Planet (of love?)

***

Чонгук работает вот уже неделю, когда настроение у погоды ухудшается и выплескивается наружу бестактным ливнем и серым туманом поутру. Джин больше не появляется и парню кажется, что он умрет быстрее, чем перестанет раздражать этого говнюка, Тэхёна. В первый день новой рабочей недели непривычно хмурый, проверяющий свой телефон каждые пару минут Чимин, впервые готовит свой яблочный пирог. Только для персонала. Четырех парней, которые, кажется, живут здесь, высовываясь на улицу лишь для того, чтобы поежиться от неприятно ударяющего по голой коже холода и засунуть нос обратно в теплое место. Дождь загоняет людей куда-то, где не идет пар изо рта, и «Planet», как и остальные кафе или недорогие ресторанчики, те что по карману торопливым студентам, заполняется быстро и с соответствующим шумом. Чонгук, правда, старается не думать о том, что на часах только-только перевалило за три часа дня, а его ноги, буквально, вибрируют. И Тэхён вообще не помогает настроению своими вечно недовольными комментариями. — Латте — это когда три шара: молоко, эспрессо и молочная пена. А у тебя мутное коричневое молоко с пенкой, как на киселе. И все бы ничего, но вот только Чон не понимает, какая нахрен разница, если посетители потом сами смешивают все и эти жизненно важные три шара все равно становятся теми двумя: молоком светло-коричневого цвета и пеной. Проходит час, прежде чем народ немного рассеивается и спешит укрыться в квартире с теплым одеялом на мягкой кровати, что, явно, удобней жестких деревянных стульев кофейни. Остается всего парочка посетителей. Тэхён на кухне выковыривает размякшие яблоки из свежеиспеченного пирога, под недовольное чиминово «Ты изнасиловал мое величайшее творение, говнюк», а Чонгук решает попробовать сделать этот самый тришаровый латте. Повторяет уже, довольно, привычный процесс: одна порция кофе отправляется в холдер, прижимается железной штучкой, название которой он не помнит (оно ведь не так важно, чтобы его запоминать), отправляется в группу. Эспрессо готовится и он наливает молоко в питчер, поворачивает ручку и, как учил его Джин, спуская воду, засовывает трубку в молоко. Латте снова такой как и все его неидеальные предыдущие. На вкус все еще как… кофе с молоком. И ему хочется понять разницу между его напитком и тэхёновым, но лучше уж он сделает тысячу таких, пока не получится нужный, совершенный, чем попросит этого о помощи. Он повторяет всё несколько раз, радуясь, что никто из немногочисленных гостей не просит добавки. Выпивает каждый приготовленный латте и на вкус оно по прежнему как кофе с молоком. Не его напиток. Чонгук злится сам на себя и на этого долбанного Тэхёна, когда последний лениво заходит за прилавок, молча наливает воды в кофемашину и, кажется, не замечает ничего вокруг. А Чон чувствует, что что-то не так. В смысле, его всегда слегка подбешивает присутствие высокомерного, с виду, старшего, но еще никогда его от этого так не трясло. Чонгук сжимает ладони несколько раз, отмечая, что они неприятно мокрые и это точно не от горячего пара или воды, а сердце колотится, как после бешеного бега, где-то в районе горла. — Тэхён, — парень часто-часто моргает и ловит на себе непонимающий взгляд, чувствуя, как подгибаются коленки. — Мне что-то не хорошо. Ким быстро окидывает взглядом парня, недовольно хмурится. Смотрит на небольшое количество людей в зале, занятых друг другом или своими гаджетами и протягивает руку к Чонгуку, подойдя ближе. — Да тебя трясет. И торопливо тащит его в сторону кухни, где усаживает на такой же жесткий, как и все здесь, стул, и Чонгук, наконец-то, позволяет себе закрыть глаза и, оперевшись локтями на колени, расслабиться и опустить голову. Почему-то тянет поплакать. — Что случилось? Это Чимин, отмечает Чонгук, и он звучит с явным беспокойством. — Я не знаю, — отвечает ему Тэхён, — сказал, что ему плохо. Чон открывает глаза, когда чувствует, что его лоб трогает теплая ладонь и возле него присаживается на корточки Тэхён. — Ты болеешь? Температуры, кажется, нет. Чонгук мотает головой, все еще часто моргая, для того, чтоб прогнать черные пятна, появляющиеся перед глазами. Тэхён быстро озирается в сторону зала, убеждаясь, что кто-то да подошел к прилавку, а второй бариста, всеми имеющимися силами, пытается сосредоточиться на поглаживающих его ладонь пальцах, а не на учащенном пульсе. Кажется, Тэхён тоже нащупывает его, а потом, сведя брови, спрашивает: — Чонгук, что ты делал пока я ел? — Пытался приготовить такой же латте как у тебя. Кажется, Ким в голове складывает все кусочки пазла и, переглядываясь с Чимином, все тем же, непривычно дружелюбным для Чонгука, тоном спрашивает: — И сколько у тебя было таких раундов? — Шесть. Младший снова опускает голову, опираясь на руки (шея, кажется, тоже дрожит, не выдерживает груза), и Тэхён думает, что тот падает, потому что упирается ему в плечи, прижимая к спинке. — Сладкий, — это Чимин. — И все шесть порций ты влил в себя? Чонгук выпрямляется, откидывается на кресло с негромким «да», а Тэхён встает, убирая со лба младшего мешающие волосы с, то ли разочарованным, то ли облегченным, вздохом, но смотрит все также обеспокоенно. — Чимин-а, у тебя есть бананы в холодильнике? — Да, парочка. — Дай ему воды. Кружка на каждую порцию эспрессо и накорми бананами. Чонгук хмурится. — Это еще зачем? — У тебя передозировка кофеином. — Что? Как наркотиками? Тэхён отвлекается на довольно раздраженное «извините» со стороны зала и уходит, оставляя вопрос без ответа. Хан показывает что-то Чимину на пальцах и Чонгука, несмотря на затуманенный разум, накрывает осознание, почему этот парень всегда отвечает на его «привет» лишь кивком и никогда не пытается завести с ним разговор. Только спустя неделю до него доходит, что посудомойщик не говорит с ним, потому что не говорит вообще. И сейчас Чонгук ощущает себя тупым и слепым одновременно. Этот парень был невидимкой, но явно не в прямом смысле. Тэхён возвращается, немного погодя, когда Чимин, заметив дрожащие пальцы, сам помогает очистить мягкую кожуру с банана и отдает взвинченому из-за лошадиной дозы кофеина парню. — Сколько порций ты выпиваешь в день? Чонгук сглатывает. — Я вообще кофе не пью. — А сегодня, видимо, решил отыграться за всю недолгую жизнь, — Чимин наполняет кувшин водой и ставит на стол, который служит для грязной посуды, — Пей, станет лучше. — Чем бананы помогают? Чонгук выпивает два стакана, почти что, залпом, не чувствуя никакого обещанного улучшения. Тэхён стоит, сложив руки, прямо напротив него и не сводит взгляда с лица младшего, а затем отвечает: — В них много кальция, а кофе его вымывает — создают противовес. — Ладно. Чонгук выпивает еще стакан, отчего-то понимая, что Ким не уйдет, пока он не опрокинет все шесть. Чертовски странно видеть его такого. Не злого и раздраженного, а… другого. Тэхёна, что волнуется за парня, которого сам же бесил своими комментариями и, казалось, даже немного… Ненавидел? Слишком громко для таких заявлений, но именно так Чонгуку казалось. Вот только не сейчас, когда Тэхён превращается в какого-то знакомого с детства мальчишку, укутывает его чиминовой (теплее, чем его) курткой, вместо одеяла, которого в кофейне просто нет и негромко просит попытаться подремать или, хотя бы, расслабиться, потому что во сне организм быстрее восстанавливается, а затем покидает кухню, до Чонгука доходит, что его напарник только что сам решил остаться один, пока младший приходит в себя, хотя до конца смены ведь еще добрых три часа. Но Чон не перечит, сам ведь понимает, что помощи от него сейчас никакой. Он наблюдает за Чимином в его стихии. Он, кажется, танцует по небольшой кухне и искренне получает удовольствие от всего, что делает. Еще, он снова чувствует укол совести, когда натыкается на, как всегда, молчаливого, занятого работой, Хана. Парни говорят в процессе работы: Чимин рассказывает как они с Тэхёном познакомились и что живут недалеко отсюда в небольшой квартире на пятом этаже и что летом там можно ходить голышом или каждые несколько минут обливаться холодной водой, чтоб хоть немного освежиться. — Думаю, Тэхёну охренительно повезло жить с пекарем. С тобой, явно, с голоду не помрешь. — Он не ест мучное, так что мои единственные ценители здесь. Чонгук выпивает еще стакан воды, не понимая, почему ему советовали вздремнуть, если перед этим, практически своими же руками, наполнили до краев мочевой пузырь. — Почему он не ест мучное? — Заскоки с лишним весом. — Что? У Тэхёна? Чимин роняет быстрое «угу», прося Хана почистить еще яблок. — Это долгая история, сладкий. — Я думал только девчонки таким страдают. Тэхён же тощий. Чимин ничего не отвечает и Чонгук пытается сменить тему. — Почему ты называешь меня сладким? Пак усмехается, оборачиваясь. — Я всех так называю, тебе не нравится? — Не знаю. Я же парень. А это как-то по-девчачьи. Чимин, наконец-то, впервые за день смеется. — Прав был Тэхён, ты действительно сексист. Что у тебя за проблемы? Чонгук поправляет сползшую куртку-одеяло, отмечая, что дрожь в руках не такая сильная, как раньше. — Нет у меня никаких проблем. Просто, я же мужик. После этого уже двое парней смеются, Чимин громко, так, что даже немного приседает со своей скалкой в руках, а Хан, как всегда, — беззвучно. — Посмотри на себя в зеркало, мужик, у тебя личико принцессы. — Господи, ты такой гей. — Ты, что, этого у Тэхёна набрался? Он постоянно так говорит, слово в слово. Они проводят за такими беззаботными разговорами всё оставшееся время. Чонгук, с плохо скрываемым удовольствием, уплетает еще кусок пирога, наблюдая, как еще один такой же, но свежеиспеченный, Чимин засовывает в коробку, отдает грязную посуду Хану и переодевается, как он сам сказал, в гражданское. То есть снимает свой измазанный фартук, а спортивные штаны сменяет на узкие, черные джинсы. Следом просит Тэхёна сделать двойной американо с собой и забирает у Чонгука свою нагретую куртку. На часах 19:20, когда Чимин смывается с бумажным пакетом в руках, кривясь на выходе от кимового «удачного свидания». Тэхён таскает грязную посуду из зала, готовит заказы для забредших сюда после работы посетителей, и Чонгук снова чувствует себя виноватым за то, что просто сидит. Он принимается вытирать помытые Ханом чашки, дабы занять руки хоть чем-то и не бездельничать, носит их Тэхёну, убирает столики, отмечая, что дрожь почти полностью ушла. Хотя, если бы он сейчас писал сообщение на сенсорном экране, его пальцы промахивались бы слишком много раз. Когда Хан уходит следом за последними посетителями, Тэхён, как раз вытаскивает пакет с кофейной гущей из-под полки прямо под кофемашиной и зовет его к себе. Неловко мнется, прежде чем начать разговор. — Чтобы у тебя не смешивалось эспрессо, молоко должно быть нужной температуры. Тэхён говорит на удивление спокойно и без единой нотки раздражения. Открывает новую пачку молока и наливает в питчер. — Заполняешь до носика для большого латте, и немного меньше для стандартного. Показывает все свои толкования на деле и засовывает стример в молоко, когда начинает идти пар, вместо воды. — Молоко при нагревании увеличивается в полтора-два раза, как раз полностью заполняет емкость. Ладонь держишь на питчере, так понимаешь, что оно нужной температуры. Тебе надо нагреть его до шестидесяти градусов. Это болевой порог ладони — держать становится неприятно. В доказательство, убирает руку, выключает пар, вытирает остатки молока и ставит чистую прозрачную латтешницу. — Сначала молоко, — Чонгук, кажется, впитывает, как губка каждое сказанное слово. — Потом кофе льешь в одно место, не надо пытаться нарисовать сердечко или что тебя там Джин учил, с артами потренируйся сначала на капучино. В этом и есть твоя ошибка, понял? Чонгук кивает и тянется рукой за свежеприготовленным напитком. — Эй, тебе, что, сегодня не хватило? — Я только попробовать хочу. Чем отличается мой латте от твоего? Тэхён отхлебывает кофе без всяких там трубочек, слизывает с верхней губы остатки пены и пожимает плечами, как бы подтверждая, что ничем. — Эстетичным видом. И Чонгук смеется. Твою мать, он думал, что умрет сегодня из-за гребаного эстетичного вида и перфекциониста Тэхёна. Старший подхватывает его настроение и снова отпивает, процеживает жидкость через свою улыбку. — Ты странный, ты знаешь это? Тэхён снова пожимает плечами. — А ты наглый. За кофе мы, кстати, платим, как обычные посетители. А ты сегодня раскошелился на шесть латте. — Вот же блять. — Фу, помой рот с мылом. Чонгук снова смеется от этого замечания, а Ким большими глотками осушает емкость и кивает в сторону выхода. — Давай, выметайся. Мне нужно закрыть тут всё. — Ага, увидимся завтра. Чон снимает постиранный им же фартук и рабочую футболку, не замечая, как Тэхён неловко отводит взгляд от его голой спины и, подставляя грязную чашку под струю прохладной воды, спрашивает, не сказал ли ему Чимин, что Джин закрыл сессию и теперь они работают два через два. — О, выходные это хорошо. Тэхён ничего не говорит. Второй раз неловко прощается и пытается вспомнить причину, по которой злиться на этого парня больше не получается. В смысле, Чонгук все еще раздражает, но ничего нового для Кима тут нет. Просто прошла целая неделя с ним один на один, а за ней осознание того, что Чонгук это просто Чонгук, любопытный мальчишка, которому нравится слушать. Что он совсем не болтливый и наблюдать ему нравится больше, чем участвовать в разговоре. Просто Чонгук не знает, что Тэхёну нужно привыкнуть и принять какие-то особенности еще незнакомого человека. А еще Тэхён не впускает в свое окружение тех, кто может свалить после двух дней стажировки, заявляя, что работа или условия или что-то там, черт возьми, ещё им не подходит. Тэхён признает, что Чон Чонгук не самый худший из всех, кто мог ему попасться в помощники, а Чонгуку уже давно следует осознать, что Тэхён не та сучка, которой он его считал. Эти двое могли бы стать хорошими друзьями, работая четыре дня в неделю рука об руку. У них просто было неудачное знакомство в неудачный день. Но это можно исправить.