Related

Младенец спал на руках Сабата тихо и неподвижно. С губ его срывалось почти неощутимое дыхание. Он всё же был жив. После того, через что ему пришлось пройти, едва явившись на свет, это было чудом. Хотя, всё ещё была вероятность того, что он уже не проснётся после столь большой дозы морфина. Риск казался неоправданным, но шестой сын Амадея Рэткина никогда не перечил отцу и не спрашивал о его мотивах. Яна — мать младенца — ожидала в своих покоях в надземном бараке, выделенном ей как роскошное жилище приближённой к отцу. Пусть роды произошли всего три дня назад, она уже была на ногах и возилась с только что приготовленным варевом — одним из тех, которыми впервые и привлекла внимание отца. Сабат хотел хотя бы мельком почувствовать его запах, но надёжные фильтры маски делали это почти невозможным. — Почему он послал тебя? — сказала женщина вместо приветствия. Помимо умений она была ещё и очень красивой. Точнее — одна из её голов. Вторая, будто выглядывающая из-за спины увечная копия с единственной рукой, выглядела как насмешка природы и почти неспособна была говорить из-за доставшихся ей крошечных лёгких. — Отец очень занят, — ответил Сабат. От звуков низкого голоса, искажённого фильтрами маски, женщина чуть вздрогнула. Хоть она и видела его не впервые, привыкнуть к облику чумного палача приближённые отца порой не могли годами. — Настолько занят, что отдал новорожденного в руки чумному! Омерзительно. — Я донесу до него твоё непочтение, — мрачно протянул Сабат, отдавая ей ребёнка. Три руки обвились вокруг свёртка, прижимая его к груди. — Почему он молчит? — мать коснулась кончиком пальца маленьких губ и бинтов, скрывающих половину лица. — Что вы с ним сделали? — две пары голубых глаз уставились пристально на чумного палача, и тот мысленно отметил, что маска, которую он вынужден был носить на поверхности последние пять лет, была отличным преимуществом. — Он как и ты родился с паразитом, — Сабат кивнул на вторую голову Яны, также тянувшуюся к малышу. Хотя у неё было имя и собственная личность, никто не считался с ней как с полноценным человеком, начиная с её сестры. Слишком она была бесполезна. — Мёртвым. Его удалось отделить, но пришлось пожертвовать половиной лица. — Отделить? Это было необходимо? — Так приказал отец. Я лично провёл операцию. Мой юный брат очень силён. Боль не сломила его. — Моё бедное дитя, — Яна поцеловала ребёнка в лоб. Сабат застыл, созерцая этот светлый миг единения матери с сыном, и почувствовал болезненную зависть. Он был готов отдать многое за то, чтобы хоть раз узнать любовь собственной матери, которую никто никогда не видел, и о которой даже отец запрещал говорить. — Уходи, чумной. Ты уже достаточно пообщался с братом, — супруга Рэткина оскалилась. — Конечно, госпожа, — Сабат поклонился и собрался было развернуться, чтобы уйти, но вдруг третья рука молодой матери схватила его за одежду. Широко распахнутые ввалившиеся глаза второй головы смотрели будто сквозь маску. — Я… ви… де… ла… его… ли… цо… — произнесла она одними губами. Сабат напряжённо вдохнул. В момент родов Яна была слишком измотана и потеряла сознание, так и не взглянув на сына. Но Ана — её вторая голова — не чувствовала остального тела и мыслила абсолютно ясно. И хотя во время процесса она почти всё время была вжата в подушку без возможности оглядеться, она всё же могла увидеть ребёнка. Могла узнать тайну, которую отец так старался скрыть. Сабат сжал кулаки. Обычно отец просто приказал бы избавиться от свидетеля, но здесь смерть одной головы непременно повлекла бы за собой вторую из-за слишком сложного сплетения их организмов. — Господи, как я хочу, чтобы она замолчала навсегда, — прошипела Яна, привыкшая делать вид, что у неё за спиной не было второй головы. Она никак не среагировала, когда Сабат грубо отнял руку Аны от себя — очевидно, основной организм не чувствовал боль паразита. И он ушёл, ощущая спиной её пронзающий взгляд. *** — Мне снился кошмар, мама, — прошептал Сандей, в утреннем полумраке глядя на лицо второй матери. Первая крепко спала, уткнувшись в подушку лицом, и не слышала его волнения. Но Ана бодрствовала безмолвно и бесшумно, сжимая костлявой ладонью руку сына. Она никогда не отвечала словами, но он знал, что она слышала его — по выражению лица, по движениям единственной руки, и он верил, что она понимала его гораздо лучше, чем Яна. Он пододвинулся и лёг на её ладонь здоровой щекой. — Там была большая чёрная птица с длинной шеей. Я лежал на земле, а она сидела у меня на груди и клевала мой глаз. Тот… которого у меня никогда не было. А потом ты прибежала и стала гнать его. Только во сне ты была одна, — он посмотрел на медленно подымавшееся и опускавшееся плечо второй матери. — Но он свалил тебя на землю и стал клевать твой рот. Ана шумно вдохнула, беспокойно шевеля губами. Глаза её широко распахнулись, и она явно пыталась что-то сказать, но у неё выходили лишь пугающие хрипы. Наконец, она оставила попытки, и просто открыла рот, так широко, как могла. Сандей заглянул в него, и не увидел там ничего. За приоткрывшейся стеной гнилых зубов была лишь чернота.