Символ славы

      Время тянулось медленно — и в то же пролетало очень быстро. Утром стоило только открыть глаза — и круговорот неотложных дел подхватывал, тащил по камням встреч с журналистами и фотосессий для всех возможных (и невозможных) изданий, чтобы затем бросить в пучину очередного выступления. Ажиотаж не утихал — хотя со времени миссии прошло уже немало времени. Шивон не сомневалась, что интерес к ней, к ее образу героини искусно поддерживали правительственные СМИ, ну а коммерческие и независимые просто старались не отстать и урвать себе кусок от общей эйфории.       На территорию Академии попадали только аккредитованные лица, но и их хватало за глаза. Каждое выступление перед выпускными курсами, которых оказалось заметно больше, чем Шик предполагала, проходило под вспышками камер, а после зала ее неизменно ждали человек десять-пятнадцать, жаждущих задать несколько вопросов. И Шивон приходилось, скрепя сердце, отвечать. Лейтенант Уайт и тут сопровождал ее как тень, как верный телохранитель, только Шивон иногда гадала, кого же он защищает… ее от журналистов — или наоборот. Временами очень хотелось выругаться, послать всех к черту и запереться в комнате до самого вечера. Отказаться от речи было бы совсем немыслимо, да и Шивон понимала — эти зеленые мальчишки и девчонки искренне, всей душой, хотят ее увидеть и услышать. Было в этом что-то трогательное. Что-то, что в глубине души не хотелось обманывать. А вот матерые охотники за сенсациями трогали ее душу гораздо меньше. Но тут на страже стоял бдительный Уайт, да и разговор с полковником Шик помнила хорошо. Надо сыграть роль до конца. Если все пройдет благополучно — скоро все закончится, ее вернут на Сигму и снова пустят в строй. Шум уляжется. Разве что в заголовках мелькнет «Капитан Шик отбывает на новое задание. Вернется ли она и с него победительницей?» Фантазия авторов неиссякаема, это Шивон уже давно поняла.       Как поняла и приняла неизбежную реакцию курсантов, когда она выходила утром в столовую или на территорию академии, проветрить утомленный мозг. Они глазели, краснели, задавали вопросы, просили сфотографироваться. А ведь кто-то из них может и не пережить свое первое задание. Кто-то сгинет на втором. Кто-то тронется умом, увидев, насколько агитационная картинка отличается от реалий войны. А кто-то, веря в светлый образ капитана Шик, пойдет до конца и совершит подвиг. Во имя ОРА.       Временами Шивон с иронической улыбкой разглядывала собственное изображение на плакатах, встречаясь с ними по пути в столовую или во время прогулок по территории Академии. Нет, пожалуй, после окончания войны — если оно вообще для нее случится, это «после», можно не бояться, что ее и в штатском начнут узнавать на улицах. Бравая и беспощадно отретушированная капитан Шик с плакатов выглядела на десять лет моложе ее, красивее и развернута профилем так, что шрама почти не было заметно.       Нет, Шивон ни о чем не жалела. Она сама выбрала этот путь. Сегодня днем — последнее выступление, а завтра она отбывает назад и наконец займется настоящим делом.       Уже привычно стоя на трибуне Шивон скользила взглядом по рядам гостей. Здесь сидели курсанты, родители, приглашенные на выпускную церемонию — те, у кого хватило средств оплатить неблизкую поездку, и особые гости. Ее взгляд скользнул по юным, свежим лицам молодых людей, не знавшим еще, что им предстоит, по пожилым и усталым, где гордость и радость мешалась со старательно скрытой тревогой, и задержался на лице человека в капитанском мундире. Вернее, лица-то и не было видно, большую часть его покрывала восстанавливающая повязка. Только глаза твердо и бесстрашно блестели между ровными краями. Вот он знал, о чем говорила Шик. Ей показалось, что незнакомый капитан смотрит ей прямо в глаза и понимает ее, как мало кто в этом зале. Он наверняка видел смерть, неприглядную и жестокую, рисковал собственной жизнью и терял друзей. Возможно, его тоже пригласили произнести речь. Вот только лицо его не поместят на плакат. То, что от него осталось, вряд ли может ободрить и укрепить дух. Впрочем, он выжил, и это в их профессии — главное.       Образ раненого занимал мысли Шивон до конца речи. Если бы взрыв, отнявший у них Лан, произошел чуть ближе, если бы ей в лицо впились сотни осколков, если бы ее опалило огнем — стали бы из нее так настойчиво лепить символ? Шивон казалось, что вряд ли. Будь ее лицо обезображено так же, как у этого капитана, никаких съемок, интервью и речей. Символ славы должен быть эстетичен. Хотя на войне эстетика — это последнее, что может прийти на ум.       Закончив, Шивон, как обычно, спустилась в зал, в сектор для особых гостей, и провела там остаток церемонии. Уходить после речи Уайт категорически отговаривал с самого начала, напоминая, что ее уход будет казаться другим участникам действа неуважением, пренебрежением… Шивон не вслушивалась и просто молча садилась на уготованное ей кресло.       Ветерана на сцену не приглашали, слово не давали, и Шиван пришла к выводу, что быть может, он восстанавливается после ранения и решил взглянуть на родные стены. Наверняка родные. Потому что столичная военная Академия каждый год направляла в армию тысячи младших офицеров, пилотов, операторов и других специалистов.       Когда последние слова были сказаны и генерал Келлерман вышел из зала, давая понять, что все теперь свободны и могут расходиться, Шивон подумала было отыскать капитана и поговорить. Возникло внезапное желание перекинуться парой фраз с кем-то кроме рафинированного Уайта или хищных журналистов пополам с восторженной молодежью. Но отыскать его взглядом не удалось. Должно быть, он ушел раньше. Преимущество свободы от условностей славы.       Мимолетное сожаление сменилось чувством облегчения от того, что больше на сцену подниматься уже не придется. Осталась одна ночь, завтрашнее утро — и жди, родная Сигма.       На город быстро опускался вечер. Территорию Академии заливал свет — последний поток выпускников получил законное право отпраздновать свое освобождение, так что где-то уже шумела музыка, а скоро должен был грянуть и салют. Это повторялось с каждым потоком. Шивон закрывала окно, если шум становился совсем уж невыносим, но не злилась. Пусть наслаждаются жизнью, пока она не показала им зубы и не пустила кровь. Ее выпуск тоже бедокурил до рассвета, обмывая заветные погоны.       Жилой корпус, напротив, встретил Шик тишиной и полумраком. Свет в коридорах включался по датчикам движения, неизменно освещался только дежурный пост. Часовые отдали честь, Шивон и неотступно провожающий ее Уайт ответили тем же. Жильцов в корпусе осталось совсем немного, да и те, скорее всего, уже на улице, гуляют и празднуют. Шивон же хотелось просто добраться до кровати и уснуть, чтобы скорее наступил завтрашний день.       Но прежде, чем это сделать, нужно собрать те немногие личные вещи, которые Шивон привезла с собой и педантично разложила на тумбочке перед своей кроватью, хотя в ее распоряжении было все четыре. Раскрытая сумка стояла на полу, готовая принимать груз. Пальцы пробежали по рукоятке заветного ножа. Она всегда держала его либо на поясе, либо у кровати. — Скоро опять в дело, хватит нам с тобой изображать декорации к патриотическому спектаклю, — беззвучно шепнула она.       В дверь, будто отвечая на ее слова, негромко постучали.       На пороге стоял Уайт. Якобы, явился напомнить, что заберет ее завтра в девять и отвезет в космопорт. Непонятно, что назойливому лейтенанту нужно было на самом деле. Шивон не допускала и мысли, чтоб такой, как он, мелочный аккуратист, забыл что-то из списка своих обязанностей. К тому же всегда можно было позвонить, не обязательно являться к ней лично. — Спасибо за вашу заботу, лейтенант. Завтра в девять. А сейчас прошу меня простить, я устала и ложусь спать! — вежливо, но непреклонно отчеканила Шик и захлопнула дверь перед его любопытным носом. А потом мысленно похвалила себя за проявленное терпение. Полковник гордился бы ей и понял бы, что она полностью готова к службе. Шивон усмехнулась и хотела уж закончить сборы, как вдруг ее прервал новый стук. — Нет, я его сейчас просто убью! — пробормотала Шивон, резко распахивая дверь.       К ее удивлению, на пороге стоял давешний капитан с забинтованным лицом. Он оказался выше, чем она предполагала, глядя на него с высоты трибуны, и повел себя на редкость бесцеремонно. Просто втолкнул ее внутрь и захлопнул дверь за собой. Шивон попятилась, не ощутив тревоги, только удивление.