Воздушные замки

Чонин влюбляется в Чана, потому что так надо. Сперва он даже не задумывается о том, что что-то в его понимании сложилось не так; потому что Чан признается первым, Чан одобрен родителями, Чан такой теплый, заботливый и искренний, что у Чонина в голове будто просто щелкает переключатель с «друзья» на «возлюбленные». И все — никаких проблем, ведь он определенно должен чувствовать все то же самое к Чану в ответ. Это будет правильно. Он убеждает себя в этом так легко, что ни у кого вокруг не возникает ни малейшего сомнения о взаимности их чувств. Такое ощущение, что Чонин не помнит своей жизни без Чана. Так уж получилось, что их родители пронесли свою дружбу со школьной скамьи сквозь года, поэтому и их дети непременно сталкивались друг с другом. Когда у каждой семьи по трое детей, любые встречи и совместные поездки превращаются в балаган: старшие придерживаются друг друга, младшие цепляются за старших, кто-то дразнится, кто-то лезет в драку… Чонин привык держаться за Чана, а Чан привык заботиться о Чонине: так их вынужденное общение переросло в дружбу, а теперь — в это. Месяц их отношений проходит в привычном ритме: Чан забирает Чонина из вуза каждый вторник и четверг, чтобы отвезти домой и по пути или поужинать в кафе, или прогуляться по парку; на выходных они собираются вместе у кого-нибудь дома — чаще у Чана, потому что Чонин все еще живет с родителями, и смотрят фильмы или готовят, дурачась. К этому распорядку всего лишь прибавляются нежные поцелуи и более долгие, чем раньше, объятия — и Чонин с облегчением выдыхает. В конце концов, он знает своего хена: тот точно не стал бы торопиться. Но потом Чана становится много. Будто дорвавшись до своего возлюбленного, он пытается появиться везде. Берет работу удаленно и приезжает к Чонину в городскую библиотеку. Ночует в доме Янов чаще, чем в своем собственном. Зовет на выходных в парк, на ежегодный фестиваль в соседнем городе, в кино, на новую театральную постановку, в ресторан, на концерт гастролирующей зарубежной певицы, на Чеджу… Чонину кажется, что больше он не принадлежит себе. — Милый, почему ты отказываешься? — спрашивает Чан, держа в руках два билета на новый американский боевик. Кто вообще, черт возьми, сейчас покупает физические билеты, а не пользуется электронными?! — Я устал и хочу отдохнуть, извини, — Чонин выдавливает из себя самую несчастную улыбку. — Давай в следующий раз? Чан мгновенно меняется в лице: вместо непонимания и грусти его глаза теперь полны искреннего беспокойства. — Да, конечно, хорошо, что ты сказал сейчас, а не когда мы уже вышли! Вдруг тебе стало бы плохо, а мы не дома… Что-то болит? Может, мне стоит сходить в аптеку? — Чани-хен, все не так плохо, — Чонин даже хихикает от того, каким смешным выглядит встревоженный Чан. — Я просто слишком много учился в последнюю неделю. Посплю и все пройдет, хорошо? С сомнением осматривая его в последний раз, Чан ласково наклоняет к себе его голову, чтобы заботливо оставить на лбу теплый сухой поцелуй. — Береги себя и обязательно напиши мне, как будешь себя чувствовать, — наставляет он напоследок. Это долго, но понемногу Чонин отвоевывает свое личное время. Иногда отговорками; иногда капризными «хен, я хочу побыть один» — за такое на него всегда неодобрительно косятся родители, зачастую становящиеся свидетелями их разборок. Тем не менее, потихоньку все находит свой правильный, работающий ритм, и Чонин просто… смиряется. Чану с ним хорошо. Чонину с ним несложно. Все кажутся счастливыми. Через полтора года они, используя значительную помощь родителей, покупают общую квартиру. Это несильно изменяет их быт, потому что оба давно знакомы с привычками семей друг друга, слишком часто проводя время в их домах. Чонин привыкает, что Чан ставит немытую посуду не в раковину, а возле нее; Чан соглашается по утрам держать шторы приоткрытыми, потому что у Чонина болит голова, если он просыпается без солнечного света. Чонин тяжело вздыхает каждый раз, когда на его рабочем столе появляются чужие немытые кружки, а под кровать забиваются обертки от трубочек к соку. Когда Чан пытается работать дома, а из кухни доносятся слишком громкие звуки тиктока, он сам выходит к Чонину и просит надеть наушники или убавить звук, а не молча дуется остаток общего вечера. Непонятно, кто выгорает быстрее: Чан, который всего себя посвящал отношениям и получал слишком мало отдачи, или Чонин, у которого и гореть было нечему. Будни превращаются в дни сурка. Выходные — в навязчивую, раздражающую рутину, больше похожую на обязанность, чем на желание провести время друг с другом. Чонину одновременно хочется и не хочется винить в этом себя: с одной стороны, он не должен был соглашаться на все это без чувств; с другой — он правда старался быть хорошим, правильным партнером. Он не думает о том, что определять «правильность» отношений изначально нужно было только и только вдвоем. Одним утром, уже не таким ранним, чтобы пришлось вставать вопреки желанию поспать, но все еще глубокой ночью для Чана, Чонин сидит на кухне перед чашкой с кофе и размышляет. Он представляет, как через час или два хен выползет на кухню, — Чонин к этому времени сходит за ноутбуком и примется за учебу — обнимет его со спины и прижмется крепко-крепко, замирая так на несколько минут. Потом Чан отлепится от него и босыми ногами прошлепает в ванную; потом, освежившись, обратно на кухню, и примется готовить себе завтрак. Чонин пообедает вместе с ним, закончит домашку по лингвистике, и они вместе отправятся на прогулку в парк, как и каждые выходные до этого. Чонин искренне ненавидит этот чертов парк. Он не уверен, что так же искренне не ненавидит Чана. Поэтому к моменту, когда его пока-еще-парень выползает из своей студии, — тот помятый, потому что спал прямо на столе — дорожная сумка Чонина уже стоит у входной двери. — Что это такое? — интересуется Чан вяло; Чонин не уверен, сонливость это или безразличие. — Нам нужно расстаться, — отвечает он так же плохо. — Мне не хватает воздуха. Чан медленно моргает, осмысляя. — Я еще нужен буду в твоей жизни? — Точно не в ближайшее время. Подхватывая сумку и выходя за дверь, Чонин знает, что с частотой в тысячу раз в день будет вспоминать лицо Чана в самых разных вариациях: начиная от выражения в постели и заканчивая этой дурацкой мягкой улыбкой. Но еще он знает, что лучше так, чем видеть это лицо каждый день наяву и взращивать пустоту внутри. Чонин пока не думает о том, чем ее заполнять. Но в этой пустоте для многого найдется место.