сигнал к отбытию. Шик закрыла глаза. Спокойствие, отдых, тишина. Последние двое суток прошли под знаком пристального внимания, и только сейчас она наконец-то осталась одна и смогла дать себе долгожданный отдых.       Махина, включив разгонные двигатели, мелко задрожала. Шивон почувствовала отстыковку телом, затем начался маневр выхода на курс. Сознание постепенно уплывало, мысли путались, невесомость и накопившееся нервное напряжение постепенно погружали в сон. Обычный, человеческий, скучный сон, какой выдавался так редко, что его никогда не хватало.       Космопорт Сталиса пропах навязчивым и совершенно искусственным сосновым ароматом. Капитан Шик почувствовала его в первый же момент, миновав двойные стеклянные двери и оказавшись в одном из залов прибытия. В нем было много народу, гораздо больше, чем во время ее последней увольнительной. И что гораздо хуже, рядом с некоторыми плыли в воздухе волосатые цветные шарики микрофонов. Вид у встречающих был исполнен энтузиазма — стоило им увидеть Шивон, как не меньше половины качнулось ей навстречу. Шивон инстинктивно попятилась, но стеклянные двери работали только в одном направлении и уже сомкнулись за ее спиной.       — Добро пожаловать на родину! — затараторил уже на подходе невысокий, несколько полноватый молодой человек с обворожительной улыбкой. — Мена зовут Макс Минтал, я представляю канал «Содружество»… «Кениа Ривз, агентство новостей Астрия Плюс», — перебила его высоченная, под два метра ростом, блондинка с сиреневыми губами. — «Шивон, скажите, что вы чувствуете, оказавшись на родной земле». «И вот перед нами легендарная капитан Шик в момент прибытия домой. На ее глазах слезы радости от того, что она снова на Родине. А может быть, она оплакивает своих трагически погибших товарищей?» — громко обращался к невидимым слушателям широкоплечий субъект, выглядящий, как сутенер средней руки, а не как корреспондент. Этому, похоже, вообще никакой реакции от Шивон не требовалось, достаточно того, что она стояла рядом безмолвной иллюстрацией к его идиотской речи. И Шивон могла поклясться, что ее глаза абсолютно сухи. Но спорить было бесполезно, оставалось только сцепить зубы и молча начать протискиваться через толпу. По дороге мелькнула мысль, что она предпочла бы пробиваться сквозь боевые порядки дарнельцев — по тем хотя бы можно стрелять.       Однако похоже, все только начиналось. Стоило Шивон выбраться на относительно свободное пространство позади алчных до ее ответов корреспондентов, как взгляд ее чисто случайно упал на переливающуюся всеми красками витрину с медиа-изданиями. У Шик оставалась небольшая фора перед наседавшими репортерами. Она прошла сквозь ряды, а те, кто пытался ее нагнать, образовал толчею, которая могла бы подарить несколько мгновений… которые Шик бездарно потеряла, замерев перед витриной. С обложек и мониторов на нее смотрела… она сама. Где-то раздобытые снимки из академии, присяга у знамени, парадное построение — она уже даже не помнила, по какому поводу, — и, конечно, недавнее награждение. На доброй половине снимков с разных ракурсов можно было увидеть ее бледное лицо под козырьком парадной фуражки. Пересекающий глазницу узкий шрам. Да, на Сигме репортеров набралось на пару взводов, никак не меньше. Но… черт возьми, она совершенно не предполагала, что все окажется настолько масштабно. Интересно, а предполагал ли полковник…       Стряхнув с себя внезапное оцепенение, Шивон взяла себя в руки и решительно зашагала к пешеходной ленте, неспешно несшей вновь прибывших к зонам досмотра и получения багажа. Ни первое, ни второе ей не было нужно, но за этими зонами располагалась станция вызова такси. Шик очень надеялась, что хотя бы в такси никто из этих назойливых господ за ней не полезет.       Репортеры — Шик уже смирилась с их навязчивым присутствием — не отставали. Успевшие разместиться за ней на ленте, словно стая лающих шавок, совали в спину микрофоны и выкрикивали вопросы, которые, надо сказать, не отличались разнообразием. Операторы и прочие желающие сделать репортаж, неуклюже бежали по обе стороны ленты, натыкаясь на прохожих и спотыкаясь о неудачно оставленный багаж.       Шивон приняла решение не отвечать. Игнорировать их. Да и что она могла ответить? Точнее, что они хотят услышать? О ее героизме? В выживании на Данебе не было ничего героического. Бегство отряда, продиктованное исступленным желанием спасти свою жизнь, когда все пошло наперекосяк, никак нельзя назвать геройством. Корреспонденты же пропагандистских изданий ждут рассказа о подвиге. Только вот не было подвига. А если спросят, что она чувствует, ей и тут нечем похвастаться. Опустошение. Горечь. Боль. Совсем не те чувства, о которых они хотят написать. Им, она это уже успела понять из их приветственных речей в зале прибытия, нужно услышать в ее словах гордость за державу, радость за военные силы Антрии, благоговейную самозабвенную преданность родине и долгу.       Шик не хотела лгать. Она не чувствовала почти ничего. Слишком больно оказалось терять товарищей. И с каждым днем это ощущалось все тяжелее. Чем больше времени проходило с момента возвращения из зоны боевых действий, тем отчетливее и ярче проступало осознание, что они мертвы. Первоначальный шок рассеялся, и ему на смену приходило безысходное принятие.       Она заранее забронировала номер в отеле на окраине Сталиса, небольшом и уютном, вполне уединенном. Окруженный рощей некогда завезенных издалека секвой, которые отлично росли в местной почве, он производил впечатление затерянного в пространстве и времени места. Выглянув из окна, легко можно было представить себе, что находишься не в одной из крупных промышленных и транспортных метрополий Антрии, а где-то в далекой провинции, затерянный и свободный. Даже шум большого города туда почти не доходил. Шик знала это точно, ей приходилось уже бывать в этом отеле с… Впрочем, об этом она тоже не хотела сейчас вспоминать. Главное, что в отеле она сможет взять передышку, собраться с мыслями и спокойно распланировать свой отпуск.       Родители.       При мысли о необходимости нанести им визит вежливости Шивон поморщилась. Не то чтобы она их не любила. И они ее тоже любили. Наверное. Но она еще помнила, сколько непонимания, возмущения, даже ярости вызвало ее решение сделать военную карьеру. А потом, когда во время каждой увольнительной она появлялась у них, к обеду как будто случайно оказывался приглашен молодой человек. Перспективный, неженатый! — многозначительно намекала мать Шивон. Последние годы молодые люди оказывались все менее молодыми, а намеки все более откровенными. Во взглядах родителей, даже когда они молчали, читался безмолвный вопрос: «Когда ты наконец покончишь со всей этой нелепой опасной жизнью и займешь положенную тебе от рождения ячейку в обществе?»       Отчасти она их понимала — им хотелось видеть свою дочь в безопасности, под крылом у заботливого мужа, в семейном гнездышке. Вероятно, в их мечтах маячили и внуки, и семейные посиделки. Но вот у Шик мечты получились совсем другими. И этого-то родителям оказалось не понять. Совершенно. А она уже и пытаться объяснить перестала. Все равно впустую.       Интересно, как они отреагируют, когда увидят ее лицо в новостях? Хотя, скорее всего, уже увидели — и мать скорбно поджала губы, а отец наверняка покачал головой и понимающе приобнял мать за плечи. Шивон иногда задумывалась, а как бы они отреагировали на известие о ее смерти — может быть, почувствовали бы облегчение от того, что наконец оказались правы?       После недолгих размышлений Шик бросила рюкзак у кровати и пошла в душ. Текучая вода всегда приносила ясность мыслям. А сейчас даже вроде и ясность не нужна. Хотелось просто… забыться.       Теплые струи падали на лицо, стекали по подбородку, шее, перебираясь через ключицу, собирались в более густой ручеек на грудине и прокладывали путь ниже, по животу, к ногам. Почему-то этот путь капель воды напомнил Шивон бег с препятствиями, а потом мысли против воли вернулись на Данебу. Ее отряд попал в ловушку и погиб почти целиком. Она должна была остаться там, вместе с ними, как плохой капитан, заведший подчиненных в капкан. Чувство вины кольнуло в сердце, постепенно просыпался синдром выжившего. Капитан Шик уже теряла солдат — и обычных, только что вверенных ей в подчинение, и проверенных бойцов, с которыми прошла не одно задание, и, как в последний раз, близких друзей. Ей не раз приходилось ощущать спиной умиротворяющую мягкость стеганой кушетки в кабинете военного психиатра. Про синдром выжившего она слышала, но до того ни разу не сталкивалась с ним, ведь еще ни разу не теряла абсолютно всех.       Психиатр говорила, что винить себя в том, что ты выжил, — в корне неверно, что нужно жить дальше, а не грезить смертью вместе с командой. А чтобы жить дальше — военная врач явно была мудрая женщина — нужно закрыть, компенсировать чувство вины.       Шивон решительно выключила воду, уже зная, как поступить дальше. Чтобы компенсировать чувство вины, она принесет личные соболезнования родственникам тех, кого любила и по ком будет всем сердцем тосковать.