Ты ещё побежишь!

***

      Лучи ламп резали глаза хирургов, несколько кропотливых пар рук проводило сложнейшие манипуляции. Народу в операционной Склифа было предостаточно, чтобы обеспечить наиболее безопасный исход данной операции. Естественно врачи были предупреждены, что под их инструментами находится коллега по деятельности, человек, благодаря которому спасли ребёнка… Бесстрашным и самоотверженным характером обладал тот, чья жизнь после зафиксированной фибрилляции желудочков сердца и буквально выхода с того света теперь зависела от профессионализма и скрупулезности окружающих его людей. Герои в масках, перчатках и с усталыми, раздраженными глазами сейчас боролись за жизнь пациента, бросая вызов самой судьбе.       В этом случае было сложно всё. Большая кровопотеря требовала экстренного переливания, травмы являли собой жуткое месиво, которое предстояло собирать по кусочкам. Уфимцев был наиталантливейшим хирургом, проходил практику по обмену в Германии, но даже здесь он не давал стопроцентных гарантий полного восстановления. Когда все повреждения, видимые и скрытые, были заплатаны, залатаны и зашиты, а бригада валилась с ног от усталости, от которой перед глазами стелилась пелена, Уфимцев, встретившись взглядом с анестезиологом, задал немой вопрос, на который получил такой же беззвучный ответ, всего лишь кивок головой, означавший, что показатели в пределах нормы. Операция прошла в штатном режиме. И хоть про осложнения ещё не было полных прогнозов, самое главное — жизнь пациента буквально выволокли из-под того завала как спасатели, так и врачи.       — Всё, завершаем, коллеги. Максимум своих сил мы отдали, по виду сильный человек, должен восстановиться. Тем более… — Уфимцев вздохнул, — тем более, он сам врач.       — Думаете, точно восстановится? — спросила одна из операционных медсестёр, устало опуская маску на подбородок.       — Точно. И не таких вытаскивали. Он, как мне кратко сказали, человека спас, ребёнка. А такие люди на этом свете ой как важны…       Врачи, тихо переговариваясь между собой, покинули операционную вслед за каталкой, которую санитары вывезли в коридор.

***

      Родственники Арсения узнали о том, что он в больнице, от Матвиенко. У него по совершенной случайности был номер сестры Арсения, Светланы, и после того, как поздней ночью операция завершилась, Серёжа сумел дозвониться до неё. С другого конца послышался хрипловатый, заспанный голос:       — Слушаю вас…       — Алло, Светлана?       — Да, а вы кто? Если это очередная шутка или реклама, то вы совсем не вовремя…       — Постойте! Не кладите трубку, я коллега вашего брата, Арсения. — Серёжа, боясь, что не успеет, протараторил в динамик сам не разобрал что.       — А у Сени своего телефона нет? Опять сломал?..       — Дело в том, что ваш брат сейчас в тяжелом состоянии в институте имени Склифосовского. Операция уже закончилась, он в реанимации… — Матвиенко не успел договорить, как на другом конце уже осознанный, решительный голос сказал:       — Я скоро буду, не теряйте связь. — Вслед за этими словами послышались гудки, оповестившие о том, что абонент положил трубку. Серёжа, вздохнув, отложил телефон. От мысли о том, что им с Виктором придётся всё объяснять родным Арсения, становилось немного неуютно. Он решил пройтись до отделения реанимации, куда уже выдвинулся Сотников. Едва не заплутав, Серёжа вышел наконец-то на нужный этаж, в нужный коридор.       Палата представляла собой сплошной трансформаторный блок — обилие аппаратуры, приглушенный свет широких ламп под потолком — весь этот вид открывался за стеклом. Внутри находилось несколько человек, выполняющих разную работу: один сверялся с показателями, другой наблюдал за реакцией зрачков, третий записывал, судя по всему, диктуемые цифры. Сотников, стоя рядом, отвлекся на Серёжу:       — Всё будет хорошо. Тут специалисты высшей категории, даже круче, чем у нас. Только, говорят, показатели пока не очень хорошие, жар начинается и давление скачет, пока четких прогнозов никто дать не может — он крови потерял достаточно. Да ещё и множественные переломы. Говорят, что с подобными повреждениями у него шансов выкарабкаться было почти ноль.       — Да уж. Я дозвонился до его сестры, обещала в ближайшем времени подъехать. Пора бы уже придумать, как мы будем это всё объяснять, ведь… — Он не договорил. За стеклом, в палате, началась суета. У Матвиенко в груди замерло и сжалось сердце, пальцы стали холодными, а лицо наоборот раскалилось от притока крови на нервной почве.       Арсения, лежащего на койке, мелко трясло, это было видно по двигающимся проводам от датчиков. Из палаты выскочил один из врачей, и мимолетно бросил через плечо:       — Угроза остановки сердца, судороги пошли, слишком сильный болевой синдром.       В следующие две минуты уже второй анестезиолог выскочил наружу и сказал:       — Слишком серьёзные травмы. Сюда уже идут специалисты, но тут и так понятно, что нужна седация. Через минут семь уже будут готовы крайние результаты обследования, дозы уже подбираются, пока пытаемся хоть немного обезболить. Родственники так и не прибыли?       — Пока нет, но уже в пути. Вы уверены, что седация последняя надежда? — Сотников с сомнением отвел взгляд на суетящихся в палате врачей. Распростёртое на кровати тело Арсения, всё в повязках и пластырях. Ноги, прикрытые одеялом, куча датчиков, идущих от рук и груди…       Сережа, устало опустившись на кресло напротив палаты, прикрыл на миг глаза. Нервная усталость свинцовым шлемом покрыла голову, Матвиенко вмиг отключился, забывшись в коротком полусне.       Осторожный тычок в плечо заставил Серёжу проснуться. Сверху смотрел Сотников. Смотрел с унынием и тревогой. Матвиенко, в попытке сбросить с себя сон, взглянув за спину старшего коллеги, заметил нескольких человек с наброшенными на плечи халатами, замершими напротив окна палаты. Серёжа, скинув с себя, словно одеяло, дремоту, решился подойти к этим людям.       — Здравствуйте… Это я вам звонил.       — Вы Сергей же, да? — Девушка, судя по внешности, сестра Арсения, держала под руку своего мужа — Серёжа заметил у обоих одинаковые кольца на пальцах.       — Да, именно так. Мы работаем вместе.       — Спасибо, что сообщили. — Голос её звучал глухо, надломлено. Явно, Светлана совсем не думала, что всё настолько плохо.       — Скажите, пожалуйста, вы подписали согласие на седацию?       Светлана замялась, но потом робко кивнула. Сергей, выдохнув, перевел взгляд на лежащего за стеклом палаты Арсения и произнёс:       — Он сейчас на обрыве. Если искусственная кома пройдёт без осложнений и организм начнет хорошо восстанавливаться, через недели полторы его разбудят. Но если что-то случится, то риск возникновения побочных эффектов будет возрастать.       — Я уверена, что Сеня выкарабкается.       — Мы тоже. Ваш брат — настоящий герой. Он ребёнка спас. А если бы он не пожелал тогда остаться внизу, с пострадавшим, то ничего бы не случилось. Однако теперь уже поздно что-то говорить.       — Соглашусь. Действительно остаётся только ждать. Скажите, у него ведь не смертельные травмы?       Тут в разговор вступил Сотников, до этого молча слушавший разговор:       — Травмы не смертельные. Однако, скажу вам честно, шансы его пока остаются равны как на жизнь, так и на летальный исход. Но благодаря вот этому человеку, — Виктор положил Серёже руку на плечо, — Арсений доехал до больницы. У него была зафиксирована остановка сердца, фибрилляция желудочков. Именно поэтому теперь его организму крайне тяжело справиться со всеми повреждениями — колоссальная нагрузка на сердце. Чтобы немного облегчить этот груз, врачи ввели Арсения в искусственную кому. Это ненадолго.       Светлана слушала Сотникова, глядя куда-то сквозь него. В глазах стояли слёзы, а лицо было каменным и безжизненным. Её муж, положив ей руку на плечо, поддерживающе придерживался пальцами.       — Есть какие-то риски? — голос её дрогнул, было видно, что она очень переживала за брата.       Серёжа, замявшись, взглянул на Сотникова. Тот, в свою очередь, лишь неопределенно мотнул головой, и воззрившись на стекло палаты, произнёс:       — Возможно. Если положительной динамики не будет несколько дней и седацию придется продлить, то с каждым днём все меньше будет шанс на быструю реабилитацию. Могут появится и другие побочные эффекты, нарушение работы внутренних органов… — Старший врач умолк, когда острый локоть Серёжи воткнулся Виктору в бок. Уж слишком много сказано было, у Светланы даже плечи несколько раз едва различимо дрогнули, наверняка от холода, по спине пробежавшего от услышанного. Матвиенко, вздохнув, произнёс:       — Сейчас самое главное — непременно верить в самый лучший исход. Арсений сильный, даже очень. А потому выкарабкается из любой херни. Только верить надо.       Телефон в кармане завибрировал, раздалась тонкая мелодия звонка. Извинившись, Серёжа отошел в сторону, на несколько метров от собравшихся людей, и взглянул на экран. Неизвестный номер, однако это могло быть и начальство. Брать не хотелось, тогда как вдруг там кто-то важный? Поколебавшись немного, Серёжа всё же нажал «принять». И если бы кто-нибудь в тот момент стоял рядом с ним, то непременно удивился бы резкой смене выражения лица после первой же фразы абонента, ему позвонившего. Такого он уж точно не ожидал.

***

      Вредный луч света светил точно в глаза. Арсений, зажмурившись, попытался как бы отмахнуться от надоедливого утреннего гостя, но это ему не удалось, пришлось проснуться окончательно. Он сел на кровати и огляделся по сторонам. Почему-то место, где он находился, было ему до боли знакомым. Эти нежно-желтые, местами в пятнышках обои с розовыми цветами, белые оконные рамы, в углу высокий шкаф темного цвета с красивой лепниной на дверцах, ковер на стене, у которой стоит панцирная кровать-батут… Нет. Такого определенно не могло быть! Арсений узнал ту самую комнату из своего детства — комнату в деревенском доме бабушки и дедушки. Ну, да! Вот и ковер с узорами, вон стеллаж с книжками и журналами, на подоконнике стоит небольшая вазочка, в которую бабушка уже поставила ветки черёмухи, и приторный запах разносится по всей комнате…       Кровать, скрипучая железная кровать с сеткой, на которой так весело прыгать! И порою многие завидовали, что у Арсения именно такая кровать. Правда, за свои шалости он частенько огребал люлей от деда, которому приходилось после Арсеньевских занятий акробатикой на «батуте» натягивать пружинное полотно заново… Арсений пару раз покачался на кровати, поскрипев и получив дозу детского восторга.       Из кухни раздался голос бабушки:       — Сеня, хватит кровать ломать, выходи сюда!       Арсений, встрепенувшись, всё ещё не принимая происходящее, поднялся на ноги и шлепая босыми ногами по полу, натянув шорты и футболку, лежащие на стуле рядом, прошёл в кухню. Бабушка, родная, с забранными под косынку волосами стояла у плиты. По комнате разносился божественный запах фирменных кабачков в муке, жареных на сковороде. На столе дымилась горка оладьев, в пиалах было варенье, мед и сметана, в бутылке молоко.       — О, пришёл, мой хороший! Иди пока деду доброго утреца пожелай, мордашку умой, скоро завтракать сядем.       Арсений застыл на месте. Бабушки с дедом не стало уже довольно-таки давно, прошло около семи лет… А тут вживую родные, ни с чем не сравнимые черты лица — солнечные морщинки в уголках глаз, ясные глаза, смотрящие с такой теплотой, которой никогда и нигде больше не встретишь.       — Ну и что встал, Сень? Иди, говорю, с утра хоть глаза помой!       Арсений не стал противиться, лишь молча вышел через террасу во двор. По невысокой траве ходили, важно и надуто, гуси и куры. Дедушка сидел на лавке около сарая и что-то мастерил — стучал молоток, скрипела пила.       — О, проснулся, лежебока! Ну что, Арсеня, как спалось?       Грубоватый голос, коротко стриженные седые волосы, задорный взгляд светлых глаз — вот он, дедушка, родной!       — Хорошо спалось. — Арсений не узнавал своего голоса — крепкий какой-то, звучный, не детский уж точно. Он присел рядом с дедом на лавку и молча стал наблюдать за отточенными движениями натруженных рук. Дед в итоге не выдержал и, отложив работу, сел и внимательно посмотрел на внука. От взгляда этих светлых, добрых глаз у Арсения в груди разлилось такое тепло, какого не было с того самого дня, когда он узнал о смерти родного человека.       — Дед, а дед, а бабушка на завтрак звала, — сказал Арсений негромким голосом, с улыбкой на губах. Дедушка его, услышав эти слова, тоже улыбнулся, и, протянув руку к голове Арсения, потрепал того по макушке. Арсений даже зажмурился на миг, ибо уже забыл даже о том, что когда-то подобный жест был для него особым видом похвалы.       И вот из окна высунулась бабушка и с напускной строгостью крикнула:       — А ну, за стол! Арсенька, Саша, не успеете — до обеда голодные будете ходить!       — Уже бежим, не ругайся! — Дед, засмеявшись, пихнул Арсения в плечо и, в шутку покрутив пальцем у виска, сказал, поднимаясь со скамьи:       — Совсем уже старая стала, кричит — слышит плохо!       Бабушка, судя по всему это услышав, высунулась из окна и кинула в сторону внука и мужа веник, который, пролетев над двором, приземлился недалеко от курятника.       Арсений, взойдя на террасу, взглянул на стол, накрытый цветастой скатертью — эти васильковые узоры ему были хорошо знакомы, бабушка эту скатерть доставала только по праздникам, чтобы красиво было. От тарелок и блюдец с едой исходили умопомрачающие ароматы спокойствия и дома, родных мест…       — Ну что, Арсюш, рассказывай нам, как живёшь! Соскучились ведь! — Бабушка, смахнув со стола надоедливую муху, села на стул и стала раскладывать оладьи по тарелкам.       — Ну а что рассказывать-то? Вот, работаю…       — И нравится тебе? — Дедушка положил себе в тарелку ложку сметаны.       — Дед, обижаешь — я же с детства хотел врачом быть.       — Это уж точно, и не поспоришь. Ну, а на личном как, Сень?       — Ну, там все намного проще, чем на работе. Ну, и пусто… — Арсений при упоминании «личного» захотел сменить тему. Бабушка всегда отличалась проницательностью, а потому сама поменяла курс их беседы.       — Арсюш, а помнишь Андрея, который тебя постарше был, через три дома от нас жил?       — Ну, смутно помню. Тот, с которым мы на старое село ходили, когда маленькими были?       — Ну, маленьким был только ты там, им-то всем уж лет по пятнадцать тогда было, а тебе всего лет шесть.       — Разве Андрей такой взрослый был?..       — По годам да, по мозгам глупее тебя и вашего третьего.       Арсений вновь и вновь вспоминал о детских годах, проведенных в этом доме, о друзьях детства, времени без забот и прочих заморочек… Бабушка, подлив внуку молока в кружку, с любовной улыбкой смотрела на то, как Арсений пьёт свежее, почти парное молоко, капли которого стекали по подбородку. Арсений покончил с трапезой и спросил, составляя тарелки в стопку:       — А почему ты про Андрея этого вспомнила?       — Дык, он недавно сюда приехал, сказал — навсегда. Здоровый такой кабан, дом налаживает, говорит, чтобы потом семье было хорошо.       — В каком, говорите, он доме живёт?       — В пятнадцатом, Сень. — Дед собрал со стола тарелки и чашки и унёс их на кухню, и уже оттуда договорил:       — Только к ночи вернись домой, ладно? Пока что свободен.       Арсений, чувствуя в груди какие-то смешанные чувства, ещё не понимая до конца происходящее с ним.       Выйдя за голубой деревянный забор из штакетника Арсений отправился на поиск нужного ему дома. Хотелось увидеться с другом детства, а если сам Андрей его вспомнит, то будет вдвойне хорошо и приятно.       Дом, который указал дед, выглядел немного одиноко по сравнению с участком бабушки и дедушки Арсения, но стекла в окнах уже были вымыты, местами замазаны трещины в стенах, покрашены наличники. Арсений остановился у забора и взглянул на железный почтовый ящик, в котором белела свежая газета. Попов крикнул, глядя на дом:       — Хозяева дома?       После недолгих секунд ожидания на крыльцо вышел высокий, коренастый мужчина. Поджарое тело, мускулистые руки и недоумённо сощуренные глаза удалось разглядеть Арсению с того места, где он стоял.       — Чем могу быть полезен? — послышался низкий, но вполне дружелюбный голос.       — Вы Андрей? Меня зовут Арсений, если вы вспомните, то в детстве мы с вами как бы немного общались…       Попов попятился от калитки, видя надвигающуюся на него фигуру. Андрей, подойдя ближе, вгляделся в лицо Арсения. На лбу пролегло несколько морщин, мужчина ненадолго прикрыл глаза, вспоминая что-то, и наконец, улыбнувшись, открыл калитку:       — Тот самый малой, который оказался самым смелым из нас! Ну заходи же!       И стоило Арсению переступить за пределы калитки, крепкие руки тут же заключили его в крепкое объятие! Такого Арсений точно не ожидал, а потому слегка растерялся и обмяк всем телом. Андрей, отпустив наконец старого знакомого, спросил, став серьёзным:       — А ты-то тут каким боком оказался? Неужели…       — Сам не знаю, вот, занесло как-то. — Арсений вздохнул и улыбнулся, глядя на Андрея. Уже давно это был не Андрюшка, который заводил их компанию на всяческие изощренные приключения. И почему же некоторые черты лица были так знакомы?..       — Ладно, чего мы стоим! Проходи, я как раз чай заварил, с чабрецом и лабазником, аромат — до обморока доводит!       Арсений, снова улыбнувшись, пошёл вслед за ним, попутно рассматривая участок и дом вблизи.       Сбоку от дома стоял деревянный сарай, но он уже был в процессе ремонта. Ещё несколько хозяйственных построек было разбросано по участку, да виднелся огород и небольшой сад с яблонями.       В летней кухне, куда Андрей завёл Арсения, действительно пахло умопомрачающе: травяным чаем, свежим хлебом, мёдом и какими-то пряностями. На столе стояла ваза с полевыми цветами. Общий интерьер был светлым, уютным. Обилие солнечного освещения придавало кухне домашний вид. На газовой плите в чайнике кипела вода, на стене висели шкафы для посуды, ещё советского вида. Немного выцветшие обои, не сильно потерявшие яркость, а поверх них черно-белые и не только, висели фотографии. Андрей, заметив интерес Арсения, улыбнулся и, расставляя кружки и разливая заварку, сказал:       — Здесь все наши родственники. Бабушка с дедом сегодня ненадолго ушли на прогулку, а я вот тут, по хозяйству…       Арсению всё до сих пор казалось немного ненастоящим, как-то уж очень тепло и уютно было в деревне его детства.       Они сели за стол, Андрей пододвинул ближе к своему гостю пиалы с медом и конфетами, сам уже защекав карамель и отхлебнув из чашки горячий душистый чай. Арсений, взяв ложку, осторожно зачерпнул немного мёда и отправил сладкое лакомство в рот. Сразу же, рецепторно и нутром, Арсений почувствовал тот самый мёд из детства, из лета…       — Ну расскажи хоть что-нибудь, Арсений! Не виделись же больше двадцатки!       — Ну а что рассказывать? Врачом работаю…       Потянулся рассказ Арсения о том, как закончилось детство и началась суровая жизнь в роли медика, вспомнились курьёзы и юморины врачебного мира. Андрей слушал очень внимательно, а потом вдруг как бы невзначай спросил:       — Слушай, тебя ведь что-то тревожит, да? Как на иголках сидишь.       — Да… Можно же на чистоту? Тут всё как-то не так. Слишком тепло, слишком уютно, слишком много этих «слишком», понимаешь? Я ещё и вспомнить не могу что-то очень важное…       — Знаешь… Для меня твои слова немного знакомы. Я когда в долгах по уши погряз и начали прессовать, мне пришлось сделать выбор, за который потом меня моя же родная мать лишила возможности видеться с семьёй. А у меня сынишка был, жена… Они не знают даже, что меня сподвигло их бросить. Жена так и думает, что я просто променял их на другую семью. А я ведь тогда забыл самое главное, а сейчас вспомнить не могу…       — А они в Москве сейчас живут?       — Да нет, в Воронеже. Вот только сын в столице, что-то у него случилось, что надолго уже остался. Эх, Антошка. — Андрей вздохнул, ставя чашку на стол. У Арсения что-то сжалось в груди, так, будто что-то буквально подсказывало, намекало уже напрямую о чем-то важном, что никак не могло вспомниться.       Они посидели ещё около часа — Андрей рассказывал о прошлом семьи, о счастливом времени. Вспомнились и детские их похождения, от которых у взрослых волосы дыбом вставали. Когда на улице стало смеркаться, Арсений, стараясь быть как можно тактичнее, проговорил:       — Ну, мне, наверное, пора, Андрей. Спасибо, что так тепло принял, пообщались, повидались! Это же дорогого стоит!       — Согласен с тобой. Только… — Андрей как-то странно посмотрел на собеседника, потом махнул рукой. — Ладно, уже не важно это всё. Пока тут будешь — приходи! Буду рад видеть тебя!       — Воспользуюсь твоим приглашением обязательно! Бывай! — Арсений крепко обнял старого приятеля. Он бы обязательно посидел ещё, просто воспитание не позволило задержаться и стеснять хозяина своим присутствием.       Выйдя за калитку, Арсений медленно побрел к дому по пыльной летней дороге. Вспомнились тут же те самые моменты, когда все дети собирались именно на этой дороге, чтобы сыграть в мяч, побегать за бабочками и просто провести время всем вместе. И ведь самая, как сейчас покажется, игра всегда заводила, втягивала! Они играли в кто дальше плюнет, у кого в рот залезет больше листьев, кто пчелу голыми руками поймает…       Дед сидел на лавке около дома и наигрывал на своей любимой гармони незатейливый, легкий мотивчик какой-то старой песни. От этих негромких, аккуратных переливов, хотелось завалиться на траву и оставшееся время ничего не делать…       — Эй, Арсюшка! Вернулся! Ну и как тебе Андрей? Сильно изменился?       — Сильно. Поначалу не признал даже. — Арсений пристроился рядом с дедом на лавке.       — И не мудрено — времени-то сколько прошло. Но да ладно. Проходи на кухню, а то бабушка уже извелась вся, как же это родной внук, и голодный ходит! — Дедушка засмеялся, заразительно и весело, и вскоре его смех подхватил и внук. Арсению ещё никогда не было так хорошо… Хотя нет. Вроде бы было, да только он забыл, с кем и когда. Надо бы вспомнить… Надо.

***

      Антон не находил себе места с того самого момента, как на плоском экране телевизора в вечерних новостях он промельком увидел Арсения. На нервной почве Антон выкурил больше половины пачки сигарет за несколько часов. Он даже не знает, куда увезли Попова! И спросить не у кого…       После потрясения пришлось выходить на улицу. Благо, летом ночи тёплые — он бесцельно побродил с костылем по двору под светом фонарей, растерянно разглядывая окна черных в сумраке городской ночи домов. Разные мысли, подобно пчелам, роились в голове с не меньшим жужжанием и гулом, и в итоге Антон вернулся обратно в дом. Все равно смысла не было в том, что он, постукивая костылями по асфальтным дорожкам, пытался хоть немного отвлечься. Ведь чем больше Антон желал очистить голову, тем сложнее ему давались мысли о том, что Арсению сейчас в тысячи раз хуже.       Парень, ковыляя по квартире вперёд и назад, всё пытался понять, что ему теперь делать и как найти Арсения. И ему в этом деле помогло его неуклюжее умение что-то портить.       Когда он садился за кухонный стол, то локтем чуть не смахнул на пол домашний телефонный аппарат. Под ним Антон обнаружил небольшой блокнот. Копаться в чужих записных книгах он не собирался, но сейчас был особый случай.       На строчках аккуратным почерком были выведены номера телефонов. Спустя пять минут беготни глазами по округлым буквам и цифрам, Антон выхватил знакомую фамилию: «Матвиенко С.»       Парень помнил, что такая фамилия была на бейдже у того низкорослого смуглого врача, который хорошо общался с Арсением. Набрав комбинацию цифр, Шастун нажал на кнопку вызова и скрестил пальцы на удачу. Да, было уже поздно, но нужно же было хоть что-то делать?       Звонок приняли не сразу. Антон только больше накручивал себя с каждым монотонным гудком из динамика. «Может, это старый номер, который уже не действует? А вдруг там, в телевизоре, был не Арсений? А что если смысла названивать нет?..» Но вот долгожданное «слушаю порезало тишину на линии, и сердце у Антона победно подпрыгнуло в груди, а пальца вмиг похолодели.       — Алло, это Сергей Матвиенко, да?       — Да. Вам что-то надо? Если это реклама, то поспешу вас разочаровать…       — Нет, постойте! Это Антон, помните? Пациент Арсения, хромой баскетболист!       — А. И что хотел, пациент Арсения?       — Что случилось с Арсением и где он сейчас, вы знаете? Он не отвечает на звонки, да и новости…       — Слушай, Антон…       — Я не ребёнок, и хочу услышать чёткий ответ на мой вопрос. — Шастун сказал это с такой интонацией, будто сейчас, опровергая свой возраст, разразится в нервной истерике. Голос дрожал, выдавая волнение.       — В НИИ имени Склифосовского Арсений. И я тоже здесь. Несчастный случай, думаю, ты уже понял, где это могло произойти.       — К нему можно сейчас? Мне не трудно, я приеду!       — Послушай, Антон, к Арсению сейчас пускают только родственников, да и тех не близко.       — Но… — Антон чувствовал, что здесь что-то не так. И боялся. Боялся сам не понимал чего, но этот липкий, тихий страх охватывал его ребра, спускался вниз. В груди сердце глухо и учащенно стучало, кровь шумела в ушах.       — Антон, давай отложим разговор на утро, пожалуйста. Арсений в коме, ему сейчас уж точно не поможет твой приезд.       — Хорошо. — И с этим что-то резко оборвалось в районе сердца. Антон положил трубку и медленно опустился на стул. Руки отказывались крепко держать его на костылях, ноги и вовсе потеряли силу. Сейчас он чувствовал себя, как овощ. Как будто в этот момент из него вытащили все светящиеся ниточки, отвечающие за душевное равновесие, радость и умиротворение. Как будто всю энергию в один момент слили, как в канализацию…       Чтобы успокоиться до приемлемого уровня, Антону пришлось выпить не одну чашку чая. Он понимал, что нельзя так накручивать себя, но и по-другому не мог — его тянуло в больницу, а слова о том, что Арсений в тяжелом состоянии, и вовсе сводили с ума от собственного бессилия. Хотелось подобно ребёнку разрыдаться, сбросить все тревоги и через считанные минуты всё забыть, как это бывает, но этого не получалось.       Антон лишь стоял у окна, выкуривая очередную сигарету и стряхивая пепел вниз, где легкий ветерок подхватывал эти маленькие клочки и разносил по округе. Прозаично, не так ли? И вроде даже фонари светили не так ярко, как обычно, и шум засыпающего города был теперь не убаюкивающим, а наоборот, раздражающим, режущим слух.

Без Арсения всё было нет так, как хотелось

***

      Серёжа с Виктором были вынуждены с утра покинуть Арсения — в Боткинскую тоже положили несколько пациентов с места происшествия, а это значило, что в травматологии нужен был квалифицированный хирург. А Матвиенко просто нужно было выходить на работу, ибо в приемном без его прыткости, судя по рассказу знакомого, завал. Но Сергею так не хотелось сейчас оставлять родных Арсения ни на минуту — такое потрясение и полное молчание врачей тяжело переносится обычно, да и ситуация неординарная, исключение. У Арсения после полученных травм появился поднебесный болевой синдром, организму просто неоткуда было брать энергию, ибо всё уходило на восстановление. Седация сделала работу свою лучше, чем сотня медсестер. Вот только вся система эта была ненадежной: после аппарата ИВЛ Арсению придётся несладко, особенно первые несколько дней. А потом — долгая реабилитация. И больше всего на это всё влияло время, которое доведётся Попову провести в коматозном состоянии. Чем дольше — тем хуже.       На работе было скучно — пациенты, привозимые по скорой, к концу лета не отличались особой оригинальностью, а поэтому «пищевое отравление», «подозрение на аппендицит» и «тепловой удар» звучали в стенах смотровой через одного. К вечеру Серёжа уже не знал, куда деть кипящую руку. Заполнение документов для него было равносильно каторге. Раньше эту нудную муштру скрашивал неутомимый Попов, у которого всегда находилась минутка на полное обливание ушатом помоев начальства.       К обеду Серёжа не выдержал. Явившись к заведующему, он положил ему на стол заявление на отгул за свой счёт и, предупредив пару человек, сбежал с работы, направившись в НИИ Склифосовского, к Арсению.

***

      Ночь у Антона выдалась беспокойной и тяжкой. Заснуть было крайне тяжело, почему-то вновь начало тупо болеть колено, в голову лезли какие-то совсем не весёлые мысли.       Его вырубило под утро, но не прошло и трех часов, как громкий звонок телефона вырвал парня из сна. Незнакомый номер, но Антон на автомате нажал на замыленный зеленый кружок на экране.       — Алло…       — Антон, доброе утро, это Сергей, вчера созванивались.       — Доброе… — Шастун, всё ещё не до конца проснувшись, пытался расшевелить мозг.       — Мы немного уладили вопрос. Если хочешь приехать к Арсению, время посещения с двух до четырёх.       У Антона каждая клеточка тела, каждая волосинка трезвонила теперь, радостно и возбужденно! И наплевать на бессонную ночь, это совсем не важно!       — Спасибо! Спасибо большое! Вы лучшие! — У Антона спросонья немного заплетался язык, но тупой, необъяснимой радости не было предела. Если бы у него был хвост, он бы сейчас взлетел бы, используя его как пропеллер, ей богу!       Сонливость после такой новости как будто удалили, стёрли, а потому Антон даже снизошел до того, чтобы приготовить себе завтрак. Пусть даже этот завтрак состоял из парочки бутербродов с сыром и маслом, всё равно мысль о том, что несмотря на все трудности он скоро увидит Арсения, создавало в душе пока ещё немного фантомную грелку. Оставалось только отучиться…       Позднее, собираясь на курсы, Антон, пребывая в приподнятом настроении, напевал какой-то незатейливый мотивчик, услышанный ранее на просторах Мировой сети. На телефон пришло несколько сообщений. Антон, заварив чай, опустился на стул и взял в руки смартфон, открывая мессенджер. На первом месте было сообщение от Добровольского, которое гласило: «Как сможешь, позвони мне, нужно решить пару вопросов». Ну, естественно, не стоило заставлять Павла Алексеевича ждать, а потому Антон, закончив со сборами, закинул рюкзак на плечо, взял костыли и вышел из квартиры, предварительно заперев дверь.       Пока он спускался на первый этаж, в голове появилась мысль о том, что слишком все идет быстро. Временное жилье у него появилось, но в то же время он надолго потерял связь, пожалуй, с одним из самых важных людей. А что на счет слишком активного Павла Алексеевича, который как привязан к Антону кем-то свыше? Все это было непривычно, и сознание требовало объяснений. Да только найти их где — эти объяснения?..       Народу в метро было много, все куда-то спешили, а шум поездов сводил с ума. Антон, с трудом продвигаясь вперед подобно танку, постоянно слышал в спину недовольные возгласы тех, кому случайно прижал костылем ногу. Для парня было вовсе не ясно, куда москвичи постоянно спешат, почему здесь такой бешенный ритм жизни? В родном Воронеже такого точно не было, как не было и метро.       В вагоне было душно, все толкались, возмущались и пыхтели, пахло потом, духами, дезодорантами, различными отдушками… Вся эта какофония действовала на нервы. Антон стоял, вжавшись в узкое боковое пространство около дверей. С одного боку на него напирал какой-то громадный во всех смыслах мужик, с другой вжималась странного вида тетька. Чтобы не упасть, Антону пришлось зацепиться рукой за поручень, буквально повиснув на нём, а другой рукой держать два костыля, опираясь и на них тоже. Весьма шаткая Шастуновская конструкция ещё никогда не была так близка к полному разрушению. Но на следующей станции стало гораздо свободнее, многие из пассажиров выскочили из вагона, как пробки, освободив другим место.       Антон постоянно чувствовал на себе взгляды. Сочувственные, непонимающие, насмешливые и просто заинтересованные пары глаз постоянно встречались Шастуну. Благо, ехать было не очень долго, ещё дольше он бы попросту не выдержал.       Наверх подняться, там отдышаться, потом доползти до колледжа — это всё выматывало. Особенно сейчас, когда колено снова ныло, голова болела после практически бессонной ночи, да и в целом все было уже не так хорошо, как несколько дней назад.       В колледже было слегка душновато, в кабинете пахло пылью и едкими духами преподавателя. Строгий, нахмуренный и засушенный старикан восседал на кресле за кафедрой, внимательно глядя на обучающихся. Антон постоянно ловил на себе его взгляды и иногда становилось неловко.       Стоило парню час назад только пересечь порог кабинета аудитории, как он услышал о том, что по данному предмету сегодня последнее занятие, а это значило одно — аттестация. На столах уже лежали листы с заданиями и несколько листов альбомного формата А-4.       — Ну ничего себе! А я вас ни разу не видел на своих занятиях. Юноша, как ваша фамилия? — Голос у преподавателя был слегка неприятным, хриплым и писклявым.       — Шастун. Антон Шастун. — Представился парень, прислоняясь к стене, чтобы дать отдых ногам и рукам. Старикан, насмешливо оглядев костыли и владельца, снова спросил:       — Так почему вы ни разу не появились на очных занятиях?       Антон чувствовал на себе десяток пар любопытных глаз, которые ждали развязки. Судя по всему, этот преподаватель был одним из самых вредных, тут и экстрасенсом быть не нужно, чтобы понять. Парень, вздохнув, произнёс:       — Я находился на лечении в больнице, вам показать выписку?       — Уж соизвольте, молодой человек!       «Уу, сука, вежливый типа?» — подумал Шастун, а вслух сказал, протягивая выписку из больницы, приготовленную для подобных дознавателей. Мужичок, вглядевшись в бумагу, что-то невразумительно проворчал, отдал документ обратно и отступил к своей кафедре и не заметив победную ухмылку на губах Антона. Может, оно и к лучшему?       И вот теперь Антон пыхтел над своим тестом. Теорию он учил добросовестно, а потому особо сложно не было, так, возникали некоторые заминки. Успешно справившись даже раньше установленного срока, Антон сдал работу, чувствуя удивленные взгляды на себе, и махнул рукой на прощание:       — Прощайте, товарищ преподаватель, спасибо за тест! — На этом моменте в парне засвербело желание съязвить, и под одобрительный гомон нескольких человек Шастун покинул кабинет.       На сегодня занятий больше не было. Ну, как не было — зачет по физической культуре для предпрофа Антон не сдал бы уж точно. Да, он обещал сам себе, что не будет ничего прогуливать, возьмется за ум… Но всё происходящее заслоняло собой желание, даже потребность немедленно ехать в сторону НИИ Склифосовского, туда, где сейчас находится Арсений.       Антон решил найти лавочку или хотя бы заборчик, чтобы присесть ненадолго и как можно быстрее решить вопрос, который, судя по всему, назрел к нему у Добровольского. Однако звонок от Сергея — Антон записал это имя в телефонную книгу — поступил гораздо раньше.       Парень, зафиксировавшись у ближайшей вертикальной поверхности, коей оказалось дерево, растущее чуть поодаль от дорожки, принял вызов.       — Да, здрасьте.       — Антон, ты вроде как близок Арсению, проведём тебя как родственника. К скольки часам в пределах указанного времени посещения сможешь подъехать?       Парень завис ненадолго, пытаясь вспомнить, сколько ему высветилось по времени от колледжа до НИИ, и неуверенно пробормотал:       — К часу, думаю, смогу…       — Хорошо. Как подъедешь, набери мне, ладно?       — Да, конечно.

***

      Серёжа нервно перебирал пальцами салфетку, сидя за столиком небольшого кафе. Напротив с каменным лицом сидел Сотников, без особого желания ковыряя вилкой заказанное пюре с котлетой. Матвиенко смотрел на остывший кофе, на проезжающие по шоссе автомобили, на людей, спешащих куда-то в этот, казалось бы, отличный вечер. Да вот незадача — всё омрачало состояние Арсения.       Да, Серёжа сдержал своё обещание помочь Антону. Шастун прибыл вовремя, а знакомый Сотникова провел его к нужной палате. И уж тут Матвиенко оставалось лишь тактично молчать, глядя на то, как тускнет взгляд парня. Как только он увидел за стеклом Арсения, то плечи Антона опустились, спина напряглась, и взгляд «остекленел». Казалось, для него перестало существовать движение, он стал похож на глыбу камня. Серёжа не мог не чувствовать той боли, которая наверняка полоснула по его сердцу.       Антон, с усилием отведя взгляд, обратился к Матвиенко:       — А можно мне каждый день к нему приходить?.. Серёжа такого вопроса не очень ожидал, поэтому пауза затянулась. Хорошо, что рядом стоял тот самый человек, который помог Антону пройти сюда:       — Думаю, в этом нет проблем… Хм… Я могу выписать на твоё имя пропуск на посещение родственника, в часы посещения сможешь приходить.       — Спасибо. Я могу как-либо помочь ему?       Тут уже ответил Серёжа:       — Не думаю. Но люди в коматозном сне всё чувствуют. Думаю, для успокоения себя самого, ты по желанию сможешь рассказывать ему что-нибудь.       — Хорошо. Спасибо. — Антон, грустно улыбнувшись и пожав руки Серёже и второму врачу, ушёл.       К вечеру подъехал и Виктор, и предложил посидеть в кафе недалеко от Склифа. И вот сейчас они сидели в этом кафе и молчали. Говорить было не о чем, слишком уж оба вымотались от всего происходящего в их жизни. Но когда трудности накрывают с головой, всегда советуют держаться вместе, чтобы переносить все лишения чуточку легче…

***

      — Да, Павел Алексеевич, добрый вечер.       — И тебе не хворать, Антош. Наконец-то ты время нашёл. У меня к тебе есть интересное предложение.       — Ну и какое же?       — У тебя курсы, насколько я знаю, заканчиваются к сентябрю, ибо ты ускоренно всё это проходишь. Так ведь?       — Именно. А что?       — А вот что. Есть у меня один знакомый хороший, сейчас директор в школе. Если ты захочешь, то сможешь стать тренером детской секции баскетбола.       — Я подумаю. Так ведь можно?       — Я не тороплю. Но в один момент шанс может ускользнуть. Если пораньше всё придумаешь, получишь хорошую работу, за это я ручаюсь.       — Я вас понял. Спасибо. До свидания, привет передавайте ребятам.       Антон положил трубку первым. От этого разговора в голове теперь гудели совершенно разные мысли, но ни одной путной среди них не было. При размышлении о будущем у Антона постоянно начиналась хандра. А после посещения больницы и вовсе потемнело отношение к жизни. И проще было выйти на балкон и затянуться, собирая в легких едкий никотин и думая лишь о том, что неимоверно хочется услышать голос Арсения, прижаться к нему и заглянуть ему в глаза и увидеть там ясные, добрые искорки, уже ставшие родными.       «Когда-нибудь я признаюсь себе, что влюблен в парня»       Дым от сигарет, счет которым уже давно не имел конца и начала, поднимался вверх. Внизу шуршал город, бликовали фонари. И на душе лежал огромный булыжник, который пытался раздавить всего Антона. И когда парень, в очередной раз откидывая образ Арсения на больничной койке, не выдержал этого давления, комка в груди, по щеке тихо скатилась маленькая капля, устремляясь вниз с балкона. А за ней ещё и ещё. Но сейчас он бы ни за какие коврижки не нарушил бы тишины всхлипом. Не зря отец в детстве говорил, что настоящие мужчины плачут молча. И не взахлёб.