Ты ещё побежишь!

            Попов проспал. Сон был таким крепким, что даже два будильника не смогли его поднять и расшевелить. И когда уже пятый по счету раз противная трель от телефона и обычных часов на комоде пыталась хоть как-то разбудить спящего, Арсений опомнился. Он опаздывал как минимум на час!       — Блять! Долбанная бессонница! — ругался он, бегая по квартире, в спешке собираясь на работу. Намотав кругов десять от комнаты до кухни и наконец-то найдя ключи, он выбежал из квартиры. «Я так скоро сдохну, вторые сутки без нормального завтрака!» — он зашёл в лифт, вдавив кнопку с цифрой «1» в панель. Кабина двинулась вниз. Арсений взглянул в зеркало, и увидев на своей голове нечто, похожее на воронье гнездо, попытался пригладить растрепанные волосы. Сегодня день уж точно начался не совсем удачно. А что ожидать дальше?       Утренний час-пик уже заканчивался, поэтому в автобусе народу было не так много. Приложив проездной к валидатору, молодой человек сел на одно из свободных мест. За окном проносились уже выученные наизусть виды на ларьки, дома. Даже вывески уже стали мозолить глаза. «Аренда помещений», «Единая Россия» были неизменны уже несколько лет подряд.       Он вспоминал, как несколько лет назад ещё с интересом смотрел в окно по пути на учёбу, и как частенько просыпал свою остановку, после чего бегом бежал до универа, проклиная обучение в меде и тех, кто придумал обучение с восьми часов утра…       Голос из динамика назвал нужную остановку, и размышления о прошлом пришлось прервать. Он поспешил покинуть салон транспорта. Майское солнце сегодня приятно ласкало лицо, а лёгкий ветерок обеспечивал прохладу. Хотелось бросить всё и уехать куда-нибудь за город. А может и дальше — в Рязань, к примеру.       В холле первого этажа все было в движении. Арсений, быстро отметившись, хотел уже бежать в своё отделение, как чья-то рука неприятно сжала его плечо. Он обернулся и нос к носу столкнулся с Сидорчуком. На лице заведующего играла издевательская улыбка.       — Ну что же вы, доктор, пациента не лечите?       — С чего вы это взяли?       — А вот доложили мне, что сегодня у него состояние ухудшилось, температура поднялась, давление скачет. А ему двадцати нет. Непорядок. — Он явно издевался. Арсений, услышав эти слова, крутанулся на пятках и поспешил в отделение, к Антону. Что-то подсказывало, что не всё так просто.       После ночной капельницы рука в локтевом сгибе побаливала, а на том месте, где стоял катетер, образовался пурпурный синяк. Антон лежал на кровати, подняв руку, и смотрел на образовавшийся кровоподтек. Недавно вновь приходили обрабатывать шрамы и замерять температуру и давление. Медсестра — уже другая — скурпулёзно корпела над журналом осмотра, в каждую строчку и столбец записывая показатели с градусника и тонометра. Давление оказалось повышенным, равно как и температура — 37.4 не соответствовало норме. Когда все поля были заполнены, девушка сказала, что позвонит лечащему врачу. Температура превышала норму, а значит организм пытался восстанавливать повреждения — хороший знак. Но тот факт, что повысилось давление и держалось почти всю ночь, говорил о том, что не все гладко. Но Антон думал о скорой встрече с мамой, о том, как сможет ей всё рассказать.       Через некоторое время в палату вошёл Арсений. Брюнет выглядел запыхавшимся, но приветливо кивнул и, подойдя совсем близко, проговорил:       — Ну, как жизнь молодая? Как нога? — Он присел на край койки. Антон коротко улыбнулся и ответил:       — Да более менее. Только медсестра, которая с утра всё проверяла, сказала, что что-то не так со мной, и что она доложит лечащему врачу.       — Неужели? А что не так? — медик строил из себя дурачка.       — Температуру намерила и давление повышенное. Но чувствую я себя сейчас нормально.       — Сейчас и проверим.       Ординатор сходил за тонометром и градусником. Быстро накачав грушу, он стал ждать значений. На экране высветилось «130/86» — в пределах нормы. На термометре, конечно, отметка была 37.2, но в случае с Шастуном это было допустимо, тем более во время лечения. Попов понял, к чему было гаденькое появление Сидорчука. Он непременно будет добиваться, чтобы молодого человека лишили возможности вылечить его подопечного…       — Антон, а ночью у тебя как были дела? Что-то было?       — Заснуть не мог, голова болела и ногу стреляло. Мне медсестра капельницу поставила, — он показал оставшийся синяк, — и всё. Я потом вырубился.       Парень не понял, что произошло, только Арсений подорвался из палаты, как укушенный. Любопытство овладело Шастом, и кое-как приподнявшись, он нащупал рукой костыли. Неуклюже встав, он допрыгал до двери и приоткрыл её, оставив маленькую щелку. И тут же до его ушей донеслась ругань. Попов яростно бил кулаком по стойке, требуя медсестру, что ставила ночью Антону капельницу, назвать препарат, который был введён. В итоге девушка сдалась, и чуть не плача выкрикнула:       — Гарбапентин я ему ввела! Мне Сидорчук сказал, что поможет! — Дальше Антон смотреть и слушать не стал, послушно вернувшись в кровать. Достав телефон, он зашел в поисковик, забив в строке услышанное слово. Первая ссылка — ответ на вопрос. Парень про себя прочел: «гарбапентин — неопиоидный анальгетик послеоперационного обезболивания. После введения могут наблюдаться такие побочные эффекты, как сонливость, головокружение…»       Арсений вернулся в палату. У него не осталось ни малейших сомнений в том, что Сидорчук зашёл слишком далеко. Скряга точно не знал, что по результатам исследований крови его пациенту нежелательно внутривенное введение послеоперационных анальгетиков — есть предрасположенность к аллергическим реакциям. Благо, парню ввели разбавленный в физрастворе препарат, который не вызвал сильной аллергии. Температура и давление, реально зафиксированное медсестрой на утреннем обходе, стали лишь доказательством.       Ординатор сел на тумбочку, скрестив руки на груди, и сказал:       — Пора завязывать с этой катавасией. Как только ты чувствуешь, что больно, страшно, некрасиво и так далее — звони мне.       Он протянул сложенную бумажку. Шастун, немного удивившись, робко спросил:       — А если ночь? Ты же спать должен, а я разбужу.       — Насрать. Буди, и я по первому же звонку приеду в больницу. Тебе ввели препарат, с которого у тебя началась небольшая аллергия. Единственное, за что можно сказать «спасибо», это то, что Настя разбавила его физраствором.             Попов замолк. Антон, слушая это, не смог не удивиться ещё раз. Врачу на телефон пришло уведомление. Он достал аппарат из кармана халата, взглянул на экран, и Антон явно увидел растерянность в его глазах.       — Ты извини, но мне нужно отойти на некоторое время. — Он направился к двери. Шастун понимающе кивнул. Тем более, к нему тоже должна была скоро приехать мама.       Врач почти бегом направлялся к ординаторской. С минуту назад пришло сообщение от Матвиенко: «Арс, можешь подойти в ординаторскую?» — Его друг нечасто отправлял смс, это было не по его части. А уж просьба о помощи тем более показалась Арсению странной. Нужно было разобраться с этим.       Шастун уже третий раз подряд поднимался с кровати и медленно ковылял по палате от стены до стены — из-за неудобного положения начинала болеть шея и спина. И вот в очередной раз он подтянул к себе костыль, чтобы встать, и в тот же момент дверь приоткрылась, и в проеме возникла знакомая, родная фигура.       — Мама!       Антон был рад, как маленький ребёнок! Сердце забилось чаще.       Женщина радостно бросилась к сыну, зажав его в крепкие объятия:       — Какой же ты засранец, Антошка!.. Я места себе не находила! — Она с обсуждением посмотрела на притихшего, но до невозможности счастливого парня.       — Ну мам, но я же живой, стою перед тобой!       — И слава Богу!       Она помогла сыну сесть на кровать, и ахнула, увидя гипсовую лангету. — Батюшки мои, Тоша… Ну как так получилось-то? Сломал что-ли?       — Ма, не переживай сильно, просто выбил колено. Но мне уже всё вставили, всё в порядке. Ещё немного поваляюсь здесь, а потом меня выпишут и снова возьмусь за тренировки и учёбу.       Он врал матери уже второй раз, внутри голос совести вопил: «перестань обманывать её, скажи правду!». Родительница всплеснула руками и, подняв сумку на тумбочку, сказала:       — Я же тебе гостинцы и вещи привезла, мальчик мой! Смотри: твои любимые карамельки, леденцы, шоколадные даже взяла! И печенье прихватила, ты же любишь!       На кровати уже появилась кучка сладостей, печенья. Парень с любовью смотрел на маму, переводя взгляд с неё на привезенные гостинцы.       — Мам, а меня не разорвет от такого обилия сладкого?       — Так ты же не в один присест всё схомячишь, а?       — Ну, я-то могу, ты меня знаешь. — Антон засмеялся, уворачиваясь от шуточного подзатыльника.       — А я тебе рассказывала, что у нас происходит? Нет?       Шаст мотнул головой. Женщина встрепенулась и начала рассказывать.       — У нас дома начали ремонтировать. Всю облицовку ободрали, подъезды стоят хуже, чем в девяностые, но обещают, что к осени будет красота.       Женщина замолчала, взглянув на сына. Антон немигая смотрел перед собой. Складывалось впечатление, что он просто завис, застыл, как изваяние скульптора.       — Тоша, ты чего? Плохо?       Женщина засуетилась и уже порывалась встать с кровати, но Антон вовремя опомнился и поспешил успокоить трепетного родителя:       — Мамуль, всё хорошо, не переживай. Просто вспомнил, как наш двор выглядел в девяностых, когда я ещё мелкий был.       Серые стены дома были молчаливыми свидетелями детства Шастуна и его компании. Чего они только не вытворяли, своей целью избирая именно дом! Эти стены помнили и камушки, и мячи, и даже спины — тогда проблемы решались, как говорится, «двор на двор», и частенько самые хлипкие из компаний прилетали лопатками в стену. А позже, когда Антон уже пошёл в школу, ЖКХ решили сделать ремонт, поэтому облицовали дома в их микрорайоне непонятной плиткой. Стало как-то немного скучнее — уже не было тех изрисованных углем кирпичиков первого этажа, нацарапанных «лох» «Илья дурак» и классического «Машка + Витька = любовь».       Каким же будет дом теперь? Что задумали на этот раз в жилищнике и чем это закончится? А главное — когда?       — Мам, а как там бабушка?       — Ох, сын, она как узнала, что ты в больницу попал, так чуть к тебе пешком не отправилась. Упёрлась, говорила, что надерёт тебе задницу, что не уберег себя.       — Да конечно, прям так и сказала? — Антон приулыбнулся, от чего стал чем-то похож на довольного масленичного кота.       Мать потрепала его по макушке и, пододвинувшись ближе, прижала к себе. Шаст был совсем не против, наоборот, ждал этого момента, когда сможет почувствовать себя в полной безопасности под маминой опекой. Он тоже подался немного вперёд, положив голову ей на плечо.       — Антош, почему ты у меня такой неуклюжий, а? — Произнесла женщина с тяжелым вздохом, отпускай сына.       — Не знаю, ма, честно. Может, в отца?       — Может, может.       При упоминании об отце взгляд её потускнел. Матери тяжело было расставаться с отцом. Антон прекрасно видел, как ей было тяжело. Он помнил каждую слезинку, которые мама вытирала втайне от всех, думая, что никто не узнает. Но Шаст всё видел и до сих пор помнил.       — Антон, а ты не хочешь в Москве остаться и выучиться? Поступишь здесь в вуз, получишь достойное высшее образование, а?       — Ну мам, зачем? Я подлечусь, вернусь домой и восстановлюсь в нашем, Воронежском универе.       — Но столица всё-таки. Престиж.       — Мам, давай не будем об этом? Я, конечно, подумаю, может и решусь А сейчас я просто хочу отдохнуть от всего подобного.       Он снова врал. И было настолько самому противно, что это уже получается так правдоподобно, что сам бы поверил. Антон корил себя за подобную ложь себе и маме, но поделать ничего не мог.       — Ох и упрямец ты, сына. Как осёл, ей богу! — Она усмехнулась, шуточно всплеснув руками.       Ещё с час Антон вместе с мамой вспоминал детство, дачу, свои похождения и детские проделки. Он даже несколько раз, чтобы доказать, что идет на поправку, вставал на костыли и ковылял по палате. И каждый раз мать возмущенно прикрикивала, приказывая вернуться и лежать.       Потом пришла медсестра и сообщила, что навещающим пора бы и честь знать — время посещения заканчивалось. Шаст расстроился, и провожая родного человека к двери палаты, попросил:       — Мам, ты только ещё приходи, пожалуйста. А то мне тут жуть как не нравится! — Он наклонился вниз и почувствовал на своих щеках мягкие ладони матери, и потом теплые губы коснулись его лба. Нежно и ласково, как умеют только мамы, она поцеловала его и пошла на выход. Антон, проводив её взглядом, закрыл дверь и вернулся в кровать. Ногу стреляло и долбило не по-детски, и когда стало совсем невыносимо, парень взял с тумбочки телефон и набрал номер Арсения.

***

      Когда врач вошёл в ординаторскую, Матвиенко лежал на диванчике, закрыв голову журналом выписки. Услышав шаги, он спросил:       — Арс, ты? — Голос его показался Попову каким-то странным, слабым.       — Я. Чего случилось?       — Сможешь ввести мне кормагнезин? — Матвиенко убрал журнал с головы.       — Серый, это ведь не шутки. Ты когда последний раз высыпался?       — Ну Арс, только не начинай, и так херово.       — Какое давление? Ты ведь мерил?       — Нет. Думал, само пройдёт. А потом руки трястись начали.       — Дурачина! — Попов подошёл к шкафу и достал оттуда тонометр. Вернувшись к товарищу, он помог ему снять халат и натянул манжету тому на руку. Быстро накачав её, он замер. На экране быстро выскочило давление Матвиенко: «197/102; 80».       — Серый, тебе выспаться нужно. Сейчас введу, конечно, понижающее. Только толку от него не будет, если ты опять пойдёшь скакать по больнице.       — Ладно. Надоел… — Матвиенко остался лежать на диване. Арсений быстро набрал в шприц взятый из ординаторской аптечки препарат и осторожно ввел иглу в вену на руке. Сергей не дёрнулся, только наблюдал, как в его кровь медленно поступает понижающий давление медикамент. Арсений вынул иглу, быстро заклеил место укола спиртовым пластырем и отошёл за пледом. Серёжа благодарно кивнул, когда на его плечи Арсений накинул плед, опустил жалюзи на окнах и выключил свет.       — Поспи, друг, поможет. А я пока тут посижу, ладно?       — Спасибо, Арс… — Тронутый заботой, медик провалился в сон. Попов удовлетворенно опустился на кресло и углубился в изучение вебинаров по реабилитационному массажу.       Когда уже второе нудное видео с теоретическим материалом подходило к концу, поступил звонок с неизвестного номера. Арсений, уже порядком расслабившийся, словно вынырнул из омута. Тихо покинув ординаторскую, он нажал на кнопку ответа. На другом конце врач услышал знакомый, но всё равно неожиданный голос:       — Арсений, вы. Ты…просил, если что, звонить.       — Да, Антон, что случилось?       — Можно обезбол какой-нибудь? Хоть парацетамол. Или что-нибудь холодное хотя-бы. — Голос его был уже совсем отчаявшимся. Врач с легким волнением проговорил:       — Потерпишь? Я сейчас приду и всё улажу, договорились?       — Окей. Буду ждать — Послышались монотонные гудки. Попов поспешил к своему пациенту, по пути забежав за обезболом. Фармацевт — старая Аглая Сергеевна, кандидат медицинских наук — не только хорошо разбиралась в препаратах. Как только она увидела молодого врача, попросившего ибупрофен, то сразу задала прямой вопрос:       — Чего так за своего малахольного переживаешь? Вон, глаза бегают даже.       — Что, уже и до вас дошло? Быстро у нас распространяется информация! Американские СМИ позавидовали бы.       — Ох, Арсеня… — Фармацевт вздохнула. — Наслышана, что случай тяжелый. Но, спасибо Сотникову, я верю, что ты вывезешь его.       Попов округлившимися глазами смотрел на женщину. Аглая Сергеевна улыбнулась, всучила врачу коробку с препаратом и проговорила:       — Ну, иди уже! Пять копеек свои вытаращил и стоит, как изваяние!       Фармацевт занялась распаковкой лекарств. Арсений, всё ещё пребывая в состоянии легкого шока, поторопился в отделение. «Капец просто. Почему, когда происходит всякая херня, я становлюсь её центром?» — подобные мысли мучали его уже приличное время. Есть уточнить, то практически с первого класса. Но ничего не поделаешь.       Заскочив на этаж, врач пронесся мимо стойки дежурных. Старшая медсестра лишь чертыхнулась:       — Совсем уже двинулся наш Сенька Попов! Того и гляди с ног собьет и не заметит.       Другая девушка согласно кивнула.       — А я вообще слышала, что он самого Сидорчука чуть не избил! Прямо в кабинете главврача. А ещё на Настю накричал, когда она его пациенту ввела не тот препарат.       Ещё одна медсестра поддержала подругу, и перекличка сплетен взяла разгон. Благо, сам обсуждаемый этого всего не слышал.       Шаст уже не знал, куда деваться. Любая поза не приносила желаемого снижения боли хоть на частичку. Он уже хотел встать и идти на костылях к стойке медсестер, но в дверях появился Арсений.       — Ну, Антон, рассказывай, что нового узнал и увидел. А я пока быстро тебя накачаю обезболивающим.       — Звучит угрожающе. Ко мне мама приезжала недавно.       — Да? Это же замечательно! Как-нибудь познакомь меня с ней.       Врач набрал в шприц принесенный препарат, убрал воздух, пустив тонкую струйку вверх, и подошёл к пациенту.       — А зачем тебе знакомится с моей матерью? Ты что, кадришь меня что-ли?       Антон усмехнулся, а врач, воспользовавшись этим, быстро вогнал иглу парню в бедро. Шаст ойкнул, скорее, от неожиданности, чем от боли, и посмотрел на Арсения. Когда дело было выполнено, медик опустился на соседнюю койку.       — Как подействует, скажешь, ладно?       — Да не вопрос. А пока что делать?       — Сиди и отдыхай. — С этими слова брюнет устроился поудобнее, повернувшись на бок лицом к Антону.       — Не, так не интересно. — Шаст сейчас почувствовал себя маленьким мальчишкой, которому от скуки не до кого докопаться. Мозг после встречи с мамой требовал общения!       — Арсений, расскажи что-нибудь о себе, а? Всё равно делать нечего!       Врач, до этого момента просто смотревший на Антона, вздрогнул.       — А что мне рассказывать? Жил преспокойно до одиннадцатого класса, а потом взял и захотел в мед. Черт дернул, отвечаю. — Он шутливо-возмущенно посмотрел на парня. — И поступил. А потом отучился, был лучшим на курсе, и в качестве поощрения определили на бюджет сюда, в ботку.       — И чё, нравится здесь?       — Вообще нет. Точнее, до тебя не нравилось.       — Да ладно отшучиваться. — Арсений заметил, как в глазах Шастуна промелькнуло смущение, поэтому поспешил объяснить своё заявление.       — До твоего появления здесь я крутил вату в шарики, убирал утки и переписывал документы. В общем, занимался совершенно бесполезной работёнкой младшего медицинского персонала. И это несмотря на то, что я был лучшим студентом, раньше всех овладевшим практической частью хирургии! — Последние слова он практически выкрикнул.       — Ну, хоть что-то полезное от меня есть. А что ты любишь?       — Я? Люблю спать, путешествовать по красивым местам… Родителей люблю.       Он перевернулся на спину, подняв взгляд к потолку. Шастун рассматривал утонченные черты его лица. Было в нём что-то графское, обаятельное. Красив был этот врач, и больше ничего. «Но я же не голубой?» — уже в который раз в голове возник этот вопрос. И черт знает, что сподвигло его спросить у расслабившегося врача:       — А отношения были? Ну, типа любовь, морковь, картошка и тому подобное?       — Ты знаешь… Были. Только они не совсем обычные были. Тогда я был глуп, неопытен, да и студент к тому же. — Арсений явно хотел что-то скрыть. Но уже было поздно.       — Да ладно тебе. Ну, бросила и бросила, чего скрывать?       — Как бы тебе так объяснить, чтобы ты не разочаровался? — Он поднялся и сел, поставив ноги на пол. Антон выжидающе смотрел на него. У Попова по спине пробежал неприятный холодок. Он вздохнул и, наконец, сказал:       — Хоть в наших реалиях это прозвучит максимально глупо, но всё же это было. На втором курсе я встречался с однокурсником.       Шаст смотрел на врача в упор, от удивления округлив зеленые глаза.       — Чего, прям с парнем, да? Ну охуеть! — Он лег на спину и вперился в потолок. Врач молча поднялся, нацепил свои потрепанные кроксы и уже хотел толкнуть дверь, чтобы поскорее выйти отсюда. Было не просто неловко — стыдно за такое опрометчивое признание! Но за спиной раздался удивленный голос Антона:       — Эй, Арсений, ты куда? — Парень приподнялся на локтях. — Ты просто решил уйти, даже не попрощавшись до завтра?       — Забудь, пожалуйста, что я сказал про отношения, ладно? — Он неуверенно застыл у двери. Шаст протянул «окей» и кивнул на соседнюю койку:       — А ты тогда вернись сюда и полежи ещё немного. Всё равно ты дежурный сегодня. — Антон, с трудом повернувшись, устроился на кровати так, чтобы было видно голубоглазого. Арсений отпустил ручку и удивлённо спросил:       — А тебе откуда знать, что я сегодня дежурю?       — Медсестры. У них языки быстры на распространение информации. А я просто спросил, кто сегодня в ночь, чтобы если что, знать, к кому обратиться.       Медик устроился на койке, улегшись на бок и снова посмотрев в весёлое, доброе лицо пациента. Но вот у Антона затрезвонил телефон. Парень принял вызов, и Попов заметил, как тот быстро сник. Взгляд потускнел, улыбка исчезла. Он отвечал односложно, без особого энтузиазма:       — Добрый вечер, Павел Алексеевич. Да, нормально. Завтра? Ладно. Нет, почему не рад? Рад. Да, да. Где-то с часу до трёх точно сможете. Да. До свидания, хорошей дороги. — Он отложил телефон на тумбочку, глядя перед собой. Худые плечи опустились, спина скруглилась. И весь он как-то сжался, стал меньше.       Арсений переместился ближе, присев на край койки, и участливо спросил:       — Что тебя так разочаровало? Кто звонил, что ты так расстроился?       — Я не расстроился. Вовсе нет. Всё нормально, честно. — Голос, обычно ровный, сейчас слегка дрожал.       Последний раз он так себя чувствовал после отчисления. А сейчас Шастуну просто позвонил Добровольский. Тренер спросил, когда в больнице время посещения и сказал, что обязательно приедет, тем более что уже в пути из Воронежа в Москву. Казалось бы, нет ничего в этом страшного, да? Он же просто приедет, и всё. Но Шасту было стыдно, страшно и обидно предстать перед ним в таком беспомощном виде. Он боялся, что его просто вычеркнут. Парень даже не заметил, как его врач оказался очень близко, и дотронувшись рукой до его плеча, проговорил:       — Скажи, что я могу сделать, чтобы ты снова улыбнулся? Если хочешь, можешь просто что-нибудь мне рассказать. Что тебя тревожит?       Шастун в упор посмотрел на медика. В синеве его добрых глаз в обрамлении пушистых ресниц он на мгновение увидел своё отражение.       — Не знаю, какой раз я уже говорю это, но… Я боюсь. Снова и снова, сука! — Он зажмурился и потер ладонью лоб, словно пытался смахнуть надоедливые навязчивые мысли. — Когда он приедет сюда, то ему наверняка скажут, что я пожизненно хромой. А хромой баскетболист с травмированным коленом никому нахуй не сдался.       Парень раздосадовано лег, не без труда отвернувшись в противоположную от Арсения сторону. Тот, в свою очередь, не отстал.       — Ты боишься, что останешься хромым, или что твой тренер отвернется от тебя?       — Я боюсь, что от меня все отвернутся. Я соврал матери, что скоро выпишусь отсюда, соврал всем остальным, что травма пустяковая, теперь наврал тренеру, что скоро буду готов приступить к тренировкам. Я столько нагородил…       Раньше всё было проще. Понравилась девчонка — позвал гулять. Кто-то что-то сказал не так — набил ему рожу. Если ты опростоволосился — отпиздили тебя. Пришёл играть — играй и не ной. Ногу сломал? Окей, дотащим до подъезда, а там сам, как хочешь. И от этого «как хочешь» становилось очень жутко — один на один с родителями, которые обязательно поднимут кипиш! Но всё было просто. Не было существенных проблем, ничего не нагнетало, не мешало жить. То было беззаботным детством, когда все проблемы решала мама. Почему же нельзя так сейчас? Просто прийти домой поздно, огрести пиздюлей полотенцем, выслушать лекцию о маньяках-педофилах… Но детство — какая жалость — совсем прошло. И все проблемы разом навалились, грозясь попросту расплющить собой.       Антон понял, что устал держать всё в себе. Время уже двигалось к десяти, а он рассказывал внимательному Арсению и о баскетболе, и о школе, которую закончил; не умолчал об отчислении из универа, о Димке, Илье, ребятах. О родном городе… И о том, что на душе. И сам не заметил, как вернулся к теме страха. Арсений, расслабившись, устроился на соседней кровати и, положив руку под голову, с интересом слушая сбивчивые истории пациента. Он понимал, что если оставит парня одного, тот непременно что-нибудь придумает себе такого, о чём потом пожалеет. Когда на часах стукнула половина одиннадцатого и Шаст, уже сонный, ещё пытался что-то рассказать, Арсений прервал его. Парень успел сказать, что боится. Ему страшно даже подумать о том, что он останется с таким дефектом. И врач, переместившись к нему на койку, сказал:       — Верь, и всё получится. А я буду рядом. Я поставлю тебя на ноги, ты вновь сможешь вернуться в спорт и бегать ещё лучше, прыгать выше!.. Ты только поверь мне, хорошо?..       Антон улегся на спину, положив руку под голову, и ответил:       — Я готов. Я тебе верю. — Он прикрыл глаза. — Спасибо, что именно ты стал моим врачом…

***

      Арсений, уставший и злой, собирался в ординаторской. Ему не сообщили, что произошла пересменка, и его дежурство через день. На часах было почти двенадцать часов ночи, больница спала. Ехать никуда не хотелось. Повесив халат в шкаф, врач присел на стул. В окне мелькали отсветы от фар проезжающих машин. Было лень куда-то идти, садиться в автобус, потом париться в нём…       Ступая мягко, как кот, Попов вошёл в палату к Антону. Он принял решение остаться ночевать в больнице, и в голову не пришло ничего лучше, чем заявиться к своему пациенту. Да, это было слегка глуповато, но на больничных койках спать было куда удобнее, чем на диване в ординаторской, который не позволял вытянуться полностью, а старые пружины вгрызались в ребра.       Скинув кроссовки, брюнет забрался на кровать и, натянув покрывало до подбородка, прошептал:       — Спокойной ночи, Антон.       Ему ничего не снилось, ничего не отвлекало. И на душе было легко и хорошо. И он, кажется, уже догадывался, почему.