декалькомания

«Сильные чувства отличаются тем, что внезапно, помимо нашей воли и сознания, переходят в поступки.» Альберто Моравиа. Презрение.

Chase Atlantic — Into it(slowed)       Один очень интересный человек, некая потайная личность, запретил начинать истории с описания природы вокруг. Табу идеального повествования, запрет. Чертовщина. Бред и духота. Такая же мерзкая эта духота, как и воздух, который Тэхён еле глотает, проходя холодные улицы сквозь мандраж. В начале весны разве бывает так душно? И на улице ли это душно..? Улицы те же, тропы идентичны старым, здания вокруг прежние, а в мыслях Тэхёна перемешано всё, перевернуто сверху донизу. Тело, наверное, уже выучило моторику движения в сторону собственного дома, иначе разум бы привел Тэхёна, в лучшем случае, на окраину города. Рассудок всё ещё затуманен, отключён. Слёзы сами по себе льются без остановки. Маленькие, стеклянные капли, режущие остриём нежные медовые щёки, заставляя густую кровь скатываться вместе, смешиваясь. Боль и печаль воссоединены, нанося мощнейший удар по потерянной среди людей душе. Тэхёну тут не место. Он — главное ничтожество. Больше всего на свете хочется оказаться у себя в квартире, мрачной и тоскливой, но своей. Там можно укрыться от посторонних глаз, сбежать от реальности, никогда не слушать людей, избавиться от них и их влияния, исчезнуть навсегда, похоронив себя в четырёх стенах намеренно. Тэхён об этом всю жизнь мечтает. Вместо терзания внутреннего я и пуль в лоб в виде нескончаемого потока тяжких мыслей, Тэхён с дрожью идёт по слякоти, раздражаясь от мерзкого хлюпающего звука под ногами. В глазах одно лишь сумасшествие, и тембр, повторявший тон недавно произнесённых слов. Сколько бы проблем решилось, если бы у каждого была способность останавливать время, влиять на пространство? Тэхён бы оббежал каждого жителя мира, закрыл бы им глаза и уши, а под конец сжалился бы над самим собой, лёг на дорогу самой оживлённой улицы, свернувшись в клубочек, и зарыдал во всё горло, выплёскивая каждую спрятанную раннее эмоцию. Даже те, которые трясли душу несколько лет тому назад. Абсолютно все. Он бы плакал и плакал, ревел, спрятав голову в колени, чувствуя каждым кусочком разбитого тела холод мокрого асфальта. Он мокрый от слёз. Их скопилось достаточно. Эта суперсила столь же полезна, сколько ужасающе опасна. Она губительна. — Тэхён! Тэхён бы продолжал реветь на представленной дороге у себя в голове, если бы единственный в мире не застывший человек не прижал к тёплой груди трясущееся тело, нашёптывая не менее тёплые слова. Почему не замер? Любовь не подвластна даже времени и его жалкой остановке. — Тэхён! Чонгук. Чонгук тут. И был всегда. Вся напряжённость льнёт к телу, а от терпения ни слуху ни духу, словно оно испарилось по щелчку музыкальных пальцев. Тэхён, проглотив, как ему казалось, все свои слёзы, натягивает фальшивую улыбку и резко поворачивается к подбегающему Чонгуку. Губы сжаты до предела, да так, что, кажется, уже совсем синие. Улыбка всё ещё на лице. Глаза слегка покрасневшие, раздражённые, а волосы, его прекрасные волосы спутаны между собой сильнее, чем обычно это бывает. Испуг и волнение на лице Чонгука перерастают в неловкое удивление и подозрительное непонимание. Глупая смесь эмоций, но, честно говоря, люди испытывают ещё не придуманные миром чувства. Их откроют. Позже. — Почему ты… — Чонгук замолкает на мгновение, чтобы чётче разглядеть лицо фигуриста, и указывает в пустую точку руками, не высовывая их из просторных карманов бомбера. — Почему ты улыбаешься? — мысленно бьёт себя по лбу со всей силы, пытаясь настроить шар вопросов в своей голове. Тэхён улыбается уже шире. Это пугает больше. — А что такое? — Ничего такого, просто странно. — Всё у тебя странно, Чонгук. Он не ведёт бровью, смотрит будто исподтишка, разглядывает каждую аккуратную черту лица милого фигуриста с чем-то треснувшим внутри. Сильно треснувшим. Глаза скользят из одной точки в другую: первая начинается с подрагивающих пухлых губ, искусанных, а вторая заканчивается на правом глазу, где у Тэхёна маленькая, еле заметная родинка. Такая красивая. Совсем родная. — Ты мне врёшь. Тэхён от такого заявления осекается, переходя на быстрое, волнительное дыхание. Ощущение, словно его поймали за чем-то ужасным, постыдным. Тревожность бьёт ярким красным. Сердце кричит. Вопит. Всё внутри Тэхёна вопит, стоит Чонгуку рядом оказаться. — Вру? — нервно усмехается. — Не неси херни, Чонгук, я тебе даже слова не сказал. Тэхён делает один шаг назад. Чонгук делает один шаг вперёд. — Да, — хоккеист, контролируя дыхание, кивает и прикусывает верхнюю губу, не отпуская подозрения со своего лица. — Но твоё тело кричит, а ты пытаешься его заткнуть. Ты весь издёргался, дрожишь, не знаешь, куда себя деть, и всё же продолжаешь запихивать собственное «я» в узкую оболочку предрассудков. Тэхён немеет. Рот его приоткрыт, но от туда и слово не вылетает, даже элементарное «а». Лишь тёплое дыхание, ощущаемое Чонгуком. Вокруг давно всё будто замерло. Когда они друг с другом — всё действительно замирает. Прямо как в сердце. — Что за чушь ты несёшь? — Тэхён отмирает первый, быстро захлопав веками. — Это не чушь, — Чонгук потирает локоть и чуть морщится от неприятного ощущения. — Это то, что я вижу. — Тогда сходи к врачу, проверь зрение. Улыбка давно сошла, смысла что-то выдумывать давно нет. На улице слякоть, но снег таять так и не собирается. А Чонгук всё так же трёт локоть, хмурясь. — Я не понимаю, почему ты мне врёшь. — Ты вообще себя слышишь? Чонгук по-тихоньку начинает закипать и бросает раздражённый взгляд на Тэхёна, который уже буквально сгорает. — Зачем делать вид, что ничего не случилось, когда ты тухнешь на глазах? — хоккеист трёт правую руку. — А зачем лезть туда, куда не просят? — хмыкает Тэхён. Ни один не отводит взгляда, оба держатся стойко, но это тотальный проигрыш двух. Всё настолько сложно, настолько запутанно, непонятно, неясно. Чонгуку и Тэхёну всего девятнадцать лет. Они молоды, безрассудны, и в их действиях редко что бывает логичным, правильным. Это нормально — совершать ошибки. Это нормально — не понимать свои чувства. Это нормально — путаться. Это нормально — принимать поспешные решения, нормально бояться, не соглашаться, скрываться, убегать, делать больно, избегать, не контролировать. Это нормально. Потому что это жизнь. Жизнь — это не выдуманная радужная сказка перед сном о вечной любви двух персонажей без каких-либо ям и ошибок. Это жизнь, и в ней много боли и неправильности. Много нерешённых проблем, много недопониманий. В ней есть любовь, и любви в ней много. Но, чтобы достигнуть именно той самой любви, приходится залечивать нанесённые собственными руками раны. Это жизнь. Так бывает. В реальном мире куда страшнее. Но куда интереснее. Чонгук не сдерживается. — Я хочу помочь! Он никогда не сдерживался. — Никому твоя помощь не всралась! — Тэхён чуть ли не кричит хоккеисту в лицо, находясь на расстоянии пальца. Оба на это внимание не обращают. Они злятся, злостью прикрывая самую страшную обиду. Чонгук отчаивается первый, первый сдаётся. Всегда так было. Перед Тэхёном Чонгук слаб. Перед его дрожащими зрачками, в которых спрятана никем не виданная вселенная, перед его хлюпающим носиком, который всегда дёргался от злости, перед его покусанными губами с мелкими кровавыми подтёками. Это от холода. Чонгук слаб перед Тэхёном. Перед его ледяным принцем, кому отдано покалеченное сердце. — Почему мы не можем просто поговорить? — выдыхает, сжимая правую руку с шипением. Пар изо рта кажется удивительным, если посмотреть на слякоть вокруг. Но Чонгук задумывается об этом меньше, чем на секунду. Затем всё внимание вновь уходит к Тэхёну Как же, чёрт возьми, Чонгук Тэхёна любит. — Я вообще не хочу ни о чем с тобой разговаривать! — Тэхён не унимается. Он всё ещё злится, боясь показать настоящие свои чувства. Настоящего себя. Он так злится на Чонгука, так сильно злится, что тот лишил его любви по непонятной причине. Безумно злится. И плачет. В душе. Кричит, ревёт, вопит. И умоляет. Умоляет вернуться, забрать к себе, никогда-никогда не отпускать, рассказывая на ушко самые тайные мысли свои. Смешок пролетает меж ними. Отчаянный, безнадёжный. — Тогда почему ты стоишь тут? Тэхён осекается. Нахмуренные брови от неожиданности взлетают вверх, но не быстро: медленно и плавно, превращая суженные от гнева веки в оленьи невинные глаза. Почему он тут ещё стоит? Сам не знает. Продолжает спорить, огрызаться, дышать с Чонгуком одним воздухом, будто это всё имеет значение. Имеет. Тэхён ломается какое-то время от неясности мыслей. В голове туман, сгущающийся, Тэхён отчаянно его отгоняет, рыская в поисках здравого смысла. А о каком здравом смысле может идти речь при любви? При любви разбитой, колющей и самой нужной? Ни о каком. Не церемонясь, Тэхён разворачивается и уходит в другом направлении, грубо ударяясь ботинками о таящий снег. Плевать на Чонгука и всё происходящее. Тэхёну это не нужно абсолютно. Наверное. Всё меняется, когда им становится плохо. Только тогда они появляются друг у друга. — Тэхён! Игнорирует. — Тэхён! Закрывает уши. Он слышит шаги сзади, но не останавливается — наоборот, ускоряется. Сжимает обе ладони под подмышками, себя обнимая и грея. Так Тэхён защищается. Больше некому его защитить от жестокого мира, в котором он — маленький потерянный ангел любви с чистой и ещё не тронутой никем душой. Крохотная надежда из нежных сновидений. Мальчик с разбитой душой и грацией в движениях. Мечтает исчезнуть, раствориться, забыться в кромешной тьме, прекратить существовать, тратить кислород каждым своим жалким вздохом, которым он только всё вокруг отравляет. Он мечтает остервенело Чонгука бить в грудь, а затем долго рыдать взахлёб туда же, моля простить и остаться. Тэхён, чёрт возьми, так сильно любит Чонгука. — Ваше высочество! Что-то острое и тяжёлое одновременно словно врезается в грудь со всей силы, не щадя. Пути для кислорода все сразу перекрыты, дышать больше нет надобности. Тэхён замирает со страхом. Страх ли это? Страх собственного «я». Чонгук называл так его один раз. Называл и второй, третий, четвёртый. Называл всегда втайне. Называл в душе, в своём маленьком мире и спрятанном ото всех, кроме Тэхёна, сердце. Последний раз, когда Чонгук так Тэхёна называл, он сделал очень больно. Тэхён поворачивается молча. Губы поджаты, веки подрагивают, не пропуская новый поток слёз. Фигурист держится стойко и храбро. Маленький беззащитный фигурист. Внешние факторы ему не страшны, но внутренние… сжигают заживо. — Не смей… — Так тебя называть, — заканчивает Чонгук, доходя до Тэхёна. — Я помню, — улыбается грустно, стараясь потушить злость. Подавить эмоцию у него получается с лёгкостью, благодаря мыслям о маленьком фигуристе. Но почему тогда становится так печально? — Не убегай от меня, — умоляет, начиная медленно показывать настоящего себя. — Прошу. А тот дрожащим голосом лишь отвечает: — Ты сам меня гонишь. Гонит, от себя отстраняет, запрещает чувствовать, не поддаётся якобы слабостям и держится стойко. Враньё. Глупый спектакль и мерзкая сцена. Актёр никудышный. — Я стараюсь. — От твоих стараний мне очень больно. Острый ком в горле стынет. Глаза дрожат у обоих. Рядом с тем самым человеком чувства между собой смешиваются, их так много, и так сразу, и это так… правильно? Здоровая любовь? Не несите чуши, любовь здоровой не бывает. Болезнь ведь. — Я знаю, — руки тянутся к Тэхёновым. Тэхён не дёргается, но дёргается слегка Чонгук от дискомфорта в зоне локтя. — Очень больно, Чонгук, правда, — уже всхлипывает фигурист, забывая обо всём. С Чонгуком ведь можно? Настоящий Чонгук ведь теперь не обидит? Разум кричит остановиться, а сердце доверяется человеку напротив. Ощущает родное тепло, которое так давно не видал. — Я знаю, маленький, я знаю. — Я так хочу сказать, как сильно тебя ненавижу, как не переношу твоё присутствие, как мечтаю, чтобы ты исчез восвояси, чтобы никогда в моей жизни не появлялся, чтобы не крал, — умалчивает, что именно, — чтобы дал мне спокойно жить, наслаждаться любимым занятием, моим смыслом жизни, — кровь стынет в жилах у обоих. Оба боятся последующих слов, что неминуемы. — Чтобы не ломал меня. Чонгук улыбается слабо, тянется холодными пальцами к красным щекам и влажным ресницам, несмотря на боль. Она очень скоро пройдёт сама, а Тэхёнова вряд ли скроется из виду лишь по одному желанию или капризу. Чонгук заглядывает в дрожащие зрачки. Он наклоняется, чтобы уловить бегающий внизу взгляд. Тэхён боится на него почему-то смотреть. Раньше не боялся. Никогда. Чонгук спокойно принимает поражение, касаясь своим лбом лба Тэхёна. Если Тэхёну будет легче, Чонгук выслушает. Чонгук уйдёт, спрячется, исчезнет — будет страдать в одиночестве, отрывать куски от живого тела сам, и сам своё отражение ненавидеть, разбивая кулаки в кровь об него в мутном зеркале. Лишь бы в порядке был Тэхён. Чонгук выдыхает, смотрит на Тэхёна выжидающе, подняв зрачки, как и сам фигурист. Тэхён чуть ниже. Это даже очаровательно. — Так скажи, — просит Чонгук. Сам выпрашивает слова о ненависти к себе у самого важного и нужного человека. — Возможно, тебе станет легче. Тебе. Чонгуку, на самом деле, важен только Тэхён. Тэхён закрывает глаза и трясёт головой отрицательно, сам того не желая произносить. Он не хочет врать, он ненавидит врать. Пока Чонгуковы руки заботливо лежат на его мягких щёчках, его собственные держатся за предплечья хоккеиста. Будто это поможет удержаться. — Чонгук, я не… — Тэхён сжимает правую руку Чонгука, и тот шипит, но тихо. Однако Тэхён сразу это замечает, распахивая глаза. — Что с твоей рукой? Момент утерян. Они вновь убегают друг от друга, стоя впритык. Холодные ладони медленно соскальзывают вниз по коже, вырисовывая ещё не придуманные миром картины. Они будут самые красивые, хотя с маленьким фигуристом не сравнится ничто. — Ничего, — сразу отнекивается, мотает головой и смотрит только на Тэхёна, не смея отвести влюблённый взгляд. — Ничего особенного. Говорят, при любви в глазах что-то ярко блестит, что-то сверкает. Это некое что-то в Чонгуковых сияло только при мыслях о Тэхёне. — Ты с ними подрался? — ссоры будто и не было. Беспокойство таранило фигуриста, заставляя язык крепко прижаться к нёбу, а ресницы — быстро хлопать. — Умоляю, скажи, что нет. Чонгук молчит, и в этом молчании Тэхён не чувствует стыд. Скорее смущение. Тэхён молится, чтобы ошибиться, что глупая гипотеза лишь выдумка из головы, но Чонгук продолжает зажимать губы, отворачивая голову и демонстрируя острую линию челюсти. — Господи, Чонгук, чем ты думал? — фигурист осторожно чужой руки касается, боясь навредить. Не сжимает, нежно давит пальцами через ткань, наблюдая за реакцией. — Какого чёрта? — хмурится Тэхён, когда Чонгук малость морщится. — Ну почему ты такой? — вздыхает. — Почему ты продолжаешь геройствовать, а как ситуация касается тебя самого, то первый обижаешь. Будто ты единственный, кто меня обижать и может. — Никто тебя обижать не может, — ответ задерживается ненадолго. На каких-то жалких десять секунд. Ком в горле стынет. Присасывается к чувствительной гортани, вызывая сильный зуд и внешнюю тревогу. — И я не дрался с ними. Тэхён поднимает на Чонгука удивлённый взгляд. Совсем не понимает. — Тогда откуда это? Молчит. — Чонгук. — Я упал, — отвечает Чонгук сразу же, стоит ему столкнуться с невозмутимым взглядом маленького фигуриста, чьи брови взлетают выше длины объёмных волос. — Что прости? — Я упал, пока бежал за тобой по лестнице, — сдаётся Чонгук. Честно? Ему безумно стыдно. Тэхён мелкий промежуток времени молчит, сжав губы в трубочку, стоит застывший в одной позе и, слегка придерживая висящую в воздухе руку Чонгука, продолжает с выпученными глазами смотреть. Чонгук смотрит пристыжено, со стороны выглядит, как нашкодивший щеночек. Его круглые большие глаза становятся ещё круглее, а брови невинно подняты вверх. Требуется секунда, чтобы из такого состояния он перешёл в шокированное. Объяснение есть — громкий смех Ким Тэхёна. Чонгук заметил давно, Тэхён смеётся заразительно и с особыми эмоциями. Огромную роль играет и харизма, хотя, казалось, причём тут она вообще. Прикрывает невероятную улыбку рукой, сохраняет визуальный контакт и является самым настоящим, без масок, образа и прочей ненужной ему ерунды. Настоящий Ким Тэхён.

***

      До дома они идут в тишине. Тэхён моментами аккуратно гладит руку Чонгука, иногда что-то под нос бормочет, но только иногда. Чонгук даже с болячкой вызвался проводить, а Тэхён и не сопротивлялся. Устал. Они оба очень устали. Вечно всё не то, вечно всё не так, всё наперекосяк и им не на руку. Чонгук знает, что Тэхён что-то чувствует, Тэхён знает, что Чонгук любит. Бессмысленно как-то скрывать, прятать, игнорировать. Но оба об этом молчат. Пока ещё не время громко говорить. Они так устали, что не хотят разбираться, не хотят ворошить прошлое и в чём-то друг друга обвинять. Они хотят спокойно любить, наслаждаться совместным временем и долгими поцелуями в постели туманным ранним утром. На улице практически темнеет, слякоть неприятно оседает на подошве, а вьющиеся от погоды волосы Тэхёна не дают возможности нормально смотреть на дорогу. Телефон вибрирует в десятый раз, и никто на это внимания не обращает. Не до этого. Наверняка это Чимин закидывает извинениями и сердечками, а может и голосовыми сообщениями, где на фоне слышны возмущения Сокджина, который так и лезет целоваться, нуждаясь в своём смысле жизни. Он обнимает за талию, прижимает к себе, обжигает горячим шёпотом тонкую чиминову шею, пока тот откидывает её назад ему на плечо, с наслаждением прикрывая глаза. Скользит руками вниз, по животу, и всё ниже, ниже, ниже и… Тэхён встряхивает голову, рдея. Это так испорчено — представлять перед глазами секс лучшего друга, с его слов зная о мельчайших подробностях. Чимин никогда ничего от Тэхёна не скрывал, под покровом ночи, прячась вместе с ним в одной кровати под одеялом, своим грязным и развязным языком нашёптывал их с Сокджином секретики, доводя Тэхёна до алых щёк. — Идём? В реальность возвращает тихий Чонгуков голос, который пролетает над самым ухом. Тэхён просыпается с резким вздохом и бросает испуганные глаза сначала на ждущего Чонгука, а потом на загоревшийся зелёным светофор. — Идём, — быстро кивает фигурист, когда поворачивает голову обратно к Чонгуку, но взгляд оставляет на светофоре, что-то там бесцельно рассматривая. Нужно поменьше о всяком думать. Но он думает о Чонгуке ежечасно. Лучший способ проверить своё отношение к человеку — помолчать с ним. Ощущение во время процесса особенное, не похожее на другие, некая потайная реальность, где люди находят собственное я и единую гармонию друг с другом. Что чувствует Тэхён? Довольно странно, но лишь спокойствие. Нет отрицания собственных чувств, нет ненависти и осуждения, есть только одна тишина, стоящая в их с Чонгуком общем мире. У них всегда был свой маленький дом. Пока он заперт. И оба отчаянно ищут ключи по всему миру. Запасные ключи всегда смотрите под ковриком. — Помнишь, где я живу? — усмехается Тэхён, когда Чонгук первый заворачивает за угол в сторону его квартиры. Чонгук останавливается, обернувшись к ждущему чего-то Тэхёну. Тот довольно улыбается, укутанный в шарф, и смотрится так нелепо мило, что Чонгуку не удаётся сдержать ухмылку, засовывая замёрзшие руки в пустые карманы. — Я же тебя раньше провожал, — напоминает, указывая макушкой в сторону многоквартирных зданий, в одной из которой Тэхён проводит одинокие тоскливые вечера. — Тогда, — в голосе ощущается неловкость, атмосфера вокруг ею пропитана. — Когда мелкими были. — Точно. — Точно. Неловкое молчание всё никак не хочет уходить. Упёрто стоит на месте, вызывая красный румянец на лице двух спортсменов, от чего те боятся произнести любое лишнее слово, лишь бы снова не обидеть. Строится ощущение, что ничем уже они друг друга обидеть не смогут. Их нити судьбы давно вокруг обид не крутятся. Вокруг шеи? Возможно. Тэхён улыбку давно на лице не чувствует. Рот малость приоткрыт, пока глаза пристально сжатого Чонгука разглядывают, выискивая что-то очень важное и нужное. Необходимое. Самое важное всегда находится перед глазами. Чонгук наоборот смотреть на Тэхёна не смеет, будто не заслужил. Он прячет дрожащие зрачки под тонкой кожей век, где чётко вырисовываются вены. — Идём? — Идём. Кто-то сказал первый, кто-то закивал. Непонятно только кто. Это важно? Ни черта тут не важно. Важны только они друг для друга. Остальное — мелочи, дурацкие камни с моря, еле заметные безделушки на мраморном подносе. — Чонгук, — тихо зовёт Тэхён сквозь гул машин. Его наверняка не слышно. Чонгук слышит Тэхёна всегда. Хоккеист оборачивается с вопросом на лице, вскидывая проколотую бровь вверх. Губы так же от непонимания поджаты, как он делал всегда. Тэхён находит это очаровательным, поэтому и еле заметно улыбается в свой теплый вязаный шарф. — Твои руки, — он кивает на чужие карманы, вытягивая собственную ладонь в перчатках вперёд. — Они совсем замёрзли. — Порядок, — бубнит под нос Чонгук, мечтая развернуться. — Давай согрею. Улыбка Тэхёна нежная, трепетная, такая, которую видеть хочется всегда, радовать глаз одной ею и наслаждаться, позволяя гармонии разрастись в груди, приятно окрыляя. Чонгук сначала протягивает руки, механически, а затем, когда уже его ладони сгребают в охапку, понимает, что от него хотели и что вообще предложили. Тэхён, его милый Тэхён, маленький принц, держит в своих нежных руках его шершавые, дует на них, трёт и что-то с ворчанием под нос себе говорит. Наверняка ругается. Он всегда морщил нос в такие моменты, Чонгук это помнит. Не может налюбоваться. Это действительно с ним происходит? Действительно именно живой Ким Тэхён отчитывает его за отсутствие перчаток? Да быть того не может, какой-то дурацкий сон после пьяного вечера у Сокджина. Но Ким Тэхён реальный. С покрасневшим кончиком носа, то ли от смущения, то ли от холода, недовольно надутыми щёчками и опущенным на руки взглядом. Да, действительно смущён. Глаза Чонгука направлены только на него, и они горят, Тэхён это чувствует всем телом. Его же сердце пробивает бешеные удары, позволяя сделать только один вдох. — Можем идти, — неловкость чувствуется в голосе. — Руку в карман засунь, — Тэхён тянет Чонгука вперёд, не выпуская одной его ладони из своей. Держится крепко. — Недотёпа ты. Перчатки для кого придумали? А Чонгук не отвечает. Он слышит только слякоть под ногами, перед глазами же летают розовые мечты из тайного мира, которым удалось выбраться сквозь маленькую щель. Тэхён с ним, и он держит его за руку. Тэхён, чёрт возьми, с ним. До дома идти было недолго, какие-то жалкие три минуты, не более. Они молчали, — Тэхён в смущении, Чонгук в восхищении. Не думают о произошедшем ранее, отбрасывают все ссоры и дают себе возможность хотя бы ненадолго побыть счастливыми. Что такое счастье? Чонгук ответит — сияющие глаза напротив, Тэхён — чужие холодные руки. Говорят, счастье в мелочах, в незаметных действиях и малых намерениях. На секунду хочется побыть счастливым человеком. Я — счастливый человек? Сейчас оба ответят — да. Завтра мрачно промолчат. Счастье не в мелочах. Оно в моменте. У подъезда ярко горит свет. Фонарь освещает совсем не тускло, а наоборот — видна каждая деталь на милом лице милого Тэхёна. И вновь Чонгук не может сдержать улыбки. Или она совсем с его лица не сходила. — Что ж, — Тэхён останавливается у невысоких ступенек, поднимая стеснительный взгляд на затаившего дыхание Чонгука. — Спасибо, что проводил. — Мне было несложно, — кажется, любовь так и витает в Чонгуковом голосе. Это понятно с первым произнесённым словом. — И за то, — Тэхён мнётся, поджимая губы, словно боится что-то рассказать, умерев после от стыда. — За то, что там… — Защитил, — договаривает Чонгук за Тэхёна, видя, как тот мечется из угла в угол, не зная как правильно сказать. — Защитил? — дрожащие зрачки встречаются с влюблёнными, отражая и надежду. Чонгук действительно его защитил? Сам это подтвердил? — Да, Тэхён, — кивок. — Я тебя наконец-то защитил. У Тэхёна сверкает в глазах радость, искренняя радость, которую он спрятать не пытается. Не хочет. Надоело. Спустя столько времени Тэхён рядом с Чонгуком почувствовал не ненависть и страх, а самое настоящее умиротворение. Спокойствие на душе отражается внешне, и сам Чонгук выглядит таким счастливым, ведь наконец-то смог подарить дорогому человеку свою защиту, ту, в которой тот так долго нуждался. — И хочу защищать дальше, — не сдерживается хоккеист, делая шаг вперёд. Теперь не отступит, теперь не уйдёт, даже если будет поздно, будет бороться до конца и закрывать своего маленького фигуриста собственным телом. Тэхён хитро сощуривает глаза, специально бровями играя, и натягивает довольную ухмылку. Он польщен. Скрывает странное приятное ощущение в груди, которое так и рвёт и мечет с бешеной скоростью. Сейчас об этих чувствах рассказывать не время. Чуть позже. — Посмотрим. Фигурист делает шаг назад, спиной поднимаясь по лестнице, и, разорвав с Чонгуком зрительный контакт, поворачивается к подъезду, ища в карманах ключи. А руки отпускать не хотел. Чужой холод всё ещё приятно ощущается на коже, вызывая мелкие мурашки на теле. Пальцы сплетались, неуклюже касались, нежно тёрлись. Тэхён хочет касаться Чонгука постоянно. Кажется, у него зависимость. — Стой, Тэхён! — отмирает Чонгук после долгого взгляда в сторону уходящего парня. — Что это значит? — Спасибо за вечер, Чон Чонгук, — Тэхён открывает дверь, не стирая хитрой улыбки. И Чонгук её, мать его, видит, да так чётко, что она отпечатывается у него в мыслях теперь навечно. — Я напишу тебе! — вновь его шаг вперёд и чужой назад, но лишь физически. За этот вечер они, кажется, сделали несколько тысяч шагов. — Пока, — пропел последнюю букву Тэхён, скрываясь с довольной покрасневшей миной за дверью дома с громким хлопком. Или это взорвалось Чонгуково сердце? — …мой маленький принц.

***

— Чёрт, Бам! Мелкий ты паразит! В тяжёлой коробке что-то с хрустом звенит, о стенки ударяясь. Чонгук еле коробку удерживает, с накатившим страхом на неё смотря, пока гримаса на лице источает ужас. Он уже взрослый и в свои годы полностью самостоятельный, но получить люлей от тёти боится ровно так же, как и десять лет назад. Изменилось ровным счётом ничего. Бам же довольный вокруг хозяина носится, активно виляет хвостом и даже скрывать радости не смеет — давно ведь не видел Чонгука. Хоккеист часто оставлял Бама у тёти перед важной игрой или очередным отъездом. Чиа постоянно ругалась, что Чонгук безответственный человек, раз завёл такую собаку при таком образе жизни, но Чонгук успешно все слова мимо ушей пропускал, зацеловывая морду добермана. Это был единственный его верный друг, которого он таковым считал, и он совсем не понимал, почему Сокджин каждый раз начинает показушно реветь при упоминании собаки. — Это я твой лучший друг! — продолжал стонать Сокджин, таща за собой клюшку. — Он же собака, а я человек! — А развитие у вас на одном уровне, — усмехался Чонгук. — И то, Бам поумнее будет. — Я тебе в тапки не ссу. — Ты в них харкаешь. Сокджин не смел выходить из роли королевы драмы, не стеснялся младшему за всё предъявлять, а потом под Чонгуково ворчливое «отцепись», чмокал его щёки назло. И даже после этого Бама переиграть он так и не смог. Бам смотрел на Чонгука с искренней добротой и будто действительно улыбался, как самый настоящий человек. Ну как Чонгуку на него злиться. Это априори невозможно. — Забери уже своего шкодника, — на кухню заходит тётя Чиа, притопывая маленькими каблуками чёрных балеток, и ставит на стол рядом с племянником небольшую коробку из-под чайного сервиза. — Совсем оба обнаглели, — женщина с аккуратным пучком укладывает руки на пояс, с наигранным недовольством оглядывая двух присутствующих. — Один творит, чего желает, а другой слишком много себе позволяет. — И где о ком речь, — хихикает Чонгук, подкидывая легонько коробку, чтобы легче держать было. — Вы оба прекрасно знаете. Чонгук на это хмыкает. Он кладёт коробку с вещами на стол рядом с остальными, да так, чтобы всё было ровно и ничего не упало. Переезд тёти не был неожиданной новостью, Чонгук подозревал — рано или поздно она это сделает, не оставляя в старой квартире и следа от себя. — Здесь дышится спокойнее, — женщина опирается ладонью на стол. — Квартира светлая, — поддакивает хоккеист, осматриваясь. — Очень, — улыбка. И улыбка самая красивая. Чонгук какое-то время смотрит на счастливую тётю, сам улыбается, ведь давно не видел её такой живой. Отвлекает его уведомление на телефоне. Чонгук не из тех, кто часами залипает в соц сетях, если это не касается дорам или манги, но почему-то сейчас решает на время побыть личностью, что каждую свою секунду жизни уделяет виртуальной реальности. Поэтому он и тянется за телефоном, просматривая уведомление от инстаграма. — Как бы я ни любила твоего дядю, — начинает Чиа, всё ещё оглядываясь вокруг. — Пора отпустить прошлое и жить настоящим, ожидать лучшего будущего. Дядя Чонгука погиб ещё задолго до смерти его матери, поэтому его он тем более не помнит. А Чиа продолжала всё это время любить. Верно и до последнего. Женщина тихо лепечет, что-то рассказывает с пеленой воспоминаний перед глазами и только спустя время боковым зрением замечает, что племянник её уже давно не слушает. Чонгук удерживает палец на экране телефона, не смея оторвать ни его, ни взгляда. Перед глазами новая фотография Тэхёна в инстаграме — он сидит в больнице, в той самой, где они друг другу в очередной раз разбили сердце, и держит цветы, которые ему наверняка Юнги купил в честь выписки тогда. Тэхён любил цветы. Чонгук помнил. Алые убитые маки. Чонгук быстро пробежался по тексту ниже, где Тэхён благодарил каждого за поддержку, за данное время и понимание. Он мельком описал боль, скрыв моральную, и просил прощения. «Глупыш», — проносится у хоккеиста в голове в этот момент. Дурацкая улыбка становится шире, глаза излучают скрытый восторг, а тётя Чиа смотрит с подозрением, хитро сощурившись. Тэхён красивый. Очень красивый. До безумия. У Чонгука в жилах кровь стынет при одной фотографии, что уж там говорить о живом человеке напротив. Чонгук привык наблюдать со стороны. Он всячески себя убивал, но этот вариант ранил до разрыва сердца. — И чему это ты так улыбаешься? — игривый голос тёти вытягивает из придуманной реальности, и Чонгук резко поднимает лохматую голову. — Ничему, — вызубренная техника работает автоматически. — Невесты написывают? — подкалывает Чиа, не отрывая лисьих глаз от занервничавшего Чонгука. — Н-нет, это просто… — Или женихи? — резко отрезает женщина, и Чонгук замирает. Она знает. Чиа знает. Рука с телефоном висит в воздухе, пока заплетённый язык пытается расплестись самостоятельно. Наступает настолько гробовая тишина, что даже Бам притихает, перестав бить хвостом пол, — замолкает, опустив голову на лапы, но скулить не смеет, стонет лишь взглядом. Он ждёт внимания своего любимого хозяина, когда этот самый хозяин забыл о способности говорить, ходить, дышать, существовать. Только тётя Чиа продолжает спокойно раскладывать на столе вещи, что-то себе под нос насвистывая. — Что ты..? — Как там Тэхён? — посуда в её руках из той же коллекции, что и чайный сервиз, который Чонгук на день рождения подарил. Она улыбается непринуждённо, будто спросила обыденную вещь: помыл ли Чонгук посуду, или как прошла тренировка. Ничего такого, лишь один обычный вопрос. Обычный? Всё, что связано с Тэхёном не может быть обычным. Это Тэхён. Самый необычный. Чонгуку кажется, что тётя Чиа напрямую над ним издевается, осколками впиваясь в душу. — Чего? — аккуратно переспрашивает, как только онемевшей язык начинает как-то функционировать. Чиа ставит всю посуду на стол, не разворачивая её из защитной плёнки, и убирает коробку вниз, к остальным распакованным. Улыбается, в глазах никакого намёка, и будто всё прекрасно. Будто всё так и должно быть. — Слышала про его травму, — губы поджимаются у обоих. — Это ужасно, особенно для такого мальчика. Как он? Нормально пережил? Чонгук молчит, быстро моргая. Рот чуть приоткрыт от накатившего удивления, и он действительно не может понять, что сейчас, чёрт возьми, происходит. Неудачная шутка? Тётя Чиа не умеет шутить. — Да, — всё ещё не может прийти в себя. — Да, он в порядке, вроде как. — Вроде как? Чонгук согласно мычит под давлением сощуренного взгляда тёти. Руки почему-то потеют, а хоккеист от слова совсем не понимает своего сильного волнения. Чиа скрещивает руки на груди, выставляя ногу вперёд, и Чонгук понимает — это конец. Он никогда ей ничего о своих проблемах не рассказывает, но тётя довольно умная женщина, ей достаточно просто увидеть, чтобы всё встало на свои места. — Тогда почему ты всё ещё стоишь тут? Чонгука однозначно поймали с поличным. — Можешь обманывать самого себя сколько тебе угодно, Гуки, — Чиа подходит к племяннику и тянется рукой вверх, приглаживая его взъерошенные волосы. Хоть он в три раза больше своей миниатюрной тёти, но выглядит сейчас как потасканный щенок, которого впервые в жизни приласкали, подарив некую надежду. — Но меня? Я вырастила тебя и знаю, как никто другой. Чонгук поднимает жалостливый, виноватый взгляд, выпячивая нижнюю губу. А глаза всё такие же, как в детстве — большие, круглые и невинные. В них что-то отражается, что-то вселенской красоты. И никому, видимо, не суждено разглядеть истину, сколько бы ни старались. — Даже если ты об этом не распространяешься, — шепчет Чиа. — Молчание — главный ключ к правде. Мир вокруг всегда казался иллюзией, сейчас — особенно. Не может человек так просто говорить о таких вещах, не может он о них так знать. Так легко, непринуждённо, будто вещь совсем обыкновенная, без всяких едких ярлыков. Становится не по себе. Если знает один, то знают и другие? Как много они знают? Как долго? Вещь, которая никогда не сможет покинуть нашу голову — вопросы. Вечные вопросы: кто, что, где, во сколько, с кем, когда, зачем. — Ты так похож на своего отца, — Чиа оставляет попытки разобрать вещи до конца и садится на высокий стул рядом с барной стойкой, внимательно разглядывая племянника. Он был его точной копией. — Он так же смотрел на твою маму. — Как? — С самой трепетной любовью, Чонгук, — грустно улыбается женщина, вглядываясь в удивлённые оленьи глаза. — Я рассказывала тебе о их знакомстве? — Чонгук отрицательно мотает головой. Так странно: не знать родителей и не знать их истинную трагичную историю. — Мы тогда с Сонэ только переехали из Пусана в Сеул. Я поступала в том году, и родители решили уже с концами перебраться, боясь оставлять меня одну. Сам понимаешь, — пожимает плечами. — Такое уж время тогда было. Сонэ катала только в паре, но всегда мечтала о сольной карьере, поэтому переезд ей и был на руку. Начать всё с чистого листа. Чонгуку бы тоже хотелось начать всё с чистого листа. Встать на ноги, вытереть кровь, не ронять маки, спасти Тэхёна. На мать он в этом точно не был похож. Совсем другой. Совсем неправильный. — Она была необычной, — с грустью вспоминает Чиа сестру, не сводя с Чонгука глаз. Может, он всецело и был похож на Джинсу, но глаза… глаза были мамины. В них она чётко видела Сонэ, свою младшую милую Сонэ. — Правда, очень необычной. Во всех смыслах этого слова, Чонгук. В первый же день переезда побежала в спортивный центр подписывать контракт, представляешь? Тренера её там знали, да и прошлый очень зарекомендовал. Она была той самой чемпионкой, Чонгук. Твоя мама действительно была легендой. Бам лежит у застывшего Чонгука в ногах, молчит вместе с хозяином и иногда искоса смотрит на правую руку парня, где находится ярко светящийся телефон с оставшейся фотографией Тэхёна. Слабо улыбающегося и самого тёплого Тэхёна. — Знаешь, — за окном сгущаются тучи. Минутами ранее и намёка на пасмурную погоду не было. Сеул вновь покрывается серым цветом и опускается в пучину слабости, усталости и депрессивного состояния, когда не хочется даже просто существовать. Исчезнуть. Светится лишь одно — улыбка Тэхёна на фото. Оно единственное Чонгуку сейчас греет душу. — После её рассказа о встрече с твоим отцом, я действительно начала верить. — Верить во что? — аккуратно интересуется Чонгук, боясь сбить тётю с мысли. — Во что-то неземное. Звучит странно, я знаю, но представь: именно в этот день, в этом месте, в эту секунду твой отец остался без партнёрши, что по неясному стечению обстоятельств бросила фигурное катание. И теперь представь: Джинсу, что сидит на скамейке у входа, подавленный и не знающий, что делать одному, как искать новую фигуристку в пару себе, и Сонэ, копошащаяся рядом, у стойки регистрации. Комичная ситуация, — Чиа, усмехаясь, опирается на руку головой мечтательно. — Я бы сказала — судьбоносная. — И как? — заинтригованный Чонгук подходит ближе к столешнице, опираясь двумя руками на неё, и ждёт, ждёт ответа. — Как они узнали друг друга? — Не знаю, — весело пожимает плечами Чиа, чем озадачивает Чонгука. — Но твоя мама, которую мы отправили подписывать сольный контракт, вернулась домой с неожиданного свидания с новым партнёром по фигурному катанию. До сих пор их счастливые лица помню. — Это так странно, — озадачивается Чонгук. — Как она вообще первому встречному настолько доверилась? — Это случай на миллион, Чонгук. Таких практически не бывает, — женщина делает паузу, бросая укоризненный взгляд на телефон в руках племянника. Выводы, как и всегда, напрашиваются сами. — И, видимо, это у вас в генах. Такие вещи, крольчонок, нельзя упускать. На старых кассетах, которые Чонгук изредка пересматривал, чтобы хоть как-то с родителями познакомиться, мама часто его маленького называла крольчонком. Фотография всё ещё висит на экране. Милая улыбка, смущённые глаза. Такие яркие. Ощущение, будто никогда не потухнут. Чонгук обещает этого не допустить, когда бросает короткий взгляд на мобильник. Случай на миллион. Таких практически не бывает. Таких, как Тэхён, вообще не бывает. Он действительно уникальный. Хочется его обнимать, хочется целовать и прятать от всего мира, умоляя при каждом касании губ сохранить эту трепетную любовь, что спрятана так глубоко. Они её найдут. Рука дрогнет. Чиа ставит чайник. Бам уходит в другую комнату. Чонгук отправляет сообщение. «Прошу, никогда за себя не извиняйся. Если позволишь, сегодня вечером я вновь появлюсь у твоих дверей». Прочитано.

***

      Тэхён смотрел на сообщение около часа. Не сдвинулся с места, вцепившись в корни взъерошенных волос, и, сидя в темноте за кухонным столом, смотрел на проклятое сообщение от Чонгука. Он у него даже записан. Этот болван, изводивший его всё время, записан у него в контактах. Не «идиот», не «придурок», не «урод». Чонгук. Он у него записан как просто Чонгук. Чонгук. Просто Чонгука он увидел пятнадцать лет назад в коридоре, просто Чонгука он считал своим другом, с просто Чонгуком он проводил всё своё время, с просто Чонгуком он впервые подрался, просто Чонгука он возненавидел. В просто Чонгука он влюбился. Как же паршиво. Разум Тэхёна воет, орёт, чтобы тот наглого хоккеиста не впускал в дом, заперся на всевозможные замки и сидел себе в углу, не опускаясь в бездну самолично. Но в этот раз Тэхён выключает мозг, отрубает насовсем. Сердце всё ещё бешено колотится. Оно живое. Его не отключили. Оставили. В жизни невозможно поступить неправильно. Каждое действие верно, ведь оно твоё. Ты сам строишь свою судьбу, словно мозаику, где лишних или неподходящих деталей не существует. Каков бы ни был порядок деталек — картина в итоге получится та же самая. Вопрос лишь в том, насколько быстро. Не существует неправильных решений, неправильных действий. Существуют твои. И они верны всегда. Поэтому всхлипывающий Тэхён открывает входную дверь, куда кто-то отчаянно стучится. Кто-то стучится, кто-то здоровается, кто-то входит, кто-то передаёт какой-то пакет. Кто-то, кого Тэхён развидеть не может. Дереализация наступает постепенно, стирая чужое лицо, разрывая его щепки. Тэхён в тёмном кругу, в пустоте, с эхом вокруг и тем же пакетом, который он крепко прижимает к себе. Пришедший исчез. Тэхён совсем один, погряз в одиночестве, и ноги тянут, засасывая в глубину, в самое сердце чёрной дыры. Тэхёна никто не спасёт. Ни он сам, ни голос, еле слышимый и различимый, ни тем более сжирающие изнутри мысли. Его испепеляют со всех сторон: и внешне, и внутри. Тэхён погибает. И убивает себя сам. Крики, страх, визг, вопль, слёзы, отдышка, запах. Запах приятный и манящий. Запах свежеиспеченных булочек, запах мучных сладостей. Булочки с маком, что ютятся на дне бумажного пакета. Ненавидит и обожает. Противоположные чувства в тандеме спасают его, возрождая. Такая дурацкая, совсем глупая ирония. Дереализации не существует, она только в Тэхёновой голове, в которой медленно рассеивается воображаемая тьма. Хочется себя убить, чтобы ни черта не чувствовать, чтобы не задыхаться в ненавистной любви, чтобы больше не теряться в себе и не ощущать всю несправедливость глупого жесткого мира. Тэхён боится себя потерять. А ещё он боится до безумия боли. Вот так парадокс. Душа возвращается из вселенной мук, стоит запаху булочек в третий раз ударить в нос. Тэхён истерично выдыхает. — Ты в порядке? — на него смотрят удивлённо, взволнованно и испуганно, совсем не скрывая ничего в глазах. Там всё читается. Тэхён быстро кивает. Тэхён никогда не был в порядке.

***

Nas — Shootouts(izzamuzzic remix)       Серые стены поглощают всё живое, не давая и возможности просуществовать дольше положенного. Они это терпеть не могут. А что могут? Друг друга? Это просто смешно. Что мир ожидает от девятнадцатилетних детей, которые только-только вступают в самостоятельную жизнь? Взрослых решений? Сразу тех самых правильных решений, которые придумало общество? Одна малейшая ошибка — и ты изгой в этом мире без права на второй шанс. Мнение о человеческих отношениях в нынешнее время демонизировано. Невозможно знать, что конкретно ты чувствуешь в свои девятнадцать, когда с детства тебя ломают, таскают и изводят, запрещая дышать свободно. Все баррикады у нас в голове. А кто, позвольте узнать, их строит? Там, в голове? Кто туда пробирается, кто закладывает фундамент? Кто убивает? Кто? Это не так, так нельзя, то неверно, это неправильно, ты ошибка, ты ужасен, отвратителен, не влюбляйся и не морочь людям голову, если не умеешь контролировать свои чувства. А что делать, если только любовь и умеет эти самые чувства точно контролировать? Людям насрать. Всегда было. Поэтому Чонгук и Тэхён сидят напротив друг друга убитые и потрёпанные. В девятнадцать лет, девятнадцать. В девятнадцать лет ты улыбаешься миру, открываешь возможности и ищешь приключения, а Чонгук с Тэхёном на кухне молча сидят, не имея и малейшего понятия о том, что чувствуют из-за постоянных ограничений. Но они всё ещё любят. До безумия любят. Любят так, что специально себя душат, любят так, что срывают от криков голос, любят так, что плачут кровью. Любят, любят, любят… Сходят с ума. — Знаешь, каково это? — шепчет Тэхён в тьму, созданную собственным подсознанием. Чонгук сидит напротив, совсем рядышком, но всё ещё не чувствуется его присутствие. Оно не такое, оно странное, оно непонятное и нетипичное. Чонгук поднимает немой взгляд на фигуриста, в чьих руках летает чёрная резинка, которой он подвязывал некогда мешающие волнистые волосы. Тэхёновы глаза уставлены на собственные руки, будто он совсем один находится в собственной пустой кухне, где тишина кричит. Пахнет одиночеством. Он слышит его вопрос сквозь молчание. — Каково это — оставлять свою любовь? Нет, — отмахивается рукой и резко поднимает голову, разочарованно глядя из-под длинной кучерявой чёлки. — Бросать, — исправляется. — Бросать свою любовь по несколько раз, — повторяет уже про себя, шепотом, разбито, но так, чтобы Чонгук его слышал. Зрачки направлены в одну пустую выдуманную точку, хотя вскоре они возвращаются на место — на Чонгука. На Чонгуковы застывшие глаза. — Каждый раз ты обещаешь себе, что это последний раз, что это конец, что ты свободен от оков и, наконец, можешь дышать в полную грудь без всяких блоков, — Тэхён замолкает на некоторое время. Но лишь на некоторое. — Врать собственному «я» то же самое, что пытаться сделать пятерной аксель, — Чонгук тяжело сглатывает, проникаясь полностью чужим разочарованием. — Давно проигрышная игра. И что самое забавное, — горькая усмешка Тэхёна, горький взгляд Чонгука. — Ты, блять, всё равно к этому возвращаешься. Раз за разом, как белка в грёбаном колесе с вечным двигателем, — худые пальцы быстро рисуют в воздухе несколько кругов, а улыбка на лице убитая. — Поезжай хоть в другой город, хоть в другую страну, да в конце концов на другую планету, — Тэхён делает паузу, мрачную, нагнетающую, с какой-то стороны омерзительную. — От себя ты не убежишь никогда. Даже если подожжёшь собственное тело, последняя твоя мысль будет той самой, которой ты так яростно сопротивлялся. Если мысль зародилась в голове — она останется там навсегда. Может, на самом видном месте, а может, спрячется куда подальше. Но факт того, что она есть и будет там всегда, остаётся самым точным фактом. Ты — это ты. И останешься собой навсегда. Чонгуку хочется утонуть. Хочется удушить себя голыми руками, чтобы было мучительно, удручающе, больно. Однако Чонгуку больно всегда. — Не хочу думать о тебе, — Тэхён мечтает коснуться рядом лежащей ладони Чонгука и полностью погрязнуть в этом заносчивом хоккеисте, до трещин в костях, до последнего вздоха, до самых ярких звёзд в глазах. Тэхён хочет остаться с Чонгуком навсегда. Что-то мешает, что-то терзает и не даёт сделать шаг, хотя оба изо всех сил пытаются. Что является преградой? Что и всегда. Самая неуправляемая в мире вещь. Живые человеческие чувства. Чонгука словно насквозь протыкают острейшим копьём, ворошась внутри мучительно долго, специально наслаждаясь его последними минутами, если не столетиями. Бледнеет за секунду, которая перетекает в ненавистную вечность. Он всегда чувствовал себя узником, но узником чего? Выстроенной мощной клетки из прочной стали, что обычным ударом и поцарапать трудно. Чонгук бился головой. Со всей, мать его, силы. Говорят же, от любви люди теряют голову. Чонгук потерял себя. — Но не могу, — сознаётся Тэхён, продолжив излагать мысли после обречённого выдоха. — Думаю ежесекундно. Мне кажется, даже кислорода во мне не столь много, как тебя. Я будто состою весь из тебя, — он с тихим хлопком касается холодного лба, нервно посмеиваясь. — Это ведь ненормально, да? Чонгук молчит. Не может проглотить накопившуюся слюну, в горле перегородилось всё. Пока Тэхён играется с резинкой, Чонгук буквально живая статуя. В голове дилемма. Вновь убежать? Соврать? Притвориться идиотом? У него всегда это очень даже неплохо получалось. — Выходит, мы оба ненормальные, — не выдерживает, наконец издавая первый заветный звук. — Оба? — Оба, — печальная улыбка не сходит с усталого лица. Такая ирония. Вся их чёртова жизнь — это, мать его, дурацкая ирония. — Тэхён, у меня есть невидимое родимое пятно, — брови Тэхёна сходятся от удивления, пока Чонгук сдерживается изо всех сил, чтобы не пасть. — Невидимое пятно? — Твоё имя. Твоё грёбаное имя. Сквозь Тэхёна словно пролетают осколки только разбившегося зеркала, в чужой крови, непонятной, тягучей и тёмной. Самой отвратительной. Если Чонгуку было больно всегда, Тэхёну больно постоянно. И снова всё сходится, снова оказывается, что они друг для друга созданы, подобно истинным, подобно тем самым соулмейтам, рассказы о которых очаровывают всех слушателей. Но снова что-то против. Снова что-то очень сильно мешает. — Красивое? Тихий голос режет по тишине, и Чонгук со всей слабостью откидывается на спинку стула, одну руку перекидывая назад. Обычно голос Тэхёна низкий, томный, за душу цепляющий, но именно сейчас он дрожащий, тянущийся высоко, выдавая весь внутренний страх. — Что красивое? — не догадывается Чонгук. — Пятно, — шепчет фигурист, словно ещё кто-то способен их тайный и личный разговор услышать, словно кто-то способен их маленькие секреты украсть, с собой нагло забрать. Чонгук не удивляется. Это Тэхён. Удивительный, любопытный, не так на мир смотрящий. По-иному, по особенному. Правильно. — Ты себе даже представить не можешь насколько, Тэхён. Голос очарован, там всё чувствуется, каждая эмоция, каждое чувство, даже самое маленькое, самое крохотное. Всё. Абсолютно. Безумно красивое. Ведь в неё вложена твоя нежнейшая душа. И твою душу я люблю посмертно и до конца.