Волчье сердце

Лондон встретил неблагоприятный, сумрачный день. Улицы города жили своей привычной суетой: жители изо дня в день исполняли возложенные на них обязанности. Торговцы зазывали покупателей, предлагая продовольствие, привезённое из самых отдалённых уголков мира; рыбаки продавали свежий улов, ещё пахнущий Темзой; трактирщики обслуживали клиентов и воинов в шумных тавернах, где никогда не смыкались уста путешественников над кружками эля. Там рассказывали новости, истории и легенды, принесённые из далёких странствий. Корабли один за другим причаливали в торговом порту на Темзе. Гордые паруса Британского флота появлялись из-за морского горизонта, возвращая моряков домой и доставляя в королевство новые товары. Бродячие звери выживали на улицах, сражаясь за территорию и воруя объедки, чтобы прокормить себя и своих детёнышей. Осенний ветер игриво танцевал над площадями столицы, разметая золотистые листья по зашумевшим улицам. Во дворе замка Гудфеллов шли тренировки будущих рыцарей. Молодые парни — новое поколение воинов — упорно упражнялись с утра до ночи, подготавливая тела к грядущим битвам во имя своего короля. Каждый солдат оттачивал мастерство владения мечом, учился меткой стрельбе из мушкетов, расстреливая чучела врагов, и упражнялся в верховой езде. Кони, скача по плацу, преданно служили своим хозяевам, гордо неся головы, а их гривы свободно развевались на ветру. Воины оттачивали навыки самообороны. Их лица, размазанные грязью, выдавали ярость и фанатичную преданность монархии. На земле, в сырой грязи, лежала маленькая фигура. Тренировочная форма была полностью испачкана, лицо — измотано, а в глазах читалась усталость и боль. Принц Робин не чувствовал собственного тела: мышцы горели, не слушались. Он мог лишь лежать, уставившись в серое небо, и молиться, чтобы этот кошмар наконец закончился. — Вставай! — раздался железный голос Оливера Кромвеля. Робин с трудом приподнял голову. Перед ним стоял молодой солдат лет двадцати двух. На его лице играла лукавая улыбка, а в глазах пылало пламя победы. В руках он сжимал тренировочную палку. — Ты слышал, что тебе говорят. Вставай, — с ноткой издёвки повторил он. Робин тяжело вдохнул холодный воздух, обжигающий горло. Пусть даже простудится — ему было всё равно. Этот глоток свежести был единственным утешением перед новой волной боли. Он нащупал рядом палку, опёрся на неё и с трудом поднялся, встав в боевую стойку. — Стойка, — прозвучал командный голос Кромвеля. Генерал стоял со скрещёнными руками, ухмыляясь и переводя взгляд с принца на солдата — в его глазах читалась гордость за ученика. — Деритесь. Солдат атаковал первым, стремясь нанести удар по плечу принца. Робин парировал, изо всех сил стараясь удержать стойку. Бой был неравным: сила и опыт были на стороне противника. Удары Робина с лёгкостью отбивались, ноги дрожали в этом жестоком танце боли. Солдат лишь усмехался, намеренно сбивая концентрацию мальчика. — Дерёшься как вялая тряпка, малыш. — Я не малыш, — угрюмо ответил Робин. Он бросился в атаку с новой яростью, но противник снова легко отбил удары, схватил принца за кисть, остановив выпад, и резко ударил локтем по лицу. Робин рухнул в грязь, выронив палку, корчась от боли и зажимая лицо руками. — Вы только посмотрите на это, — насмешливо произнёс солдат. — И такого недотёпу собираются посадить на трон? Разочарование для отца. Кровь текла из носа Робина, но боль уже не имела значения. Ярость накрыла его с головой. Он вновь схватил палку, поднялся и бросился вперёд. Ответ был мгновенным — сокрушительный удар по голове, и мальчик вновь упал, зарывшись лицом в грязь. — Довольно, — прозвучала команда Кромвеля. Генерал подошёл ближе. Робин лежал на боку, тяжело дыша, не в силах подняться. Его взгляд встретился с холодными, насмешливыми глазами солдата. — На сегодня тренировки окончены, господа. Свободны. Солдат отдал честь и направился к друзьям. Те смеялись, переговариваясь между собой. — Он скорее станет королём-свиньёй, — донёсся чей-то голос. Кромвель не подал виду. Лишь усмехнулся, глядя на корчащегося принца. И правда… свинья, — подумал он. Робин с трудом сел, вытирая кровь с лица. Подняв глаза, он встретился с соколиным взглядом генерала. Несколько секунд между ними висела напряжённая тишина. — Вы хорошо сражались, мой принц, — наконец произнёс Оливер. — Но вам ещё нужно много тренироваться, чтобы добиться достойных результатов. — Смит дрался нечестно, — выдавил Робин. — На войне нет правил, мальчик. Либо тебя зарежут, либо ты. А теперь иди в казарму, умойся. На сегодня всё. Кромвель отвернулся, возвращаясь к другим солдатам. Робин поднял палку и, хромая, направился к казарме. Всё тело дрожало, ноги не слушались. Смит и его друзья провожали его насмешливыми взглядами. — Ваше Высочество, — окликнул один из них. — Вы выглядите так, будто на вас дыхнул дракон. Раздался смех. Робин лишь мрачно покачал головой и вошёл в казарму, оставляя грязные следы на полу. Он сел на деревянную скамью, аккуратно положил рядом палку и тяжело вздохнул. Потерев глаза, мальчик надеялся проснуться — словно всё происходящее было лишь дурным сном. Последние дни он почти не спал. Сны были слишком реальными: тёмный лес, бесцветный мир, золотистая паутинка-дымка, уводящая его по кривой тропе. Каждую ночь — одно и то же. А просыпаясь, Робин замечал, что укус на руке, оставленный Эйшлин, светится тонкими золотыми нитями, исчезающими с окончательным пробуждением. Он отогнал тревожные мысли и стал снимать грязные сапоги, собираясь идти в купальни, когда рядом бесшумно появился советник Вальтер. — Добрый день, мой принц, — мягко произнёс он, слегка поклонившись. — Добрый день, советник, — ответил Робин. — Вы что-то хотели передать? — Меня прислал ваш отец. Сегодня вечером он ждёт вас на ужин в главном зале. Сердце Робина дрогнуло. Этой новости он ждал долгие дни. С тех пор как он видел отца в лесу вместе с Эйшлин, им так и не удалось поговорить. — Конечно… я приду. Благодарю тебя, Вальтер. Советник одобрительно улыбнулся, поклонился и вышел. Его фиолетовая туника мягко колыхнулась, исчезая за дверями. Воодушевлённый, Робин больше не чувствовал боли. Он резко поднялся, снял грязную одежду, бросил её в корзину для стирки и, словно стрела, побежал в купальни — смыть с себя следы усталости и изнурительных тренировок.

***

Наступил вечер. В коридорах замка воцарилась безмятежная тишина, нарушаемая лишь проливным дождём, что стекал по окнам, словно слёзы, отражая внутреннее состояние юноши. Одети в чистую, но в парадную красную одежду, на туловище виднелся королевский герб Льва. По пути Робин не встретил ни слуг, ни придворных — казалось, весь замок готовился ко сну. Воздух был холодным. Это ощущалось даже по слегка покрасневшему, простуженному носу мальчика. Портреты предков, щиты, развешанные на стенах, и декоративные доспехи рыцарей украшали длинные коридоры, придавая им суровое величие. Робин не спешил. Он шёл к Большому залу с опущенной головой, ступая по идеально отполированному деревянному полу, отражавшему свет факелов и подчёркивавшему королевскую значимость этих стен. Радость от предстоящей встречи с отцом смешивалась с тяжёлыми мыслями. Его мысли вновь и вновь возвращались к Сноволчице Эйшлин. Прошло уже две недели с тех пор, как он покинул лес — и этот выход навсегда изменил его взгляд на волков. Раньше он считал их врагами: так говорили люди в городе, так утверждал и его отец. Волки, по их словам, были виновны в смерти его матери. Но правда, открытая Эйшлин, разрушила всё. Теперь Робин был готов на всё, лишь бы убедить отца отменить охоту на волков. Любой ценой. — И как ты себе это представляешь?.. — с горечью подумал он. Король Билл не остановит охоту, пока не будет истреблён последний волк в лесу. Лес должны вырубить — ради ресурсов для армии. Ради войны. Робин ненавидел войну. Он не желал завоёвывать чужие земли, политика была ему чужда и отвратительна. Он мечтал лишь о свободе — быть собой, не подчиняясь чужой воле и страхам. Ему вновь хотелось вернуться в лес, но уже не как охотник, а как друг сноволков. Он по-прежнему любил охоту, но теперь знал: есть иные звери, иные пути. Больше всего ему хотелось вновь увидеть Эйшлин. В замке — и за его стенами — у него не было друзей. Лишь сокол Мерлин был ему по-настоящему близок. Большинство детей сторонились его, завидовали и дразнили за право наследовать трон. Робину было легче быть одному, чем находиться среди тех, кто смотрел на него с презрением. Но в последнее время ему всё труднее было пробраться к тайному проходу, ведущему в лес. Днём тренировки и учёба не оставляли ни минуты свободы, а по вечерам он был слишком измотан. К тому же риск быть замеченным был слишком велик — раскрыть свой секрет он не мог. Поэтому Робин ждал. Терпеливо. Идеального момента. Свернув в боковой коридор, он внезапно замер. Тонкий, едва уловимый шёпот, словно дыхание ветра, коснулся его уха: — Дитя-я… Робин напрягся. Холод пробежал по спине. — Дитя-я… Он обернулся. Перед ним возвышалась закрытая массивная дверь — вход в зал собраний. Там его отец и советники обсуждали судьбы королевства. Уже несколько месяцев туда не входил никто, кроме короля Билла и немногих избранных, вроде Вальтера. Робин медленно приблизился. Казалось, неведомая сила тянула его вперёд, нашёптывая открыть дверь. Он пытался сопротивляться, но любопытство оказалось сильнее. — Дитя… Голос стал отчётливее. Рука мальчика дрожала, когда он коснулся дверной ручки. Дверь тихо скрипнула, и звук эхом разнёсся по тёмному помещению. Робин осторожно заглянул внутрь. Комната была длинной. Вдоль неё тянулся алый ковёр. Бледный лунный свет проникал сквозь окна, смешиваясь с тенями дождя, отражавшимися на полу. Щиты, мечи и чучела зверей украшали стены — олени, кабаны… и волк. — Дитя-я… Голос вёл его дальше — к огромной клетке, стоявшей у дальнего края зала. Она была накрыта плотной тканью и выглядела достаточно большой, чтобы вместить целое чудовище. Сердце Робина бешено колотилось. Робин сделал ещё один шаг — и воздух вокруг будто сгустился. Его дыхание стало тяжелее, а звук дождя за окнами внезапно стих, словно сам замок затаил дыхание. — Дитя… На этот раз голос звучал не снаружи — он возник внутри его головы. Тихий, тёплый… почти родной. Сердце Робина болезненно сжалось. — Мама?.. — прошептал он, сам не осознавая, что произнёс это вслух. Золотые нити на его руке вспыхнули ярче, словно отвечая на зов. Свет отражался на каменных стенах, и тени вокруг клетки начали медленно двигаться — не от света, а к нему. Ткань, покрывавшая клетку, едва заметно дрогнула, будто под ней что-то дышало. — Открой клетку, открой клетку… Голос стал глубже. В нём больше не было той ласки, а лишь страх и отчаяние. Робин протянул руку, не чувствуя холода, не слыша собственного сердца. В этот миг ему казалось, что если он не откроет клетку, то потеряет нечто важное. Что-то, что принадлежало ему по праву рождения. И вдруг — чья-то сухая рука резко схватила его за запястье и отдёрнула назад. — Святая Матерь и Иосиф! — раздался испуганный старческий голос. — Мадам Гвинет… — выдохнул Робин. Служанка крепко держала его и поспешно вывела из зала, будто уводя с места преступления. Захлопнув дверь, она обернулась к мальчику — лицо её было бледным и встревоженным. — Мой принц, ваш отец строго запретил кому бы то ни было входить в эту комнату, — прошептала она. — Хорошо, что это была я, а не Его Величество. Вы ведь не хотите его разочаровать? — Н-нет, мадам Гвинет… — тихо ответил Робин, опустив взгляд. — Вот и славно. Меня прислал ваш отец, чтобы сопроводить вас в главный зал. Он ждёт Вас. Робин кивнул и последовал за служанкой. Но, уходя, он всё же обернулся и посмотрел на закрытую дверь зала собраний. Шёпот больше не звучал. Но он знал — это было лишь начало.

***

Голос не покидал разум мальчишки. Он не звучал больше вслух, но поселился где-то глубоко, между мыслями и сердцем. Каждый раз, когда Робин вспоминал его, по коже пробегали мурашки — холодные, как прикосновение дождя, и одновременно тёплые, почти утешительные. Свечение на руке медленно затухало, будто нехотя, словно не желая отпускать его, по мере того как они с Мадам Гвинет удалялись от двери зала собраний. — Может… это была волчица? — думал Робин, глядя в пол. — А вдруг… мама Эйшлин? От этой мысли в груди что-то болезненно сжалось. Нет. Голос был другим. Слишком близким. Слишком личным. Он обязан был узнать правду. Но не сейчас. Путь к главному залу показался бесконечным. Коридоры тянулись, словно намеренно удлиняя расстояние между ним и отцом. Робин следовал за Мадам Гвинет молча, стараясь не выдать волнения. Когда они остановились у массивной деревянной двери, охранники безмолвно расступились. — Вот мы и пришли. Ваш отец ждёт, — тихо сказала старуха. — Спасибо большое, мадам Гвинет, — ответив Робин. Старуха слегка поклонилась, её руки едва заметно дрожали от возраста. Не говоря ни слова, она развернулась и медленно удалилась по коридору, её шаги вскоре растворились в тишине замка. Робин остался один перед высокой деревянной дверью. Он глубоко вдохнул, будто собирался нырнуть в холодную воду, и, набравшись смелости, осторожно открыл дверь. Главный зал встретил его теплом камина. Огонь лениво потрескивал, отбрасывая живые тени на стены. В центре зала стоял длинный стол, за которым сидел его отец — король Билл. Рядом ожидала служанка с тележкой. — Робин! — с искренней радостью отозвался король, обернувшись. — Заходи, ужин уже подан. Робин вошёл и тихо прикрыл дверь. Сев напротив отца, он почувствовал, как усталость, накопленная за день, тяжёлым грузом легла на плечи. Служанка поставила перед ним тарелку с бараним супом. Пар медленно поднимался вверх, растворяясь в прохладном воздухе зала. — Усердный труд — тоже молитва, — произнёс Билл, разрезая мясо. — Тогда я сегодня помолился на всю жизнь вперёд, — попытался пошутить Робин. Король тепло усмехнулся. Некоторое время они ели молча. Только звон столовых приборов и треск камина нарушали тишину. Робин ел медленно, стараясь не показывать усталости. Он чувствовал на себе взгляд отца — внимательный, оценивающий, но не суровый. — Кромвелл сегодня снова гонял тебя? — спросил Билл, не поднимая глаз от тарелки. — Да, отец, — кивнул Робин. — Фехтование, стрельба… верховая езда. Потом снова спарринг. — И как ты держался? — Старался, — честно ответил мальчик. — Иногда… не очень получалось. Билл поднял взгляд и внимательно посмотрел на сына. Его лицо смягчилось. — Сила приходит не сразу, Робин. Главное — не сломаться. Робин кивнул, но в груди у него всё сильнее нарастало волнение. Он мешал ложкой суп, наблюдая, как по поверхности расходятся маленькие круги. Слова, которые он собирался сказать, путались в голове. Он тщательно подбирал их, но страх сжимал горло. Король заметил это. — Ты сегодня какой-то задумчивый, — спокойно сказал Билл. — С тобой всё в порядке? Робин вздрогнул. Он опустил взгляд на тарелку, сделал короткий вдох. — Пап… — голос дрогнул, и он замолчал, собираясь с духом. — Я… давно хотел тебя кое о чём спросить. Билл отложил нож и вилку. — Говори, сын мой. Я слушаю. Наступила пауза. Огонь в камине треснул громче обычного. Робин чувствовал, как ладони вспотели, а сердце забилось чаще. — Почему ты считаешь, — наконец вымолвил он, — что именно волки… убили мою маму? Король не ответил сразу. Он медленно сделал глоток вина, затем поставил кружку на стол. Его взгляд стал холоднее, тяжелее. — Робин, — сказал он ровно, — давай не будем поднимать эту тему за ужином. — Я хочу знать, отец. Билл нахмурился и посмотрел прямо на сына. — Откуда у тебя такие вопросы? — спросил он тихо. — Ты… защищаешь волков? — Нет… — Робин замешкался, затем решился. — Мне сказала Сноволчица, ее убили люди. Король резко ударил ладонью по столу. — Довольно! Посуда задребезжала, суп Робина слегка пролился на белую скатерть. Мальчик вздрогнул, но не отвёл взгляд. — Не позволяй ведьмам морочить тебе голову, — жёстко продолжил Билл. — Они угрожают нашему народу, лишают нас продовольствия. — Они защищают свой дом, — тихо, но твёрдо сказал Робин. — Их дом? — король поднялся. — Лес принадлежит короне! Нам нужны ресурсы для войны! — Я не хочу войны, отец… Эти слова прозвучали почти шёпотом, но ударили сильнее крика. — Твой долг — быть королем, когда меня не станет — холодно сказал Билл. — И больше никаких прогулок в лес. Это приказ. Робин опустил голову. — Ясно… отец. — Ступай в свою комнату. Ужин окончен. Робин резко встал и вышел. В коридоре его встретила служанка и охрана. Женщина вздрогнула, увидев выражение лица принца, но ничего не сказала. Служанка вошла в зал и осторожно подошла к королю. — Ваше величество… всё ли в порядке? — обеспокоенно спросила она. Билл не ответил сразу. Он смотрел в пустоту, затем кивнул. — Всё хорошо, Ава, — тихо сказал он. Билл в отличии от прошлых правителей, на равных относиться к своим поданным, от этого во круге замка и во всем королевстве уважали его, и за его доброты и храбрости. — Позови ко мне генерала Кромвела. Я хочу с ним поговорить. Служанка молча кивнула и тихо покинула зал. Когда дверь зала закрылась, огонь в камине продолжал трещать, словно заглушая ту боль, что король не позволял себе показать.

***

Зайдя в свою комнату, Робин со злостью захлопнул дверь. Глухой удар эхом прокатился по стенам — и в ту же секунду в углу раздался испуганный писк. Сокол в клетке встрепенулся, расправил крылья и недовольно защебетал, словно возмущённый столь резким вторжением в его сон. — Прости… прости меня, Мерлин… — выдохнул Робин. Он тяжело дышал, грудь вздымалась, будто после бега. Мальчик опёрся ладонью о дверь, стараясь унять дрожь и вернуть дыхание к спокойному ритму. Комната была небольшой, но уютной. В углу, у окна, стояла простая деревянная кровать. Напротив — шкаф, аккуратно вырезанный, без излишеств. Слева — письменный стол, уставленный книгами и свитками, рядом — два шкафа с полками, плотно забитыми томами, и небольшой сундук, хранивший детские тайны и сокровища. Робин подошёл к клетке и тихо коснулся её прутьев. — Я поговорил с отцом… — произнёс он глухо. — Мне не удалось его убедить. Мерлин тихо пискнул, наклонив голову, словно пытаясь понять и утешить хозяина. — Но я не сдамся, — твёрдо сказал Робин, сжав кулак. — Я сделаю всё возможное, чтобы защитить стаю. Он подошёл к окну. За стеклом погода окончательно испортилась. Дождь усилился, превращаясь в сплошную стену воды. Капли стекали по стеклу, переплетаясь, словно змеи, оставляя причудливые, живые узоры. Робин смотрел вдаль — туда, где за городом темнел лес. Улицы Лондона были пусты. Жители, вернувшись после долгого трудового дня, скрылись в домах, задувая свечи и отдаваясь глубокому сну. Один за другим гасли огоньки в окнах, и город медленно погружался в ночную тишину. Животные Лондона прятались в своих укрытиях. Тем, кому не повезло, приходилось спать на мокрой земле — под навесами или под столами закрытых рынков. Ночная стража патрулировала улицы, укрытая плащами с капюшонами. Они гордо несли алебарды, не страшась ни дождя, ни холода. Даже в суровую зиму они с честью охраняли порядок столицы, защищая сон жителей и сон своего короля. Их вера в закон и порядок была столь же крепка, как вера в Слово Божье. Лишь часовые у городских ворот были пленены крепким сном, но и во сне их руки сжимали оружие. Глубокий храп заглушал шум дождя. За воротами города простирались домены — земли, где крестьяне с утра до ночи выращивали богатый урожай для своего феодала, кормя столицу и короля. Аккуратно сложенные деревья, срубленные лесорубами, лежали на полях, ожидая своего часа — чтобы стать частью великой машины войны: оружием, осадными машинами, морскими судами. Лес стоял молчаливой стеной. Его кроны скрывали тайны от посторонних глаз. Вода стекала с листьев на землю, а обитатели нор прижимали к себе детёнышей, закрывая их телами от холода. В гнёздах, куда дождь постучался, словно незваный гость, самцы расправляли крылья, укрывая свои семьи, терпеливо дожидаясь благословенного утреннего света. Эйшлин сидела на деревянной арке, у самой кромки леса. Её усталое лицо было спокойным, но в глазах таилась тоска. Волосы, промокшие от непрерывного дождя, свисали вниз, как тёмные сосульки, но её это не тревожило. Она привыкла к испытаниям природы. Она была Сноволчицей — и ничто земное не могло сломить её. Она смотрела на город, ожидая. Ожидая своего нового друга. Своего принца. Прошло две недели с их знакомства. Каждый день Эйшлин ждала его с волнением и надеждой. После исчезновения матери — той, что приняла облик волка, — она осталась одна. Лишь спящая фигура матери и стая наполняли пустоту. Когда последний огонёк свечи в окнах Лондона погас, Эйшлин вздрогнула. Тяжесть воды в волосах стала невыносимой. Она резко встряхнула головой, разбрызгивая капли, и, опустившись на четвереньки, помчалась к логову. Слеза ожидания подступила к глазам, но она с силой сдержала её. Она не должна быть слабой. Она — Сноволчица. Смелая. Буйная. Дитя леса. Она выдержит это чувство. Она знала — Робин обязательно придёт. Войдя в пещеру, она тут же оказалась окружена стаей. Волки радостно подбежали к ней, облизывая руки и лицо, виляя хвостами, выражая любовь так, как умеют только они. — Мои друзья… я вас тоже очень люблю, — с улыбкой произнесла Эйшлин, обнимая их, гладя тёплые головы. Грусть на мгновение отступила. — А теперь… бегом спать, — мягко скомандовала она. Волки послушно легли. Некоторые прижались друг к другу, укладывая головы на спины собратьев. Другие, полные нерастраченной энергии, пытались играть, тихо кусая уши, но строгий взгляд Эйшлин быстро навёл порядок. Рисунки на стенах пещеры светились золотистым светом, наполняя убежище теплом и покоем. Сон медленно опускался на стаю. Эйшлин подошла к матери. Та сидела, словно королева, на каменном троне в центре пещеры. Её дыхание было ровным, грудь спокойно поднималась и опускалась. Лицо отражало безмятежность. Эйшлин села к ней на колени и осторожно положила ладонь на щёку матери. — Я найду тебя, мама… где бы ты ни была, — прошептала она. — Я жду тебя. Слеза сорвалась и капнула на платье женщины. Эйшлин свернулась калачиком, в позе эмбриона, прижавшись ближе к её телу. Она взяла большую руку матери и накрыла ею себя, словно одеялом — будто мама обнимает её. Пальцы Эйшлин слегка шевельнулись. Из них потянулись тонкие паутинки жёлтого света. Рисунки на стенах медленно затухали, погружая пещеру в темноту. Единственным звуком осталось тихое всхлипывание. Слёзы стекали по щекам Эйшлин, как чистые кристаллы, унося её в сон. И только там, во сне, она снова могла увидеть улыбку своей матери. Робин не стал зажигать свечу. Комната утонула в полумраке, и лишь отблески молний за окном на мгновения вырывали из темноты очертания стен. Он сел на край кровати, всё ещё в парадном одежде. Ткань липла к телу, будто напоминая о прожитом дне, о словах отца, о запрете, о долге, что теперь тяжёлым грузом лег на плечи. Он медленно выдохнул. Рука, где когда-то остались следы укуса, почти перестала светиться. Лишь слабое тепло, едва уловимое, будто тлеющий уголёк, напоминало — что-то было. И не ушло до конца. Робин лёг, не снимая одежде, повернувшись лицом к стене. Пальцы сжались сами собой, словно удерживая невидимую нить. Сердце билось ровно, но глубоко внутри возникло чувство… не тревоги — ожидания. Он закрыл глаза. В этот же миг дыхание Эйшлин стало медленным и тихим. Лес принял её сон осторожно, как принимает зверя, ищущего укрытие от бури. Золотой свет рисунков почти погас, оставив лишь тёплое послесвечение, похожее на память о костре. Рука матери всё ещё лежала на ней — тяжёлая, спокойная, настоящая. Но под этим покоем скользнула тень. Где-то далеко, за камнем и железом, в месте, куда не доходил ни лесной запах, ни тепло земли, что-то услышало. Не шаг. Не голос. Решимость. Клетка не издавала звуков. Она стояла неподвижно, укрытая тьмой, как рана, зашитая грубо и наспех. Но металл дрогнул — едва заметно, словно от чужого дыхания. По прутьям пробежал тусклый отблеск, не свет и не тьма, а нечто промежуточное, как шёпот между словами. — Дитя… — не прозвучало, а вспомнилось. Робин во сне нахмурился. Его пальцы дёрнулись, будто отвечая на зов, которого разум ещё не знал. Эйшлин тихо всхлипнула, прижимаясь ближе к матери, словно от холода, пришедшего не извне. Капля воды упала на камень. Где-то далеко судьба сделала шаг. И клетка — не как предмет, а как узел — замерла в ожидании. Она знала: встреча не сегодня. Но путь уже начался.

***

Огонь в камине потрескивал, разбрасывая искры, но тепло не доходило до сердца короля. Билл сидел неподвижно, глядя в пустоту, будто стол, тарелки и зал исчезли, оставив его наедине с мыслями, от которых невозможно было укрыться. Слова Робина не утихали. Они не звучали вслух — они оседали в голове, повторяясь снова и снова, меняя интонацию, впиваясь глубже с каждым разом. «Сноволчица сказала… маму убили люди…» Билл медленно сжал руку в кулак. Суставы побелели. Он закрыл глаза. И память — как всегда — не пощадила. Аделаида смеялась. Её смех был тихим, не звонким, но в нём было больше жизни, чем в любом зале, полном людей. Она стояла в саду, среди цветущих кустов, солнечный свет путался в её каштановых волосах, а на губах играла та самая улыбка — тёплая, искренняя, предназначенная только ему. Он помнил их первую встречу. Не при дворе, не на пышном приёме — а случайно, почти неловко. Она уронила книгу, он поднял. Их пальцы соприкоснулись — и в тот миг Билл, ещё не король, понял: эта женщина станет его судьбой. Он помнил, как они гуляли вдоль реки, как она любила слушать истории, не о войнах и победах, а о людях. Как умела видеть добро даже там, где он сам видел лишь необходимость и долг. Аделаида не спорила — она вопросами заставляла сомневаться, и именно этим была сильнее любого советника. Она любила лес. Говорила, что там дышится легче. Что деревья умеют хранить тайны, а ветер — лечить раны. Если бы я знал… — мысль оборвалась. Память сменилась. Ночь. Факелы. Дождь, пропитывающий плащи насквозь. Он шёл впереди отряда, не как король — как муж, обезумевший от страха. Солдаты прочёсывали лес, выкрикивали её имя, следы терялись в грязи, запах крови смешивался с запахом мокрой земли. Они нашли следы. Следы борьбы. Клочья ткани. Но не её. Лес молчал. И тогда… тогда кто-то сказал слово «волки». Слишком легко. Слишком удобно. С тех пор это слово стало якорем. Объяснением. Врагом, которому можно было объявить войну, чтобы не смотреть в лицо собственной вине, собственной беспомощности. Билл резко вдохнул и открыл глаза. Реальность вернулась вместе со звуком шагов. Дверь зала медленно открылась, и в помещение вошёл Оливер Кромвел. Его фигура была чёткой, собранной, как всегда — прямая спина, холодный взгляд, руки за спиной, его черный плащь на половину закрывало его доспехи, его тело больше походило на тень, нежели на отчетливую фигуру человека. Он остановился в нескольких шагах и отдал честь. — Вы звали меня, Ваше Величество. Билл не ответил сразу. Он провёл рукой по лицу, словно стирая остатки прошлого, и лишь затем поднял взгляд на генерала. — Да, Оливер. — Голос был спокойным, но в нём чувствовалась усталость. — Присядь. Слова прозвучали буднично, но в их глубине чувствовалась тревожная нота, не свойственная королю, привыкшему держать лицо даже перед самыми мрачными вестями. Он поднял взгляд на генерала — холодный, испытующий. — Как проходят тренировки моего сына? Кромвел не дрогнул. Он знал этот взгляд: взгляд человека, который ищет не похвалы, а правду. — С успехом, Ваша Светлость. — отчётливо ответил он. — Ваш сын проделывает большие успехи в искусстве боя. Выносливость возросла, реакции стали быстрее. Однако… — короткая пауза, — ему ещё есть что оттачивать, чтобы из него получился идеальный воин. Билл некоторое время молчал. Его пальцы медленно водили по краю стола, словно он нащупывал не дерево, а мысль. — Ты много времени проводишь с моим сыном, Оливер. — произнёс он наконец, будто между прочим. — Порой больше, чем я сам. Кромвел слегка склонил голову, принимая сказанное как должное. — Это моя обязанность, сир. — ответил он ровно. — Я учу его держать клинок, но не учу думать вместо вас. Билл поднял взгляд. Этот ответ был слишком точным. — Он меняется. — продолжил король. — Становится… задумчивым. Задаёт вопросы, которых раньше не задавал. Кромвел позволил себе едва заметную, почти уважительную улыбку. — Это естественно. — сказал он. — Ваш сын взрослеет. Впервые сталкивается с болью, усталостью, поражением. Такие вещи всегда рождают вопросы. Он сделал короткую паузу и добавил, уже мягче: — Особенно у тех, кто не рождён жестоким. Эти слова ударили точно в цель. Билл почувствовал это — и понял, что Кромвел знает, куда бить. — Ты считаешь его слабым? — холодно спросил король. — Я считаю его живым. — спокойно ответил генерал. — А живых сложнее сломать, чем кажется. Тишина повисла между ними. Билл медленно кивнул. Не с гордостью — с тяжёлым принятием. — Воин… — тихо повторил он, словно пробуя слово на вкус. Он постучал пальцами по столу, ритм был ровным, но напряжённым. — А ты в курсе, Оливер… — голос стал тише, — что Робин был за пределами города? Генерал ни на миг не выдал удивления. Его лицо осталось каменным. — Правда? — спокойно отозвался он. — Нет, Ваша Светлость. Мне об этом неизвестно. Билл прищурился, изучая его так же внимательно, как когда-то изучал врагов перед битвой. — С меня новый указ. — продолжил он. — Удвоить охрану подземных коридоров замка. И чтобы за Робином был наложен глаз. Я не хочу, чтобы он натворил ещё больше хлопот. — Вы думаете… — осторожно начал Оливер, — что мальчик мог выйти из города через подземные туннели? Он никак не мог узнать о них. Билл качнул головой, но не отрицательно — задумчиво. — Зная своего сына, он мог. — твёрдо сказал он. — Любопытство у него сильнее страха. Поэтому я хочу, чтобы охрана была удвоена. И чтобы никто, в случае опасности, не использовал тайные входы без моего приказа. — Будет исполнено, сир. — без колебаний ответил Кромвел. Билл сделал паузу, словно подбирая слова. — Еще усиль охоту. — наконец сказал он. — Я не хочу, чтобы лес продолжал шептать моему сыну то, что ему не следует слышать. Кромвел кивнул, но в его глазах мелькнула тень — не сомнения, а интереса. Билл откинулся на спинку стула и некоторое время молчал, затем произнёс: — Я доверяю тебе, Оливер. Как старому другу. На тебя возложена вся ответственность: обучить мальчика всем навыкам рыцаря и гарантировать его безопасность. Генерал склонил голову. — Всё будет сделано, сир. — уверенно сказал он. — Я обещал вам, что с моей подготовкой вы не узнаете в своём сыне того прежнего мальчика. — Очень на это надеюсь. — Билл снова постучал пальцами по столу, затем сменил тему, но голос его стал жёстче, деловым. — Какие новости с Шотландией? — Войска продолжают штурм. — ответил Оливер. — Однако людям необходимо больше боевых припасов и продовольствия, чтобы атаковать столицу и отбить атаки. — Когда уплывают корабли? — Завтра на рассвете. — Прекрасно. — одобрительно кивнул король. Он взял кружку, сделал небольшой глоток, но вино не принесло облегчения. Мысли всё равно возвращались — к сыну, к лесу, к словам, которые нельзя было забыть. — Можете идти, Оливер. — наконец сказал он. Генерал поклонился и направился к выходу, его плащь медленно поглотил исчезающии силует генерала. Когда дверь зала закрылась, Билл остался один. Огонь в камине взметнулся чуть выше, словно на миг ожив, и в его отблеске король увидел не пламя — а тень прошлого, которое так и не отпустило его сердце. Где-то далеко, за стенами замка, лес слушал. И память — всё ещё не отпускала. Коридор встретил Оливера прохладой. Камень под сапогами был влажным от сырости — замок дышал ночью, как старый зверь, затаившийся перед прыжком. Оливер шёл не спеша. Так ходят люди, которым не нужно торопиться, потому что время работает на них. Король начинает сомневаться, — отметил он. А сомнение — первый признак слабости. Он провёл рукой по перчатке, будто стирая с неё невидимую пыль. Мальчик оказался ближе, чем я рассчитывал. Он чувствует её. Улыбки не было — лишь едва заметное напряжение в уголке губ. Оливер свернул в старое крыло замка, туда, где факелы горели реже, а стены были покрыты следами времени и забвения. Сюда не водили гостей. Здесь не гуляли слуги. Здесь хранили то, о чём не говорили. Он остановился. Перед ним была дверь. Неприметная. Старая. Такая, мимо которой проходят десятки раз, не поднимая глаз. Оливер не стал открывать её. Он просто стоял. И этого было достаточно. Из-за двери не доносилось ни звука. Но он знал, что она чувствует его присутствие. Ты всё ещё жива, — подумал он без злобы. И всё ещё сильна. В памяти всплыло прошлое — не как картинка, а как ощущение: лес, пропитанный туманом; глаза, светящиеся в темноте; рычание, в котором было больше боли, чем ярости. Ты слишком долго жила в легендах, — холодно подумал он. Пора напомнить людям, что страх можно запереть… и показать. Ту, что всё ещё бегает по лесу, не подозревая, что для неё уже возводят помост. Что её судьбу уже обсуждают за закрытыми дверями. Город любит зрелища, — холодно подумал он. Страх — лучший учитель порядка. Он чуть наклонил голову, словно в немом приветствии двери. Потерпи ещё немного. Твоя роль в этой истории не окончена. Развернувшись, Оливер пошёл прочь, его шаги растворялись в глубине коридора. Мальчик придёт. Он уже слышит шёпот. А когда услышит ясно — будет поздно. Факелы дрогнули от сквозняка. Тень Оливера скользнула по стене и исчезла.        Корона любит тех, кто умеет ждать. А за дверью — в темноте, в тишине, что-то дышало, и погружено в отчаяние.