Related

Дурманящий запах трав наполнял келью. Он щекотал нервы, заставляя думать о греховно-приятных вещах. Патер Бруно не мог отрицать его эффекта даже на себе, и ещё сложнее было противостоять искушениям, когда они во плоти представали перед ним в виде гибкой крепкой блудницы Хуны, вскормленной им в подвале храма, чтобы воспитывать воздержание в молодых вослушниках. Ему нравилось ловить каждого из них на грехе — почти никто не мог устоять перед ее волнующими формами, манящим запахом, смешанным со стимулирующими травами и мягким чарующим голосом. — Я думал, что она демоница! — оправдывался послушник Басило. Его голос был высоким, как у малого мальчишки, да и лицо вводило в заблуждение — он давно вошёл в тот возраст, в котором мужчине мучительно сложно противиться голосу плоти. Но в нем не было ни стыда, ни страха. Он не прятал взгляд единственного глаза и не пытался стереть с белых лица и волос алые брызги. — Да, так и было задумано, — мрачно протянул Бруно, опуская взгляд на каменный пол, где словно на старинной гравюре распростерлось тело Хуны. Маленькие чёрные острые рога торчали изо лба, большие перепончатые крылья, сшитые из кусков кожи, раскинулись будто красивый плащ. Большие темные глаза испуганно смотрели в потолок, а на темной коже посреди груди блестела влага крови вокруг пронзившего ее разделочного ножа. — Но вот все остальное… — старый монах обескураженно покачал огромной тяжелой головой. — Впервые такое вижу. — Она пыталась овладеть мной. Ее руки сильнее моих. Ни молитва, ни святая вода, ни амулеты не остановили её. Мне пришлось… я не знал, что она человек! — Басило, благословенное дитя. Я хочу знать, что произошло. С самого начала. Так что встань на колени и исповедуйся, как полагается. — Разве вы и так не видите? Я отнял жизнь человеческую. Меня ждёт суд земной и суд божий. — Меня не так заботит эта мертвая плоть, как твоя живая душа. И то, почему ты сделал то, что сделал. Юный послушник раздражённо выдохнул и подчинился. — Я учился. Меня весьма увлекло сочинение Атараксия из Горячих Струй, так что я использовал его, чтобы улучшить свои познания в его языке, на котором и ныне говорят на северном полуострове. И тут эта демоница… — Ее звали Хуна, — поправил патер Бруно с нескрываемым сожалением. Пусть она и была бездушной, он успел привязаться к ней как к домашнему питомцу. — Хуна влезла в моё окно. Она спросила — можно ли остаться на ночлег. Голос был очень спокойный и приятный, и я решил, что она не враждебна. И разрешил ей лечь в мою постель, ведь я все равно не спал. — И не лег рядом? — Нет, — Басило нахмурился. — Я же учился. Но она не стала ложиться. Вместо этого все ходила кругом, трогала мои вещи, задавала вопросы, отвлекала… — Показывала обнаженную плоть? — Не знаю. Я вообще старался не смотреть на неё. Мне же запрещено смотреть на женщин, пока я не получу сан. А так как у меня всего один глаз, я просто укрылся от неё волосами, — он суетливо коснулся длинных белых прядей, демонстрируя описанный жест. — И тогда она начала трогать меня. Сначала как бы случайно, потом явно намеренно, потом дернула за руку так, что я выронил диктофон. И тогда я попросил ее уйти. Патер Бруно внимательно смотрел на послушника и все больше удивлялся. Его совершенно белая кожа была предательским холстом на котором точно ярко выступил бы любой порок, но в чертах Басила не промелькнуло и намёка на смущение или стыд. Его высокий голос звенел праведным гневом, алый глаз пылал яростью, но румянец не тронул бледной щеки. — Неужто ни одна греховная мысль не смутила твой ум, брат Басило? — Потом она опрокинула мой стул и нависла надо мной. Она хохотала. Пыталась задрать подол моей рясы. И тогда я разглядел, что это демоница, — дыхание послушника сделалось чаще и он бросил гневный взор на ещё тёплое тело. — Многие братья говорили мне, что к ним являлся суккуб, и они не могли противостоять ей. Но я не позволил ей осквернить моё тело своими прикосновениями. Бог мне свидетель, я изо всех сил боролся за свою чистоту. И ни на миг во мне не было порочного вожделения. Патер Бруно цокнул языком, не желая верить в то, что этот юнец оказался благочестивее всех в обители. Хуна была невероятно красива. Таких красивых женщин не рождалось уже много десятилетий, и оттого до сего дня он не знал ни одного мужчины, кто мог бы смотреть на неё, не чувствуя жажды обладания. Каждый его воспитанник проходил через её руки, покидая монастырь с тяжким грузом осознания собственной порочности, который подстегивал их молиться усерднее каждый день, вспоминая о слабости плоти. Но юный сын Рэткина потрясал его понимание мира до самых основ. Он никогда не требовал привилегий среди остальных братьев, учился усерднее всех и неистовей всех проповедовал слова великой Книги. И даже облик его, вечно-детский, девственно белый, вызывал в этом мрачном месте мысли об ангелах, и только жуткий шрам, уничтоживший половину лица, напоминал, что он смертен и также несовершенен, как все прочие на этой земле. — Сними рясу, Басило, — старый монах решился провести последнюю проверку. — Что? — и вновь на его лице не возникло и тени смущения. Лишь раздражение. — И власяницу тоже, — Бруно нервно махнул рукой перед лицом коленопреклоненного юноши. — Делай, что говорю. Никак больше не выразив недовольства, Басило приподнял колени и выдернул из-под них подолы одеяний, после чего снял их через голову и отложил в сторону, выпрямившись перед настоятелем. Белая кожа была покрыта множеством мелких царапин и покраснений от жесткой ткани власяницы, как и кончик его обнаженных чресел, висевших в покое. От прикосновений холодного воздуха кельи они даже больше вжались, прячась в остававшемся в теле тепле. Он и впрямь не возжелал её. Патер Бруно снова покачал головой, потирая лысину. Безупречное послушание и воздержание, безропотное терпение и скромность. И холодная праведная ярость, с которой юноша уже готов был убивать за свою веру без тени сомнения, не спрашивая, человек перед ним, демон или бездушный, женщина или мужчина. Старый монах смотрел на юношу одновременно с гордостью, завистью, восторгом и опасением. — Что ты почувствовал, когда понял, что она была смертной? — Радость, — без раздумий признал Басило. — Покой. Господь благословил мою руку, сделал ее своим орудием, чтобы я даровал ей милосердие смерти. Я спас её. Прервал ее служение блуду. И я помолился за неё, и верю, что мое слово открыло её душе двери к искуплению. — Он поднял перед собой окровавленную ладонь. — А потом я почувствовал гнев, ведь закон все равно осудит меня. Мой путь оборвётся. Мое благочестие не будет иметь цены в глазах людей. — Ты зря потратил священные слова. У этой твари нет души. Вот, посмотри, — Бруно опустился на колени рядом с Хуной и разорвал ткань ее платья, обнажив грудь и живот, и на несколько мгновений закусил губу в досаде на утрату столь красивого тела. Он не считал себя виновным в том, что тешил с ней свою плоть — никто из всей Синкретии не считал подобное грехом. — Но твоё милосердие к падшим поистине впечатляет, брат Басило. Пусть у тебя лишь один глаз, ты внимательней прочих читаешь книги. Послушник выдохнул с облегчением, когда разглядел, что на гладком животе нет пупка. За убийство бездушных не существовало наказания. — Но как этот гомункул попал в нашу обитель? — Как ты сам сказал — влез в окно и воспользовался твоей добротой. Ты все сделал правильно. Доверился Господу и он вознаградил тебя. Ты думал, что лишил жизни человека, но она — даже хуже зверя. А теперь отнеси ее на кухню и разделай, — патер Бруно закусил губу, предвкушая последнее наслаждение плотью Хуны. — Сегодня мы будем пировать этой сладкой плотью.