Воздушные замки

Феликс вспоминает Хенджина так редко, что, кажется, скоро совсем забудет его лицо. В последний раз они виделись — господи, как давно это было, — лет пять или шесть назад, когда заканчивали старшую школу и Хенджин, еще раньше переехавший в другой район, просто заглянул навестить свою любимую учительницу. Уже тогда это ощущалось странно: по-хорошему, их связывали только соседние парты и разговоры на переменах и в хангвоне, но сердце Феликса все равно забилось слишком часто, чтобы он мог нормально вздохнуть при взгляде на свою первую любовь. Тогда Хенджин только помахал ребятам, собирающим вещи после занятий — он пришел в самом конце дня, чтобы не потревожить учеников и учителей на уроках, и Феликсу не оставалось ничего, кроме как просто помахать ему в ответ, слабо улыбнуться и выйти. До дома он шел на едва держащих его дрожащих ногах и вспоминал хенджинову неловкую улыбку; новую, чуть удлиненную стрижку и незаметную крохотную сережку на левом ухе. Феликсу двадцать пять по международному возрасту и аж двадцать семь по корейскому, он снимает квартиру с Сынмином, своим лучшим другом, с которым знаком с университета (и в которого, возможно, влюблен), и давно уже не тот робкий смущающийся мальчик, каким был в школе. Тем не менее, он все равно не сразу берет себя в руки, когда одним теплым весенним утром видит Хенджина около кофейни, где сам всегда берет кофе по выходным: коленки подгибаются так же легко, как и в юношестве, к щекам приливает кровь, сердце поднимается в глотку и стучит так бешено, что впору начать задыхаться. Но Феликс все же уже не тот робкий смущающийся мальчик, поэтому: — Хенджин, привет! — он вздергивает руку, чтобы помахать старому знакомому, и спешит перейти через дорогу, пока светофор для пешеходов загорается зеленым. — О мой бог, Феликс! — восклицает Хенджин, расплываясь в радостной улыбке, первым неглубоко кланяется и тут же тянет руку для приветствия. — Как давно мы не виделись! Как ты?.. Уже в кофейне, устроившись друг напротив друга за крохотным столиком, они не перестают говорить обо всем на свете. Пересказывая последние сплетни про школу и одноклассников, Феликс с трудом не зависает на лице Хенджина: он вырос, разросся в плечах и расцвел этой статной взрослой красотой, которая достается только счастливчикам, но остался тем же смешливым парнем с подвижной мимикой и жестами, которые Феликс помнит со школьной скамьи. Он подмечает все это и думает, что сам не очень-то и изменился — разве что веснушки перестал закрашивать и намертво врос в блонд. Хенджин смеется над каждой его фразой, но это звучит далеко не наигранно — наоборот, чертовски искренне, а потом принимается рассказывать про свою жизнь. Феликс с мягкостью вспоминает, что Хенджин загорелся искусством еще в период средней школы, и то, что он выучился и стал работать дизайнером — достойное исполнение детской мечты. Он упоминает об этом в разговоре. — Ты помнишь? — неподдельно удивляется Хенджин. — Конечно, — Феликс фыркает. — В конце концов, ты был моей первой любовью. Он замирает в ту же секунду, как понимает, что именно сказал; и время замирает тоже, и только глаза Хенджина все больше и больше раскрываются от шока. — Я был что? — переспрашивает он враз севшим голосом. Феликс с трудом поднимает на него глаза и морщится. Он никогда, никогда не хотел упоминать этого. — Прости, случайно вырвалось, — он заламывает брови. — Мы можем забыть, если хочешь. И даже разойтись. Хенджин будто встряхивается весь, мотает головой и закрывает открывшийся в недоумении рот. — Боже, конечно нет! Я просто… Удивлен. Я не знал, — шепчет он, и в каждом его движении, в тембре голоса слышно, как ему все-таки неловко. — Все хорошо, — Феликс находит в себе силы засмеяться. — Мы ведь и не общались особо, а я хорошо скрывал. Над их столиком повисает неуютная тишина, и от нечего делать Феликс все же принимается за свой десерт, отставленный в сторону во время бурного разговора. — Прости, что не замечал, — вдруг выдает Хенджин спустя несколько минут молчания; Феликс даже давится от неожиданности. — Че… го?! — возмущается он сквозь кашель и отмахивается от руки обеспокоенного собеседника. — Это совершенно не то, за что стоит извиняться. В тебя была влюблена половина школы. Я был всего лишь одним из этой толпы. — Влюбленность и первая любовь — разные вещи, — возражает Хенджин уже более оживленно. — Быть безнадежно влюбленным — относительно частое дело. Страдать от любви — другое. — Да чего ты прицепился к словам, — бурчит Феликс, всеми силами стараясь не покраснеть; выходит плохо. — Может, я и не страдал. Ну, не так много, наверное. Обеспокоенный взгляд Хенджина становится теплым и каким-то понимающим. Феликс не знает, что это значит, но агрессивно запихивает в рот еще одну ложку тирамису. На самом деле, с его плеч будто сваливается целая гора. — Тогда спасибо, — Хенджин вдруг снова переходит на полушепот. — За то, что сказал, хоть и сейчас. Это правда… Правда значимо для меня, — он неожиданно смущается и смотрит в стол. — Слишком много человек говорили мне о любви просто потому, что я кра… красивый. Но ты… помнишь такие детали, которые наверняка не знали тогда мои старые приятели, но ты, даже если мы почти не общались, все равно знаешь, и это действительно очень ценно, — Хенджин начинает путаться в словах и стонет, закрывая руками лицо. — Что я несу!.. Забудь. Просто забудь. Феликс понимает, что значил этот взгляд. — Глупости, — мягко говорит он. — Если это важно для тебя, то это не то, что стоит забывать. Это важно для тебя. — Спасибо, — снова благодарит Хенджин, и если Феликс и замечает влажность в уголках его глаз, то ничего не говорит. — Я надеюсь, что сейчас ты ведь уже не?.. Глупо хлопнув ресницами, Феликс осознает чужие слова и все же хохочет. — Ты был классным, но не настолько, чтобы страдать целых десять лет, извини, — он фыркает от смеха и замечает, как Хенджин выдыхает. Это снова заставляет его хихикнуть. — Я отпустил свои чувства ближе к середине первого курса. Сейчас я ни с кем не встречаюсь, но есть человек, который мне нравится. — Тогда я рад за тебя, Феликс, — искренне произносит Хенджин. — Я… встречаюсь кое с кем уже довольно долго. Думаю, мы правда счастливы вместе. — Это восхитительно, — и несколько минут они просто улыбаются друг другу. Спустя час или чуть больше они все же расходятся, обменявшись айди в какао-токе и пообещав встретиться вновь; и даже если Феликс уже давно не тот робкий смущающийся мальчик и, вообще-то, влюблен в Сынмина — он все равно бережно прижимает к себе телефон и улыбается чуть более мечтательно, чем обычно. Потому что первая любовь — не то, что он сможет когда-нибудь забыть. И даже если Хенджин никогда не был в него влюблен — пусть. Это не так важно по сравнению с чувствами, которые он одним своим существованием дарил Феликсу несколько лет назад. Внезапный порыв холодного ветра обычно заставляет поежиться и запахнуть пальто сильнее, но сейчас ему слишком тепло. У Феликса для Хенджина все равно навсегда останется отдельное место в сердце.