Related

Каждый следующий день был подобен предыдущему, будто клон, разделяющий с ним идентичный набор генов. Различий было довольно много, но притом они были слишком мелкими и незаметными, совершенно незначительными. Айзека устраивало подобное постоянство. Он запоминал эти различия и перелистывал их в своих мыслях, пока глаза сами механически сверяли показатели на непрозрачных контейнерах с растущими внутри маленькими людьми. Он шёл одной и той же дорогой и говорил одни и те же слова, всматриваясь в новые лица и наряды, вслушиваясь в голоса, приносящие обрывки новостей из внешнего мира, не выходившие за пределы умозрительных погрешностей. Помимо этих коротких циклов существовали и длинные. Каждый год в определённые дни было приятно прохладно. Где-то среди этих дней был день, непохожий на другие — день, когда Марта дарила ему сотню эси, которую он бережно хранил и тратил лишь тогда, когда не мог справиться с грустью. Грусть была неизбежна, ведь каждый год с пруда улетали подросшие лебеди. Это объяснялось браком в их инстинктах, но несмотря на все объяснения чувства Айзека не менялись. Их уход разрушал постоянство, и большой цикл начинался заново. Слишком заметные отличия никогда не несли ничего хорошего. Он хорошо помнил один такой день. День, полный света, радости, любви и надежды. Он помнил лицо человека, подарившего эту надежду. Помнил его имя. И помнил боль от неизмеримого предательства, которое тот совершил. Айзек не верил, не хотел верить в то, что тот, кто пообещал забрать его, просто бросил его. Может быть, дела задержали его сильнее, чем он ожидал? Ведь у него, должно быть, очень много дел. Он же глава корпорации? Кажется так. Но время шло, и от надежды на его возвращения осталось лишь бледное горькое послевкусие. Загадочный господин Абель исчез, будто и не был никогда. Прямо как лебеди, улетавшие перед наступлением жарких дней. Ожидание без цели стало лишь частью постоянства, словно подкожный зуд напоминая о себе каждый раз, когда Айзек блуждал взглядом по новым лицам хорошо одетых посетителей репродуктивного центра. Пока он вдруг не начал видеть его повсюду. Образ постоянно маячил на периферическом зрении, но исчезал, едва стоило Айзеку обернуться. Он срывался с места и начинал искать его во всех смежных помещениях, всматриваться в изображения с камер, но все без толку. Никто из работников или детей не видел того, что видел он. Словно это его разум играл с ним, подбрасывая то единственное изменение в ежедневном постоянстве, которого он желал. Но скоро и это стало частью постоянства, войдя в рамки допустимых погрешностей. И Айзек даже радовался тому, что никто больше не видел его. Оставаясь в одиночестве среди репродуктивных контейнеров, он представлял, что Абель стоял за его спиной и мог слышать то, что он скажет. И он говорил, рассказывая каждый из похожих как клоны дней, отмечая различия. — С кем ты говоришь? — вопрос Марты нарушил постоянство череды дней, чуть не сорвавшись за грань допустимого. — С Абелем. — Тебе уже тринадцать. Поздновато иметь воображаемого друга. — Он здесь. Рядом. Я вижу его лицо, — он указал направо, где почти неразличимый, но наверняка реальный Абель смотрел на него из темноты. Искушение повернуться все ещё зудело в нем, но он сдерживался, зная, что результат снова огорчит его, хотя он и был ожидаем. — А, прах, я уже решила, что ты умом тронулся, — Марта хмыкнула. Так, как она обычно хмыкала, когда решала, что нечто не стоит её внимания. — Ладно, работай. — Дрогнувшее было постоянство стабилизировалось. Айзек выдохнул. Каждый день был похож на предыдущий, но все же крохотные отличия — такие, которых Айзек не мог поначалу заметить, — копились огромной горой по песчинкам — почему-то он представлял этот песок красным, будто под лучами заката. Закаты стали частью облика похожих друг на друга дней, когда Айзек нашёл лестницу на крышу главного здания. Они заворожили его своими красками, будто наполнявшими весь мир огнём, пока солнце скрывалось за стеной, за которую Айзек не мог проникнуть. Эта красота манила с каждым днём неуловимо сильнее, подводя ближе к краю. Песок пересыпался, сдвигая постоянство к критической точке. Туда, где грусть стала слишком сильной, чтобы с ней справилась ванильная газировка. Падая за грань, он надеялся, что пролетит достаточно, чтобы снова увидеть Абеля. Не боковым зрением, не сквозь наваждение, но живого и настоящего, чтобы вспомнить точно в деталях его лицо. Но за падением последовала лишь тьма. И никаких ответов. На другом берегу тьмы больше не было постоянства. Каждый день был путешествием по морю доселе неведомого, бросавшему его вверх и вниз, закаляя его чувства. Мир, прежде недоступный, теперь вливался в него яркими красками и буйством звуков, и целый годовой цикл прошёл прежде, чем он смог снова остаться в тишине. Птицы больше не улетали. Переменчивый мир вновь обрёл постоянство, пусть теперь и с большей амплитудой погрешностей. Дни снова стали похожи один на другой, и новая информация перестала потрясать. Он снова увидел Абеля. Небольшой портрет среди множества других портретов людей, похожих друг на друга, как дни. Он смотрел на него, и видел его же боковым зрением, заглядывающего в окно. Поддавшись искушению, он повернулся, но увидел лишь собственное почти прозрачное отражение в стекле. Он смотрел то на себя, то на портрет, и лишь теперь замечал, что он сам, повзрослев с той далёкой встречи, стал похож на него. Как клон.