Related

Боль — ощущение, свойственное всякому живому существу. То, что помогает даже самым примитивным организмам избегать опасности и вреда. Простой язык, которым тело сообщает мозгу прекратить действие, которое к этой боли привело. Но человек намного сложнее. У него нет инстинктов. Айзеку никто не объяснял этих механизмов, но он быстро интуитивно додумался до них сам, наблюдая за животными, населявшими двор центра E-Vita. И за детьми, порой неотличимыми от животных. Он умел игнорировать сигналы о боли и продолжать любое действие. Это давало чувство превосходства. Хотя бы в чём-то. Но такая возможность выдавалась редко. Марта, пусть и очень лениво, но следила за ним, и едва заметив подобное поведение уводила его в комнату. А в комнате стены были мягкими, и от ударов по ним не было больно. И Айзеку приходилось вновь оставаться наедине с той болью, у которой не было физических причин, и от которой не было никакого средства у лучших медиков Swan Eugenics. Он был заперт здесь. Никто не объяснял ему, кто и по какой причине создал его и бросил на попечение центра, не заплатив. Большинство сотрудников не заговаривало с ним, ведь он был скорее ненужной вещью, чем человеком. Одна лишь Марта почему-то продолжала с ним возиться. Вероятно от скуки. Ведь она тоже была заперта. — Есть ли для меня хоть какой-то шанс выйти отсюда? — Шанс есть всегда, — ровно отвечала Марта. — Но ты никогда не сможешь заработать здесь достаточно, чтобы окупить собственную стоимость. Так что лучше не мечтай и смирись. Ответ раз от раза не менялся. Но юный Айзек знал, что кукушата иногда получали свободу. Чаще — когда за них платил кто-то другой, которому понравился чужой дизайн ребёнка. Но иногда за годы службы в медицинском центре они окупали свою стоимость, и тогда могли идти куда хотели. Ему известен был только один пример из его родного центра. Старый техник Томас — мрачный нелюдимый чернокожий тип с дредами до пояса — когда-то был кукушонком. Откупившись от долга за своё создание, он тут же перевёлся в другой центр, пусть и на прежнюю должность, лишь бы не видеть опостылевших лиц, но у Айзека успели остаться о нём воспоминания. Не самые приятные как о человеке, но тёплые как о символе надежды на освобождение. — Томас смог, значит и я смогу. — Томас… — старая кукушка насмешливо оскалилась. — Ну ты сравнил. Знаешь, сколько стоят такие, как Томас? Айзек помотал головой. Он вообще ничего не знал. Ему не положено было знать ничего сверх доступного такому как он минимума — нескольких мультфильмов, песен, сказок. Этого было достаточно поначалу, но теперь он уже вырос из этого базового детского набора. Но в самом этом вопросе уже крылся очевидный подвох. Он знал, что разные дизайны детей стоят по-разному. Но не знал насколько велика эта разница. — А я имею право это знать? — Хм. Я бы сказала — это одна из немногих областей, в которых знания для тебя потенциально открыты, — Марта сделала паузу, наблюдая за реакцией. — А что, ты хочешь узнать о ценообразовании на рынке генетического дизайна? — Я хочу знать всё, что я могу узнать. Это ведь бесплатно? — Тебе всего шесть лет. Будь готов, что мозги закипят. — Мне всё равно нечего делать. После этого его дни стали чуть менее тоскливыми. Мысли о боли и зависти подвинулись, освобождая пространство для новых знаний, к которым теперь открылся доступ. Поначалу было трудно. Почти не понимая смысла, он запоминал буквенные обозначения и связи между ними. Всё живое раскладывалось на гены. Крошечные элементы кода переплетались друг с другом, и влияли на формирование целых организмов. Он начинал с простого. С малой клетки, вся информация о которой содержалась в ядре, и прослеживал этот непростой путь, по которому безликие части молекулы создавали её индивидуальность среди других представителей микромира. Поменяешь пару букв — и вот уже иначе ведёт себя оболочка клетки. Отрастают крючки и жгутики там, где раньше их не было, возникают дополнительные вакуоли, становятся чувствительнее рецепторы. Это было увлекательной игрой, и он снова почувствовал превосходство, ведь из всех детей только он мог в это играть. Марта сдержанно изумлялась тому, как легко ему давались основы генетики. Он проходил все тесты с высшим баллом и переходил на уровень выше и выше, пока однажды, когда ему исполнилось девять, старая кукушка не решила, что ему пора перейти от теории к практике. На тот момент он уже знал всё что мог о геномах живых организмов от вируса до обезьяны, знал, как вывести любую породу лебедей, и только-только начал изучать самый главный и интересный ему секрет — из чего состоял человек и сколько он стоил. — Ну что, тебе всё ещё хочется узнать про ценообразование? — спросила Марта, хотя ответ и так был очевиден. Айзек лишь раздражённо дёрнул головой вбок. — Быстрей уже. Старая кукушка улыбнулась самой искренней из улыбок, на которые была способна. Обычно так она улыбалась, когда собиралась причинить кому-то боль или сказать что-то очень неприятное, и другие дети и даже некоторые взрослые старались в такие моменты держаться от неё подальше. Но юный Айзек лишь улыбался в ответ, с готовностью принимая этот вызов своей стойкости. В тот день перед ним открылась новая дверь. Пока — лишь в сопровождении Марты. Но он верил, что войдёт сюда ещё не раз. Это было тёмное подвальное помещение с высокими потолками, заполненное множеством похожих друг на друга контейнеров, каждый — где-то в половину его роста. Они стояли группами — то по десять, то по двадцать. Было даже две группы по пятьдесят. Марта встала близ одного из десятки и улыбнулась ещё шире, погладив рукой гладкий корпус цилиндра. — Как ты думаешь, что это? — Камеры созревания. Я… читал про них позавчера и видел картинки. — И что они делают? — Они воссоздают среду материнской утробы, обеспечивая растущий внутри клон всем необходимым. Основные требования — питательный раствор телесной температуры, система питающих инжекторов, минимальное освещение, звукоизоляция не ниже 80%, сейсмический стабилизатор… — Айзек запнулся, загибая пальцы, — маточный пузырь для первичной группы клеток… м-м-м… — Славно. Значит это объяснять не придётся. Только маточный пузырь это не отсюда. Для первичных камер созревания у нас отдельное помещение. Здесь уже оформленные эмбрионы. Но почему они стоят такими группами? — Это как-то связано с ценой? — Напрямую. — Разве не ты должна мне рассказывать? — Тебе никто ничего не должен, Айзек. Думай своей головой, — довольно зашипев, Марта щёлкнула его по лбу. — Ладно. Он раздражённо выдохнул, снова оглядев группы контейнеров, свисавших с балок на потолке как грозди по всему помещению многоэтажного подвала. Было у них кое-что общее — на каждую группу стоял всего один терминал наблюдения. Это казалось не самым удобным способом следить за состоянием столь большого количества клонов. — Это группы одинаковых клонов, — предположил он. Марта издала согласное мычание, намекая, что у этой фразы должно быть продолжение. — И… более дешёвых клонов производят массово. — Нет, совсем наоборот. — Что? Но… но ведь… в этом нет смысла. — Думай, — она снова щёлкнула его больнее. — Или ты мухлевал, когда сдавал все тесты на высший балл, и на самом деле ничего не понимаешь? Айзек недовольно зашипел и подошёл к ближестоящему терминалу. На экране в реальном времени всплывали данные о растущих в контейнерах десяти клонах, и пусть далеко не все формулировки были ему знакомы, он отметил несколько отличий даже между этими казалось бы идентичными организмами. Пятеро из десяти развивались явно здоровее прочих. Из этих пяти двое показывали наиболее оптимальные цифры. Он вновь перевёл взгляд на «менее успешные» организмы и отметил, какие их части имели больший шанс развиться полноценными, и ответ вдруг стал очевиден. — Более дешёвые организмы не содержат сложных мутаций и опасных комбинаций, и потому достаточно десяти копий, чтобы быть уверенным, что хотя бы один клон будет полностью здоров, — отчеканил он и снова получил от Марты одобрительное «угу». — Остальные копии остаются в центре как доноры… получается, вы изымаете их мозг, оставляя остальное как запчасти? — Вот теперь ты мыслишь в верном направлении. Мозг изымать не требуется — мы просто блокируем развитие лобных долей тем, кто остаётся в запасе. А из бракованных изымаем здоровые органы и помещаем в питательную среду. Остальное — идёт в переработчик. — То есть… мы их едим? — Тебя это смущает? — Не знаю. А должно? — Нет. Просто выбросить было бы расточительством съедобной органики. — Значит более дорогие дизайны… такие дорогие из-за того, что приходится растить так много клонов одновременно? И в процессе развития случается много брака? — В целом да. Там много нюансов, но суть ты уловил. Ты платишь не только за сложный и редкий набор генов, но и за все неудачные копии, которые пришлось отбросить при его создании. И пятьдесят контейнеров — это не предел. Для некоторых особо нежизнеспособных уникумов приходится выделять аж по сотне. — А у меня тоже есть такие запчасти? — Ты кукушонок. Тебе не положено, — уголки губ Марты брезгливо изогнулись вниз. — Сам подумай, ведь поддерживать жизнь во всей этой куче тел — огромные траты. Так что если какой-то из твоих органов откажет — ты просто умрёшь. И то, что от тебя останется, станет моим завтраком. — А сколько их было? Ну… до того, как от меня отказались. — У тебя есть все необходимые данные. Изучи их и сделай вывод сам, сколько стоишь ты, а сколько — Томас. Дальнейшее погружение в тайны генома сопровождалось постоянными воспоминаниями о том подвале. Грозди цилиндров, экраны с показателями, растущие человеческие эмбрионы внутри. Эти образы помогли наборам букв наконец установить связь с чем-то реальным. Айзек каждый день мог видеть проявления сцеплений генов у детей, живущих в центре. Проще всего было создать человека, сплетённого из доминант, всего лишь отсекая ненадёжные мутации из огромного набора признаков. И их было большинство — смуглые и чернокожие, черноволосые, темноглазые, с монголоидными или негроидными чертами, они чувствовали себя отлично под ярким солнцем, не испытывали проблем с аллергиями или хрупкостью костей и выглядели совершенно счастливыми. У них не было возможности похвастаться уникальной внешностью, но зато были открыты все прочие. Айзек не был похож ни на одного из них, но здесь его уже не радовало возможное превосходство. Постепенно он научился по одному взгляду на человека прикидывать в уме его возможную стоимость. Не умозрительно, а уже в конкретных цифрах, и ему быстро стало очевидно, что Томас, к сорока годам отбивший свою стоимость, на самом деле стоил всего пятьсот пятьдесят тысяч эси. Пятьсот — за случайный набор доминант. Пятдесят — за маленькое модное отклонение в виде светлой пряди в чёрных афро-кудрях. Марта Уайтэш стоила примерно в сорок раз дороже. Светлая кожа, европеоидные черты лица, рыжие прямые волосы, ярко-зелёные глаза, астеническое сложение и многие другие составлявшие её образ гены были рецессивными и в естественном виде почти не встречались. Их нужно было прописывать и собирать вручную, и контролировать очень тщательно на всех стадиях роста плода, чтобы избежать уродств и аномалий. Тот, кто создал её, слил вхолостую кучу эси. Такую кучу, какую не смог бы себе позволить рядовой сотрудник Swan Eugenics. Постепенно Айзек приближался к ответу — сколько стоил он сам, и на пороге этого ответа застыл в нерешительности, ведь это знание почти наверняка означало крушение любых надежд на свободу. Он уже забил все отмеченные у себя признаки в таблицу. Нужно было лишь запустить анализ. В его памяти вновь встало лицо единственного человека, проявившего к нему искреннюю доброту и заботу. Он пробежал глазами по списку признаков и с любопытством отметил, что у него наличествовали все те же, только с небольшими отличиями, обусловленными особенностями развития. Настоящий лебедь, вызывающий всеобщий восторг, несомненно был достоин самого лучшего. Самого дорогого. Но откуда бы такому набору быть у никому не нужного кукушонка? Айзек запустил анализ. Вероятность естественной жизнеспособной комбинации таких генов стремилась к нулю и множеству нулей после запятой. И столь же бесконечно далеко стремилась стоимость такого клона. Он закрыл глаза и устало откинулся на подушку. Такое не смог бы позволить себе даже глава всей отрасли Swan Eugenics. Лишь сам мистер Свон, который имел власть выбрасывать людей как мусор, мог позволить себе подобную роскошь. Но ведь не мог же он создать ребёнка, а потом отказаться от него. Не мог же? — Прах. Ну почему, создатель, почему… — упавшим голосом пробормотал юный Айзек, — почему нельзя было сделать меня простым, как Томас?