Related

— Каждый из вас показал себя как достойный служитель Господа. Ведомые волей его, вы несли огонь веры через тьму разрушенного мира в самые безжизненные его уголки, освещая невежественные искажённые души. Каждый из вас прошёл испытание и достоин возвыситься. Приблизиться к престолу и прийти на замену покинувшего нас отца Анисио, — глашатай Конклава двадцати четырёх сделал паузу, глядя с высоты кафедры на выстроившихся перед ним кандидатов. Пятнадцать священников миссионеров, решивших подать заявку на место первосвященника — высшей должности, которую можно было получить в Синкретии. Выше был лишь Патриарх, а над ним уже только Бог. — Но мы должны выбрать одного, — договорил глашатай, внимательно наблюдая за реакцией собравшихся. Все они — поначалу их было больше сорока, но испытания отсеяли многих — уже подтвердили безупречное знание постулатов Книги, умение ориентироваться во включённых в Синкретию культурно-религиозных течениях, мастерское владение словом на нескольких языках и твёрдость веры даже перед самыми каверзными вопросами. К этим успехам добавлялись годы усердной продуктивной службы и рекомендации от других служителей церкви, не обладавших столь активными амбициями. Но никто из кандидатов в епископы не имел понятия о том, каким было последнее испытание. Басило не сразу решился на эту попытку. Он не чувствовал себя готовым, не думал, что его достижения значили больше, чем успехи любого другого священника. Напротив, ему часто приходилось отвлекаться на вполне мирские ожидания Семьи. Однако именно эти ожидания давили на него, подталкивая вверх по карьерной лестнице. Он хорошо знал каждого из кандидатов. Некоторые из них даже выросли с ним в одном монастыре, и ему довелось созерцать весь сложный путь их грехов и искуплений. Все благословенные дети, избранные Синкретией, были братьями в лоне церкви, и мысль о возможном соперничестве из них вытравлялась с малых лет, так как все были равны перед Богом. Но сейчас этот постулат резко встал под сомнение. — Ваша подготовка достойна всех земных похвал, благословенные дети, — продолжал глашатай. — Но что думает о вас тот, кто стоит выше нас всех мы не можем знать, пока Он не явит волю свою. Он спустился с кафедры и подошёл к одной из тяжелых железных дверей позади алтаря. Священники, никогда прежде не бывавшие в главном храме, не знали ничего о его устройстве и готовы были увидеть любую диковинную древнюю технику, приспособленную для служения церкви, но комната последнего испытания оказалась обычной гостиной. Даже слишком обычной, словно скопированной со страниц довоенного журнала. Все кандидаты переглянулись. Проживавшие жизни в тесных кельях и не знавшие нескромных мирских жилищ они никогда не видели такого простора. Все, кроме Басило, неоднократно исследовавшего многочисленные комнаты отцовской резиденции. Однако несмотря на происхождение даже он здесь не получал никаких подсказок. — Почтенный вестник, могу ли я… — подал голос патер Камилло, озвучив всеобщее замешательство. — Нет, благословенное дитя, — перебил глашатай, не дав закончить вопрос. — Я больше не волен давать вам ответов. Вы все узнаете сами. Господь даст вам знак и направит. Когда все пятнадцать зашли в комнату, он сказал так: — Сейчас дверь за вами закроется. И откроется лишь спустя восемь часов. Лишь один из вас станет епископом, и ваше нахождение здесь решит, кто именно. Пусть Господь сохранит достойных, — закончив напутствие, он закрыл дверь. Послышался скребущий звук железного засова. Басило даже не взглянул на него — его внимание было поглощено изучением этой странной гостиной, столь неуместной в здании храма. Она была очень просторной, почти роскошной. Ни один квадратный метр пространства не был пустым — мебель, посуда, картины, гобелены, книги, статуэтки, древнее оружие и даже головы вымерших животных — все было не перечесть за раз, и притом все располагалось в такой выдержанной гармонии цвета и стиля, что нельзя было явно уцепиться за что-то и принять за подсказку. Посреди гостиной стоял накрытый круглый стол, на котором расположили пятнадцать одинаковых бокалов с напитками и тарелок, на которых лежали маленькие кусочки плоти. Патер Аверио, самый упитанный из кандидатов, подошёл к блюдам первым и критически принюхался. — Это сердце, — уверенно констатировал он. Причин не доверять ему не было — по молодости Аверио заведовал монастырской кухней в обители Бергхоф, и умел различать на вид любую съедобную органику. — Человеческое, — добавил он чуть удивлённо. — Ритуальная трапеза. Мы съедим по кусочку сердца его Преосвященства, — отметил сгорбленный патер Густо, посвятивший несколько десятков лет изучению древних ритуалов, отголоски которых проскальзывали в практиках Синкретии. — Символично. Но… неожиданно. — Отчего ты так уверен, что это именно его сердце? — возразил патер Йезеро, самый долговязый и, казалось, самый гордый из священников. — Может, это какой-нибудь бездушный, которого его Святейшество приказал забить в нашу честь? — Я думаю, нам стоит сесть за стол и помолиться, — предложил Басило, проследовав за Аверио к столу и опустившись на случайный стул. Все в обстановке говорило о том, что испытуемые находились в равных условиях, но это впечатление могло быть обманчивым. — Какой бы ни была наша трапеза, мы примем ее с благодарностью. Нам дали целый день на это испытание. — Брат Басило прав, — согласился Камилло. — Глашатай ясно сказал, что Господь даст нам ответ. — А что, если вино отравлено? — хрипло проблеял глуховатый патер Грегорио. — Он сказал, что останется лишь один! — Он сказал, что нужен лишь один, — уточнил Камилло, однако сам пока не торопился подходить к столу. — А не то, что лишь один сможет отсюда выйти. Не нужно сгущать краски. — И Господь сохранит достойных, — добавил Густо. — Быть может, сейчас он говорит устами Грегорио и предупреждает нас. — То есть, мы должны решить все поединком? — шутливым тоном спросил патер Лусио, и вдруг охнул. Что-то со свистом пролетело мимо лица Басило с левой стороны, которой он не мог увидеть из-за отсутствия глаза, и врезалось в обитую деревом стену. Он вздрогнул, запоздало осознав, что возможно только что был на волосок от смерти. Взглянув на снаряд — толстую металлическую стрелу — он повернулся туда, откуда он был запущен и увидел Лусио с богато украшенным арбалетом в руках. Губы молодого смуглого священника дрожали, глаза не моргали. — Господи Боже, Басило, прости. Я случайно. — Не нужно оправданий, брат. Господь уберёг меня, — Басило сжал в ладони золотые чётки и глубоко вздохнул, прошептав на нескольких языках слова благодарности, пока пот, неизбежно пришедший вслед за испугом, неприятным холодом сбегал по спине. — В этой комнате много оружия, — продолжал рассуждать Густо. — Хватит на нас всех, я думаю. Возможно, идея про испытание поединком имеет смысл. — С таким же успехом я могу рассудить, что мы собрались здесь выпить вина, — эмоционально парировал Аверио. — Бокалов как раз пятнадцать. Нужно расслабиться и поговорить. Рассказать о себе, своих амбициях. Решить все мирно. Уверен, такой исход куда богоугоднее. — Нам дали восемь часов. Мы можем провести их в медитации. Подозреваю, что в бокалах может быть не вино, и не яд, а наркотик, который поможет нам достичь просветления, — подал голос патер Дурго, всматриваясь в предложенную испытуемым жидкость. — Кстати, а благовоний здесь нет? Я бы зажег палочку сандала. — Обстановка не располагает. Это совсем не похоже на храм, — Грегорио говорил не скрывая возрастающего раздражения. — Здесь… будто собрана кладезь мирских искушений. — Однако это часть храма, — отметил Басило, постепенно выравнивая дыхание. — Прямо за алтарем. Считай — Святая Святых. Мы — простые служители, и не нам выбирать облик такого места. — Я бы сказал не прямо за алтарем, а немного правее, — уточнил Йезеро. — В Святая Святых может войти только Патриарх. — И всё же. Почему бы нам просто не сесть за стол и не выпить вместе, подобно святым апостолам? — снова предложил Басило как можно спокойнее, но недавний испуг все ещё дрожал в его и без того высоком голосе. — А с чего это ты решаешь за всех нас? — возмутился патер Педро, до сих пор нервно прохаживавшийся взад вперёд вдоль ряда фальшивых окон, стекла которых были зеркалами. Наверняка односторонними, из-за которых Конклав молча наблюдал за кандидатами. — Словно тебя уже выбрали старшим над нами! — Это просто предложение. На мой взгляд совершенно логичное, — Басило перевёл взгляд на Аверио, ища поддержки, но тот, заразившись нервозностью остальных, похоже передумал прикасаться к предложенной трапезе. — Склонен согласиться с Густо, — пророкотал он, почесав покрытую щетиной мясистую шею, словно пытаясь сбросить незримую петлю. — Все не может быть так просто. — Скажу неприятную вещь, братья, — снова подал голос Лусио. Его боевой дух вполне согласовывался с его службой — он был одним из тренеров боевой подготовки среди самых физически крепких адептов, среди которых вопреки всем проповедям все же прорастал дух конкуренции. — Мы здесь не заодно. Это игра на выбывание. Мы соревнуемся. Пытаемся выяснить, кто более достоин, и я уверен, каждый думает, что он — лучший, и старается продемонстрировать это. Басило пытается взять на себя инициативу, Йезеро важничает, Густо умничает, Педро передергивает, Аверио просто хочет поесть… — А ты стреляешь в полуслепого из арбалета. Несомненно, очень достойно! — грубо одернул Камилло. — Я же сказал, это вышло случайно! — самообладание Лусио дало трещину, и он перешёл на повышенные тона. — Господи, дай мне терпения, — Басило накрыл ладонью единственный глаз, затем сцепил пальцы замком, принявшись шептать молитвы одна за другой, стараясь абстрагироваться от возраставшего шума. Братья, ещё недавно шедшие бок о бок, восставали друг на друга, постепенно вскипая, бросая друг другу упреки, цепляясь к любым мелочам, которые их не устраивали, ожесточенно отстаивая право стать единственным достойным преемником кресла первосвященника Анисио. Взаимные словесные атаки летали над его головой будто снаряды, на которые он не обращал внимания — в отличие от арбалетной стрелы они его убить не могли. Он открыл глаз и уставился на зеркально блестящий бокал, в котором отражалось его пересеченное грубым швом лицо. — Да будет воля твоя, Господи, если суждено мне умереть, испив чашу сию, — прошептал он и пригубил его содержимое. Вино — все же это было оно — было крепким и сладким. Вкуснее тех горьких сухих настоек, что ему приходилось пить на причастиях. Настоящее вино. Быть может даже из настоящего винограда. Такое, какое достойно было выпить перед встречей с Богом. — Басило, ты… — воскликнул Камилло, обратив на него внимания в момент, когда последняя капля уже стекла в рот. Остальные тут же замолкли, уставившись на него. — Да, я выпил, — подтвердил Басило, улыбнувшись половинкой губ. — Кто-то должен был это сделать! — Мы должны были сделать это одновременно! — запротестовал Густо, очевидно усмотрев в этом нарушение додуманного им ритуала. — Никто не говорил этого, — парировал Басило. — Нам не озвучили никаких условий. Я верю, что Господь хотел, чтобы я испил эту чашу. И как видите, я до сих пор… — в его речь вмешался непроизвольный резкий вдох, прозвучавший как писк. Он почувствовал, что больше не может произнести ни слова — язык перестал его слушаться и будто застрял в горле. Он застонал и покачнулся, поддаваясь стремительно наполнявшим каждый член слабости и холоду. Испуганно пробежав взглядом по лицам других кандидатов, он рухнул лицом на стол и так и замер с распахнутым глазом и приоткрытым ртом. Он больше не мог пошевелиться. Даже естественные рефлекторные реакции прекратились, но каким-то образом он все ещё был жив и мог отлично слышать, чувствовать и видеть в меру возможностей единственного глаза. — Басило? — спросил Камилло, несмело протянув к нему руку и коснувшись щеки. Затем он ощупал пальцами его шею, и его прикосновения ощущались очень горячими. — О, Господи, за какие грехи… Басило! Грегорио был прав! Они нас всех хотели убить! «Я жив… я жив… Камилло, я жив!» — хотел ответить он, но ни один нервный импульс не доходил до мускулов. Что бы ни подмешали в вино, оно заставило его тело очень натурально изобразить смерть. И естественно это спровоцировало ещё большее напряжение и разлад среди оставшихся кандидатов. — То есть… мы действительно должны перебить друг друга ради титула первосвященника? — спросил голос Лусио. Басило не мог видеть его, но в интонациях отчетливо уловил какую-то неестественную надежду. Разумеется, самый подготовленный воин из собравшихся был обречён на победу. — Подождите. Подождите! Может быть он не умер? — предположил Аверио, повторив действия Камилло. Он даже проверил губы на наличие дыхания, а после потянулся к белку открытого глаза. Басило внутренне запротестовал, но ничем не мог ему помешать — грязный шершавый палец ощупал роговицу, но это не пробудило подавленный ядом безусловный рефлекс. «Регилиум-9. Парализатор. Точно он», — размышлял Басило, стараясь абстрагироваться от неприятных ощущений и анализировать их со стороны. — «Хитро. Очень хитро. Но зачем? Ведь если бы мы все уснули, выбор так и не был бы сделан… или не во всех бокалах был регилиум?» Послышался звон. Что-то разбилось и рассыпалось по полу множеством осколков. — Брат Педро, ты что делаешь? — воскликнул Аверио, отпрянув от тела на столе. — Уравниваю шансы! Ты смотри, у него же руки чешутся перебить нас! — Сколько крови… Ты его убил! Педро, ты его убил! Убил брата своего! — завопил Камилло. — Господи милосердный, забери душу благословенного дитя Лусио в свой чертог и прости ему все дурные помыслы… — В этом есть логика, — заговорил Густо. — Епископ обладает уникальным правом даровать людям милосердие смерти. Возможно это испытание как раз покажет, кто из нас готов отнимать чужие жизни во славу Господа. — Лусио точно был готов, — робко отметил Йезеро. — Это другое, — возразил Густо. — Лусио был кровожаден. В нем тлел жар Войны. Такой человек не может вести нас. Нужен тот, кто понимает вес чужой жизни. Тот, для кого убийство это не страсть, а работа. И притом он должен быть достаточно силён, чтобы отнять любую жизнь. Даже жизнь брата. Педро… поступил соответственно этому, и я готов принять его лидерство. Если он меня не убьёт. — А что… каждый из нас здесь уже отнимал чью-то жизнь? — спросил патер Дурго немного боязливо. — Конечно нет. Мы ведь не имеем права, — ответил Грегорио. — Ну почему, бездушных я убил три десятка, — возразил Аверио. — А Лусио и того больше. — Бездушные не люди. Это совсем другое, — огрызнулся Педро. — Но как видите я вполне способен на убийство. — В тебе нет гармонии, Педро, — протянул Дурго. — Агрессивный неуравновешенный лидер — совсем не то, как я представляю первосвященника. Не может быть, чтобы это было критерием отбора! Ты ослеплён гордыней! Снова резкий звук, на этот раз похожий на треск дерева, прервал перепалку. Треск повторился несколько раз, сопровождаясь полилингвистической руганью, исходившей от всех участников баталии. — Остановитесь! Ради Бога! Остановитесь! — вопил Аверио. — Мы должны были обсудить это мирно! — Да что же происходит! Они же нас видят, почему никто не вмешается! — вторил ему Камилло. Треск дерева сменился лязгом металла, ругань — хрипами и стонами. Басило почувствовал как струя горячей крови ударила ему в спину, очевидно брызнув из чьей-то артерии. Прямо перед его лицом в деревянную поверхность стола воткнулся кинжал, с его лезвия сбегала алая струйка. На некоторое время снова все стихло, и Басило мог слышать лишь прерывистые вздохи за спиной и шёпот заупокойной молитвы. Голоса осталось два. — И что теперь? Кто из нас? — спросил Аверио. По его тяжелому дыханию и стонам можно было решить, что он был ранен. Но наверняка это не было ясно. — Точно не я, — тихо ответил Камилло. «Ну же, Камилло. Не трусь. Я в тебя верю. Ты сильный», — мысленно поддержал его Басило, но разумеется эти слова звучали лишь у него в голове, и никак не могли помочь священнику, парализованному ужасом перед случившимся. Это и впрямь превратилось в испытание поединком, пусть изначально участникам дана была полная свобода. Господу было угодно разжечь в благословенных детях жажду крови, чтобы по трупам проложить путь своему избраннику. — Ну да. Точно не ты. Ты даже нож держать не умеешь, — в тоне Аверио промелькнула гордость бывалого мясника, и это стало той самой каплей, что вновь разожгла раздор. Обычно миролюбивый, он с полубезумным смехом набросился на Камилло и бросил его на стол так, что Басило мог отлично видеть их бой. Сосредоточиться на зрелище было сложно — глаз уже так долго не моргал, что роговица пересохла, и это вызывало ужасный дискомфорт. Но и деться ему было некуда. Камилло схватил воткнутый в стол кинжал и в попытке защититься неуклюже воткнул его в шею Аверио. Господу было угодно сделать этот удар смертельным. Снова горячая струя коснулась Басило, залив волосы и лицо. Поверженный священник рухнул всей огромной тушей посреди стола, чуть его не проломив. — Боже мой… Боже мой! — залепетал Камилло. Он оказался победителем, но явно не рад был победе. Никакие тексты, никакие учебники не готовили его к такому исходу. И титул епископа он явно желал не ради права и обязанности убивать людей. — Все мертвы! Все мертвы! — нервно повторял он. — Я попаду в ад… господи… так если нет разницы… даруй мне милосердие смерти прямо сейчас, ибо я недостоин! — выкрикнул он и вонзил кинжал себе в живот, что удалось ему лишь с третьей попытки. Рана не убила его сразу, и несчастный победитель, продолжая рыдать и стенать, рухнул на пол. Скоро и он затих. Басило не знал, сколько ему пришлось просидеть парализованным, прежде чем естественный рефлекс снова заставил его моргнуть. За ним вернулся кашель, а скоро пришел и контроль над произвольными сокращениями мышц. Он облизал губы, на которых успела подсохнуть кровь Аверио, и не стал сплевывать. Приподняв голову, он медленно огляделся. Уютная гостиная была разгромлена. Все, до чего смогли добраться руки кандидатов, стало в них оружием или щитом. Всюду виднелись брызги крови и следы ударов, а на полу валялись вразнобой трупы некода достойнейших священников, безжалостно перебивших друг друга. Под столом осталось тело Камилло — он уже истёк кровью и умер. И Сандей Басило Рэткин остался последним живым человеком в комнате, не совершив ни одного убийства. Дверь открылась, и глашатай вошёл на порог. — Мы милостиво дали вам возможность решить всё без кровопролития. Как жаль, что из множества данных Господом выборов мы так часто предпочитаем насилие, — сказал он, оценивая результат последнего испытания. — Господь выбрал тебя, благословенное дитя. Смело испив неизведанное, готовый принять смерть, ты избежал её, доказав, что достоин. — Можно ли теперь задать вопрос, почтенный вестник? — вяло прошептал победитель, не отводя взгляд от распростёртого перед ним Аверио. — Конечно. Вам теперь можно всё, Ваше Преосвященство, — подобострастно проговорил глашатай, поклонившись Басило в ноги и припав губами к холодной ладони. — Так во всех ли бокалах был парализатор? — Нет, — глашатай улыбнулся шире. — В других был харон. Но остальные упустили возможность принять смерть самым гуманным из способов. Так что не сомневайтесь, Ваше Преосвященство. Вы действительно избранны Богом!