Клятвопреступник

      — Вам следует держать язык за зубами! Его высочество — благоразумный и непорочный юноша как того требуют нравы!..       

***

      — Блять, глубже. А-ах, вот так, — Чимин со стоном откидывает голову на подушку, вдавливая ногти в чужие предплечья.       

***

      — ...и с тех пор, как он начал взрослеть, поступало немало предложений со стороны других королевств, несмотря на всем известный союз между нами, — громогласным, немного подрагивающим от возмущения голосом заявляет советник Хичёк. Тэхёна это могло бы и развеселить, если бы не вся чудовищность положения Чимина. — И ни на одно мы не ответили согласием.              — Как будто у вас был выбор.              Маленькие глаза на толстом лице сужаются в гневе. По толпе знати проносится — очередная — волна удивлённых шепотков, сливающихся в звук, похожий на змеиное шипение. Выражение лица чужого посла нисколько не меняется — хищный и нахальный оскал как был до этого, так и остаётся. Хотя, вероятно, будь здесь хоть кто-то из королевской семьи, такого бы он себе не позволил.              — При всём уважении, милорд, — почти шипит советник. — Несмотря на... некоторые трудности, с которыми столкнулось королевство в последнее время, омеги рода Пак всегда были на слуху. Об их кротком нраве знает каждый на континенте...       

***

      — Вытащи из меня свой член.              — Ч-что? — Чонин удивлённо замирает над Чимином, так и не втолкнув член до конца.              — Что слышал.              Раздражённо фыркнув, Чимин толкает его в грудь, опрокидывая на спину. Забирается сверху и плавно опускается на член, тут же хныча от разочарования. Ощущение наполненности всё ещё было привычно-приятным, возбуждение щекотало, обвиваясь вокруг нутра тугим кольцом удовольствия, но — пропади всё пропадом — этого отчего-то сейчас всё равно было недостаточно.       

***

      — Так что попрошу воздержаться от каких-либо замечаний в сторону его высочества!              — Это кротость нрава не позволила ему поприветствовать будущего мужа? — изгибает бровь посол.              — Прошу заметить, кронпринц тоже не явился!              — Я не уверен, но мне кажется, он не оценил ваш неорганизованный приём и развернулся обратно.              Это всё должно было быть абсурдным сном: немыслимое нахальство чужого посла, задыхающийся от праведного возмущения Хичёк, ошеломлённо притихшая знать и Чимин — маленький, разбалованный ублюдок, решивший преподнести родителям сюрприз своей вопиющей бездумностью. Ситуацию сглаживало только то, что вроде-как-давно-жених тоже не явился на встречу.              Тэхён поднимает глаза вверх, мечтая, чтобы на него рухнули своды дворца. Это лучше, чем если королева его прирежет. А в этот раз она это и правда сделает.              — Тэхён, мы всё приготовили, — доносится сзади едва уловимый шёпот.              Посол, советник и всё остальное вылетает из головы мгновенно — Тэхён подрывается с места и вылетает в коридор на пару с Бекхёном, торопливо засеменившим за ним.              — Никто их не видел?              — Никто, — мотает головой Бекхён. — Я лично проконтролировал.              — Ты хорошо постарался.               А теперь...       

***

      — Чимин, черт тебя раздери! Чимин! Выходи! Не делай ещё хуже!              Тэхён лупит по двери так, словно пытается её выбить.              — Не смей меня игнорировать!              Раздражённо выдохнув, Чимин начинает двигать рукой на собственном члене. Он придушит, обязательно придушит Тэхёна после. Только кончит сначала и...              — Чимин!              — Да чтоб ты провалился. Я сейчас! — рявкает Чимин в ответ, не прекращая торопливо себе надрачивать.              На чужом члене он не двигается — слишком сосредоточен на попытке дойти до пика, но почему-то каждое движение отдаётся не столько удовольствием, сколько душащим возбуждением и отчаянным желанием большего. Пока Чонин, вдруг раздражённо рыкнув, не обхватывает его за талию и не начинает остервенело вбиваться.              Звуки шлепков сливаются с воплями Тэхёна, заглушая мысли, и Чимин откидывает голову назад.              Хорошо.              Теперь хорошо.              — Если ты сейчас же не выйдешь, я сниму тебя с его члена и...              Продолжение угрозы Чимин не слышит — оно теряется в собственном стоне, когда удовольствие прошивает каждую клеточку тела, и он кончает. Он позволяет себе ещё несколько мгновений дрожать, цепляясь за ускользающее небытие, а потом устало хмыкает и приподнимается, слезая со всё ещё твёрдого члена.              Отчего-то к нему липнет мерзкое разочарование:              — Дальше ты уж сам.              В ответ на его ленивую усмешку закатывают глаза, без капли удивления в чуть раздражённом взгляде. Привык.              Чимин успевает натянуть на себя штаны и собрать оставшуюся одежду с пола когда в комнату влетает Тэхён. Он поворачивается к Чонину, пытающемуся натянуть простыню, и едко выплёвывает:              — Я твой член вижу чаще чем собственный.              Удержаться от смешка у принца не получается, и убийственный взгляд въедается уже в него. На то, чтобы провести Чимина в ближайшую купальню, стянуть в четыре руки одежду и запихнуть — запихнуть! — в воду у Тэхёна уходит минуты четыре. Чимин даже не возмущается и послушно лезет в воду, мимолётно подмечая поведение Бекхёна, который нервно переминается с ноги на ногу с зажатой в руке чашей и боязливо смотрит на Тэхёна, явно не в силах свыкнуться с тем, что кто-то, пусть и дворянин, может обращаться с принцем, как с облезлым, грязным котёнком: грубовато запихивать в воду с видом будто ещё решая — топить или нет?              — Обязательно было именно сегодня это делать? — шипит Тэхён сверху, когда Чимин расслабленно откидывает голову на край ванны. Во влажные волосы тут же вплетаются намыленные руки Бекхёна.              — Просто наслаждаюсь последними крошками свободы.              — Для тебя свобода — вести себя как портовая шлюха?              — За подобные слова в адрес своего принца тебе следует отрезать язык и спустить со смотровой башни голым, ты в курсе, да?              Руки Бекхёна замирают. Чимин издаёт смешок, поднимая взгляд на застывшее в ужасе лицо, и пропускает движение со стороны Тэхёна, который внезапно оказывается рядом и давит на макушку, заталкивая его с головой под воду. Чимин слышит испуганное «Тэхён!» со стороны Бекхёна, когда выныривает из воды. Он хохочет и цепляется за светлую рубашку Тэхёна, в провальной попытке затянуть его в ванну, немного возится, но в итоге сдаётся и снова откидывается назад.              Правда, стоит вновь взглянуть на Тэхёна, как хочется самому уйти под воду и уже не вылезать — он не улыбается. Пусть и скупой, сдержанной, её-не-должно-быть-улыбкой. Она бы помогла и дальше отгораживаться от происходящего фальшивой беззаботностью.              Чимин бы притворился, что горечи, проедающей до костей, нет.              Что его поступок — просто очередная шалость.              Да. Просто очередная шалость. Которая может привести к последствиям, которым Чимин бы предпочёл смерть.              — Чимин, — вкрадчиво, с нажимом. — Ты же знаешь.              — Я не собирался...              И обрывается на этом моменте, не зная что сказать. И правда — что? Срывать свадьбу с Мин Юнги, которую не хотел? Поэтому и не пошёл его встречать?              — Я...              Я просто трус? Будь во мне больше мужества, я бы выбрал смерть? Но мужества нет — есть только мучительно-сильное желание жить.              Просто… не так.              — Я знаю, — говорит Чимин, улыбаясь. Цепляется за бодрость в своём голосе, пытаясь ей поверить, и добавляет: — Я, так и быть, буду строить из себя невинного омежку до свадьбы. А после...              И запинается. Снова. Не зная — а что после?              — Чимин, — просто произносит Тэхён.              Со смесью осуждения и поддержки.              А может, и жалости? Чимин, если честно, не хотел знать точно — она бы значила, что всё совсем плохо, раз его жалеет даже Тэхён, испытывающий к нему стойкую неприязнь.              Которую временами приходилось скрывать под почтительностью, чтобы позже прожигать Чимина я-тебе-не-друг-взглядом. Словно сам Чимин думал иначе, а не просто играл на чужих нервах — Тэхён был старше его на пару лет, происходил из достаточно уважаемого рода, чтобы быть приставленным к маленькому принцу в качестве компаньона, и достаточно обедневшего, чтобы терпеть все его выходки в попытке удержать расположение короны.              Его надзиратель.              Провалившийся, а за это — недолюбливающий.              Оно понятно: матушка была опасна в гневе, категорична в приказах, а Чимин — упрям в непослушании. А в последний раз и жесток в эгоизме: потребовал, чтобы Тэхён сопровождал его после свадьбы. И он знал, что не должен был. Но хотел. Мог. И сделал. Потому что ему, навсегда покидающему дом, нужен был кто-то умный, кто-то надёжный.              Хотя бы в первые лет пять — после он освоится и прочно утвердится при дворе. И когда надобность в Тэхёне отпадёт, тот сможет вернуться, получив щедрое вознаграждение, которого хватит на весь его род.              Ну а то, что он бывает груб с Чимином — терпимо. Привычно. Сейчас — более заслуженно, чем когда-либо до.              Да и в этом есть своя прелесть — относиться к Тэхёну как к другу и наблюдать за бессильным раздражением, отражающим бессилие матушки, и упиваться своей безнаказанностью.              Последними её крошками.              Его будущий муж кронпринц. Отец мужа — король. У них будет над ним полная, безоговорочная власть.              До него долетали истории из других стран. Как ульсанский король дал пощёчину мужу в присутствии всего двора, и никто ожидаемо не попытался ему помешать. Как в Хёсоне король заставил жену признать его бастарда, сделав того наследником короны. Как в Чонгджу в королевских покоях спит любовник, а самого королевича поселили в покои для гостей. Как в Кёнгидо жена кронпринца каждую ночь посещает покои короля, а не мужа, и с каждым разом выглядит всё белее и белее.              Это, конечно, могли быть просто слухи.              Но Чимин не хотел быть следующим именем, произнесённым грязным шепотком.              Ему было страшно.              Потому что каннамский кронпринц мог быть под стать своему народу — жестокому, беспощадному, вгоняющему в страх. Потому что он может упиваться фактом того, что несмотря на происхождение — Чимин с ним не на равных.              И вовсе не потому, что он омега.              Будущего мужа злить стоило в последнюю очередь. Чимин это понимал и утром. Понимал, когда не пошёл на приветствие, улизнув из покоев. И да, Чонина он нашёл и залез на его член, чтобы выбесить родителей, но в зале не появился не поэтому.              Вся правда была в том, что... Чимин не смог себя заставить.              Он стоял, смотрел на праздничный костюм, в котором должен был выйти… и не мог. Его конечности деревенели от понимания — всё. Через пару часов приедет каннамская знать, через пару дней будет свадьба, через пару месяцев он окажется в чужой столице, которая станет домом. Домом, в котором один чёрт знает что его ждёт.              Один чёрт и Мин Юнги.              Они виделись в детстве. Ну, как «виделись» — образ какого-то юноши затерялся в череде детских воспоминаний, слишком старых, чтобы Чимин смог вспомнить о нём что-то — лицо, голос, запах.              И он понимает: раз Тэхён молчит, раз не ворвался и не стащил с члена Чонина раньше – всё не так плохо. Ему нашли оправдание. Это успокаивает. Но Чимин, глядя на то, как ему старательно моют ноги, всё равно выдаёт нервозность в своём деланно незаинтересованном:              — Как там обстановка?              — Советник Хичёк поёт тебе оды всё утро, — фыркает Тэхён.              — Неужели. Как это мило с его стороны.              Губы растягиваются в невольной усмешке — старый ублюдок считал Чимина проклятием их королевства и наказанием за все грехи его рода.              — Представитель Минов смог возмутить его своей наглостью сильнее, чем это когда-либо получилось у тебя, так что ему это не так сложно далось.              Представитель? То есть кронпринца там нет?              — Что ты имеешь в виду? — хмурится Чимин, замечая, что Бекхёна кто-то позвал, и тот выскользнул за дверь после кивка Тэхёна.              — Наши устроили целое представление из-за твоего отсутствия, — пожимает плечами Тэхён. — Ну, в попытках его скрыть. А нашим дорогим гостям это сильно не понравилось. Они отказались разговаривать с кем-либо, кроме королевской четы.              — Получается, что там не было родителей и?..              — Я не видел его. Со свитой его не было. Его величество и её величество сразу удалились и не стали присутствовать при переговорах, полагаю, как раз по причине его отсутствия. И твоего. Её величество точно в бешенстве.              Чимин хмыкает. Его дорогая матушка бесится? Какая жалость.              Глаза Тэхёна сужаются:              — Не вижу ничего забавного. В этот раз она точно прикажет отрубить мне голову.              — Не прикажет. Твоя голова исключительно в моём распоряжении.              Уголок губ Тэхёна кривовато дёргается — не верит. Переубеждать его Чимин не пытается, вместо этого оборачиваясь к Бекхёну, закрывающему за собой дверь:              — Кажется, можно не спешить, — говорит он. — Гостей провожают в банкетный зал. А кронпринц всё ещё не объявился.              — Но ведь прошло столько времени, — недоумённо хмурится Чимин.              — Никто не может понять приехал он или нет.              — Целый дворец слуг умудрился его не заметить?              Бекхён неуверенно кивает.              — Да. Матушка действительно будет в ярости, — улыбается Чимин. Он встаёт, Бекхён понятливо споласкивает его тело и подаёт полотенце. Чимин оборачивается к Тэхёну: — Ты, быть может, и разогнал большинство слуг поблизости, но им надо готовить замок к свадьбе, а матушку они боятся сильнее, чем тебя. Принеси в мои покои костюм, выбранный ею, пока я прокрадусь туда в одиночестве. Никто из каннамской знати меня не знает, один я останусь незамеченным.              — Костюм же приносили тебе ещё вечером, — хмурится Тэхён.              — Утром я выкинул его в окно.              — Ты что?              — Я был расстроен.              У Тэхёна дергается глаз. Чимин в ответ улыбается, делая вид, что от этой улыбки не сводит лицо.              За пределами купальни оказывается более суетливо, чем он ожидал: слышится отдалённый шум беготни и взволнованные голоса слуг, которые, видимо, готовят в этом крыле спальни для гостей. Это удивляет — неужели их приехало так много? Или двор уже съезжается к свадьбе несмотря на то, что она только через неделю? Чимину приходится быть осторожным — он, предварительно прислушиваясь, аккуратно петляет между знакомыми узкими проходами, которыми беспрепятственно могли пользоваться только жильцы замка.              Встретить их было не страшно.              Когда он оказывается у гобелена и юркает в скрытый за ним коридорчик, Чимин даже успевает расслабленно выдохнуть, когда на выходе внезапно всем телом напарывается на кого-то и испуганно отскакивает, после замирая от страха.              Первыми он видит глаза. Чёрные, растерянные, острые.              Красивые.              Он — этот черноволосый альфа — и сам такой. Красивый. Но его одежда напрягающе-непривычна: рубашка, пусть и явно дорогая, практически не расшита золотыми нитями, у рукавов нет воздушных полупрозрачных оборок, а на ногах странно-высокие сапоги, прикрывающие даже колени.              Перед ним представитель каннамской знати, верно?              «Плохо. Очень, очень плохо», — думает Чимин, вежливо улыбаясь и пытаясь игнорировать чужой застывший взгляд, который дал понять — альфа не спутал его со слугой. И, кажется, впал в ступор из-за того, что омега-дворянин шастает по дворцу в одиночестве. В такой день и в таком виде — с мокрыми, взъерошенными волосами, когда вся знать съезжается во дворец.              Проклятье.              Вечером, когда Чимина представят гостям, он его обязательно узнает. Нужно что-то придумать. Сейчас.              — Прощу прощения, — произносит Чимин, слегка склонив голову в знак почтения.              Замешательство на чужом лице быстро сменяется маской пустой вежливости. Знакомой и привычной, но… этот взгляд, которым впиваются в Чимина. Напрягающе-цепкий, внимательный.              Под ним хочется сжаться и заскулить.              Вместо этого Чимин держится спокойно и почтительно. Решает притвориться, что этот северянин ничего не знает о южных обычаях, а у них нет ничего странного в принце, одиноко разгуливающем в коридоре. И Чимину сейчас не хочется податься вперёд и шумно втянуть чужой запах в попытке распробовать его получше.              — Вы заблудились? — бодро уточняет он. — Обычно сюда никто не забредает.              — Боюсь, что так.              По загривку проходится волна мурашек.              Этот голос.              Этот проклятый голос. Ни у одного грёбаного человека на земле не должно его быть.              — Вам нужно свернуть туда и пройти через гобелен, — Чимин улыбается ещё слаще в попытке замять свой секундный ступор, который, кажется, заметили. Он указывает себе за спину, на тёмный коридор. — Дважды свернёте влево и окажитесь в главном коридоре. Там должно быть довольно людно, при необходимости слуги вас проводят.              — Благодарю.              — Не стоит.              И… ничего. Они оба отчего-то продолжают стоять. Смотреть. Молчать. Под этим невыносимо-цепким взглядом улыбка Чимина начинает вянуть на губах, уступая место застенчивой неуверенности.              Оказывается, не совсем забытой.              Альфа правда… красивый. Очень.              Но с этой мыслью внезапно наваливается осознание всей чудовищной глупости происходящего: Чимин стоит и не может — не хочет — оторвать глаз от подданного своего жениха. Не время. Не место. И никогда не будет. Как он, должно быть, жалко будет выглядеть в глазах каннамского двора, если вдруг разлетятся слухи. Тем более, один уже давно мог разлететься.              — Вы приехали вместе с Мин Юнги, я так полагаю?              — Верно.              — Мне казалось, гостей ещё не должно быть в этой части замка.              — А мне казалось, что вы должны встречать гостей, а не идти туда, где их быть не должно, — хмыкает альфа.              Что?              Чимин заставляет себя улыбнуться. Только сейчас видит абсолютную уверенность, с которой альфа на него смотрит. Она граничит с… превосходством? Нахальным интересом? Чимин не уверен что это, но точно знает одно: так на принца смотреть не смеет никто.              И это знание царапается внутри о что-то.              Задевает.              Хочется вздёрнуть подбородок. Ответить высокомерным, холодным взглядом. Напомнить, как Чонину: ты, быть может, и альфа, но опускать глаза тут стану точно не я.              Конечно, Чимин этого не делает. Улыбается шире, дружелюбнее. Чужая привлекательность начинает раздражать.              — Ах, так бы и было, не случись ужасное недоразумение.              — Недоразумение.              — Верно. Об этом. Прошу меня простить. Я безумно тороплюсь, — он уважительно кивает, заставляет себя отвернуться и пройти мимо. Уже в спину ему прилетает:              — И не представитесь?              — Может быть, вечером.              — Может быть, — хмыкают вслед.              От того, чтобы оглянуться, он удерживается. Но невольно напрягается: было в этом невозмутимом, ровном голосе что-то такое, что настораживало. Но, хах. Ладно. Этот альфа думает, что встретил обычного омегу.              Чимин усмехается.              Его ждёт сюрприз.       

***

      Пощёчина.              Хлёсткая и сильная.              В ушах ещё несколько секунд звенит звук от удара, когда Чимин смаргивает невольно проступившие слёзы. Он не поворачивается, и взгляд всё ещё направлен в сторону, когда Чимин кривовато улыбается. И говорит самым сладким голосом на свете:              — Вам нельзя портить моё лицо, матушка.              Кажется, насмешливый тон приводит мать в ещё большую ярость, но она — ха-ха, кто бы сомневался — не бьёт:              — Замолчи!              Цепкие пальцы жёстко обхватывают его подбородок и заставляют вскинуть голову. В глазах напротив тонна отвращения и ярости.              — Ты посмел сегодня... — она явно не хочет произносить это вслух и кривится, отчего красивое лицо напротив уродливо искажается. — Это отвратительно! Так сложно держать себя под контролем?! Не можешь прожить ни дня, чтобы ни под кого не подставиться?!              Ты ничего нового не услышал, Чимин. Ты не услышал ничего, абсолютно, чтоб тебя, нового, так что не смей сейчас плакать. Тебе не должно быть больно.              Совсем не должно.              — Я всегда предохраняюсь, матушка, — вырывает подбородок и пожимает плечами. Под злым взглядом улыбается и склоняет голову набок, потому что сдохни от своей злости, поняла? — Не волнуйтесь, никто не узнает о том, что вы не просто не смогли родить альфу, но и омегу шлюхой воспитали.              Его мать каменеет. Слышится хруст ломающегося веера в её руке. Чимин пытается состроить самое беззаботное лицо и приподнимает брови, молча и нагло интересуясь: «О, неужели я сказал что-то не то, матушка? Неужели девятнадцати лет не хватило, чтобы принять то, что у двух альф родился омега? Что у вас больше не будет детей?»              Чимину хочется разомкнуть губы и спросить это у неё в лоб. Хочется до сводящей от боли челюсти, и ни грамма страха он не испытывает, но...              Он не может.              Почему-то нет.              — Послушай сюда, — сквозь зубы выдавливает она, прикрыв глаза на секунду. — Ты не посмеешь ничего испортить. Мин Юнги станет твоим мужем, и ты не сделаешь ничего, что заставит его разорвать помолвку. Поверь мне, ты не захочешь знать что тогда с тобой будет.              Чимин знал, что однажды выйдет замуж, и знал с того момента, как научился говорить. Повзрослев, он думал, что Мин Юнги — удачная партия. Их государство богато. У них мощная армия. Нет предпосылок к гражданской войне, готовой вот-вот разразиться у него самого на родине. И… это было глупо, но Чимин радовался, что Мин Юнги молод.              Что его подкладывают не под дряхлого, облезлого старика.              Говорят, он хорош во владении мечом. Значит, телом тоже не должен быть плох. Если он и будет уродлив — Чимин может закрыть глаза. Может представить кого-то другого без прикосновений шершавой, сухой кожи, мерзкого пыхтения и обвисших яиц, прижатых к его ягодицам. Ему не придётся давиться от отвращения.              — Они в тебе не нуждаются, а вот мы в них — да, — напоминает мать.              — Как вы думаете, кого из нас двоих отец в этом винит больше?              Его нарочито невинное уточнение игнорируется.              — Ты меня услышал, Чимин?              Он молчит. Улыбается. Глаза матери сужаются:              — Если Мин Юнги разорвёт помолвку – Ким Тэхён до утра не доживёт.              Желание изображать веселье и театрально насмехаться разбивается вдребезги, как и маска на лице. Чимин скрипит зубами, когда мать высокомерно вскидывает подбородок. Взгляд довольно поблёскивает.              — Вы не посмеете. А если и сделаете это — пожалеете. Я вам обещаю.              Он говорит правду — они оба это знают. Мать с неприкрытым отвращением кривит губы, и Чимин думает – пусть злится. Пусть давится своим же ядом. Пусть почувствует на себе, каково это жить с бессильной злостью, кипящей в груди непрерывно.              Хотя нет.              Она и так это делает только потому, что он — омега. И он — единственный её ребёнок.              — Его никто не тронет, если ты не будешь вести себя как трактирная шлюха.              Чимин делает нетвёрдый шаг назад. Улыбается почти искренне, когда говорит с едкой издёвкой:              — Вы не по-королевски с удовольствием произносите вслух грязные ругательства, матушка.              — Бессовестный мальчишка!              Она, зашипев, швыряет в сторону свой веер, который с оглушительным треском доламывается о стену. Чимин даже не вздрагивает, понимая — веер в него не прилетел бы. Не сегодня, когда ему необходимо выглядеть перед Мин Юнги идеально. Чтобы его захотели трахнуть. Он как приятный подарок. Дополнение к союзу двух государств: его – древнего, удачно расположенного, и чужого — большого и богатого.              — Через час тебя проводят в тронный зал. До тех пор не смей выходить из покоев. Ты должен произвести хорошее впечатление.              Да. Он должен...              Дверь за матерью закрывается.              ...должен застенчиво улыбаться, стыдливо опускать глаза и... и... и всё, да? Вот так всё заканчивается? Его семья уже полгода активно готовится к торжеству в замке, и если знакомство пройдёт хорошо — а оно должно — то через два дня ему при всех поставят метку, при всех трахнут, и на этой же неделе увезут в другую страну. Слуги выдохнут с облегчением, знать начнёт делать ставки на отца или дядю, Чонин продолжит спать со своими служанками, отец будет рад, что Чимин хоть какую-то пользу принёс, а мать...              Чимин потерянным взглядом скользит к двери, за которой она скрылась, но задерживается на своём отражении.              Красивый.              В дорогом светло-бежевом костюме, расшитом золотом, с уложенными песочными волосами и абсолютно безжизненными глазами. Он... он не заслуживает того, что будет.              А мать не заслуживает радоваться.              «К чёрту», — думает Чимин, стискивая кулаки. Вряд ли он увидит её в ближайшие пару лет, так что замучит на жизнь вперёд. Раз уж из-за этой проклятой свадьбы у него полнейшая безнаказанность, он насладится ею сполна.              А мать в ней захлебнётся.              Слуги матери удивляются и напряжённо переглядываются со стражей, когда он показывается в дверях своих покоев.              — Ваше высочество, час ещё не прошёл…              — Заткнись, — шипит Чимин, грубо отпихивая в сторону омегу, попытавшегося преградить ему пять.              — Но ваше высочество! Остановите его!              И… это внезапно делают.              Чимин замирает.              Страж, посмевший схватить его за рукав — тоже.              — Я бы мог приказать отрубить тебе эту руку, ты же понимаешь? — шепчет убийственно спокойно, когда ладонь испуганно одёргивают.              В ответ — молчание. Омеги напряжённо замирают, поглядывая на опустившего глаза альфу, а Чимин, одарив всех презрительным взглядом, молча направляется в западное крыло, зная — там находятся покои, выделенные Чонину. Один из слуг бросается в сторону тронного зала, к матушке, второй — за Чимином. Уговаривая проявить благоразумность. Вернуться. Подчиниться приказу королевы. В срывающийся шёпот Чимин особо не вслушивается вплоть до того, как оказывается у нужных покоев, на пороге которых как раз стоит разодетый Чонин, вскидывающий брови в удивлении.              — Ваше высочество, вам же надо на приём, — говорит слуга уже громче, смелее, испуганнее.              — Мне всё равно, — не отрывая взгляда от застывшего на месте Чонина. — Лучше беги к матушке, ты ей сейчас нужнее будешь.              — Мой принц, прошу вас…              — Ты не должен тут находиться, — вздыхает Чонин, оглядываясь по сторонам.              — Ты хотел сказать «вы»?              — Вы сейчас находитесь в самом последнем месте, где вам следует быть. Уходите. Быстро.              Смотрит Чонин непривычно твёрдо, а говорит — непривычно резко. Укол недовольства Чимин предпочитает игнорировать наравне с затаённым беспокойством, едва-едва пробивающимся через клокочущую в груди злость. Но «едва-едва» недостаточно, чтобы в ушах заглох голос матери, а щека перестала гореть. Поэтому он подходит ближе. Касается кончиками пальцев чужой груди, смахивая несуществующие пылинки.              Сзади него слышится недоверчивый, полный ужаса вздох слуги. Это вызывает мимолётную усмешку: чем пугливее это ничтожество — тем ужаснее будет его пересказ матери.              И в ужасе будет уже она.              — Мне нужно там быть только через час, а твоё отсутствие, смею предположить, никто и не заметит, — хмыкает чуть громче, заставляя слугу пикнуть «Но мой принц!», а Чонина обеспокоенно оглянуться. — Не смотри так, на час задерживаться я не собираюсь.              На чужом лице мелькает странное сожаление, когда Чонин качает головой и добавляет тихо, чтобы услышать мог лишь Чимин:              — Тебе... вам нужно уйти, немедленно. Тут недалеко покои каннамцев. Кроме того, её величество вызвала меня сегодня к себе и взяла с меня обещание не прикасаться к вам до свадьбы, но что важнее, я сейчас...              — А после, значит, можно? — иронично интересуется Чимин.              Когда-то, давно, Чонин ему нравился — он был одним из самых красивых и обходительных альф при дворе, на которого заглядывались все, начиная от замужних фрейлин матери и заканчивая молоденькими служанками. Тогда Чимин перед ним ещё робел, пугался биения собственного сердца, стоило Чонину улыбнуться, склонив голову в почтении, а потом… а потом настал тот день, когда им двигало злое отчаяние, заставившее припереть Чонина к стене в безлюдном коридоре.              Ему не посмели отказать.              Не посмели и не захотели.              Потому что на взрослеющего Чимина тоже заглядывались — начиная от дряблых, старых послов и заканчивая молодыми дворянами вроде Чонина.              Вот только робость и волнение от чужого взгляда Чимин отчего-то перестал испытывать в тот же вечер, когда в нём оказался чужой член. Вместо них пришла жажда удовольствия, дарившего такое потрясающее, ни с чем не сравнимое ощущение мыслей, уносящихся прочь из головы. И разочарование. Как будто не он сам предложил собой попользоваться. Как будто он ждал, как будто он жаждал отказа и чего-то ещё.              Но Чонин не отказался. Поэтому — не имел права выглядеть сейчас разочарованным.              — Расслабьтесь, милорд, — усмехается Чимин, склоняя голову набок и вглядываясь в складку между бровями. — Отныне ваш член меня не интересует, — и тише, чтобы слуга не услышал: — Просто устроим представление для моей дорогой матушки, чтобы...              Договорить он не успевает — задыхается от возмущения, когда его внезапно берут за плечи и настойчиво отодвигают:               — Нет.              — Отпусти немедленно, — вскидывая злобный взгляд, — как ты вообще посмел…              — Так, так, так.              Боже.              Нет.              Чимин каменеет, не отрывая взгляда от стремительно бледнеющего Чонина, который убирает от него одеревеневшие руки. Требуется секунда, чтобы скинуть оцепенение. Отшатнуться. Натянуть на лицо маску невозмутимости и обернуться на источник голоса, краем глаза замечая, как слуга матери срывается по коридору обратно.              Внутренности сжимаются от тошнотворной тревоги, когда Чимин видит двоих альф. Один, высокий и черноволосый, кровожадно скалится, а второй…              Это он.              Это, пропади всё пропадом, был он — тот самый альфа, на которого Чимин наткнулся сегодня в коридоре. Только вот одежда на нём была не просто богатой, а роскошной, и… взгляд.              Взгляд, который в отличие от дневного, был абсолютно холодным.              Проклятье. Этого не должно было произойти.              — Вас представляли, как Ким Чонина, верно? — ехидно интересуется тот что повыше.              — Я... да.              Не бубни, ты разве не понимаешь, что нельзя сейчас демонстрировать испуг?              — Окажите любезность, — продолжает чужак, оборачиваясь на того самого альфу, а после короткого кивка договаривает с нахальной улыбкой: — Проводите меня до тронного зала. Боюсь, я сам заплутаю.              — Прощу прощения, милорд, но… — Чонин переводит на Чимина кричащие, напуганные глаза, однако договорить не успевает.              — Мой спутник подождёт и заодно составит компанию... его высочеству. За его сохранность можете не волноваться. Тем более… — тягучий взгляд останавливается на Чимине, а голова склоняется в показательном, фальшивом уважении. — По тому, что мы услышали, могу предположить, что его высочество совсем не спешит на приём. Вы же не против?              Заносчивый ублюдок.              Слова — ядовитые, резкие — крутятся на кончике языка, но Чимин проглатывает их усилием воли, понимая — нельзя. Не сейчас. Не когда ещё не понятно что делать и как удачнее выкрутиться. Но опуститься до любезности после вызывающего не получается — Чимин напрочь игнорирует альфу и оборачивается к Чонину:              — Проводи нашего гостя, Чонин.              Тот слушается. Встаёт плечом к плечу с незнакомцем, перебирая ногами, словно деревянная кукла, у которой заели конечности, тогда как чужак шагает неторопливо, развязно, а потом и вовсе оборачивается и посылает непонятную, плотоядную ухмылку в сторону…              — Значит, вы будущий муж нашего кронпринца.              — Ему несказанно повезло, не считаете? — моментально реагирует Чимин, оборачиваясь и вежливо улыбаясь в ответ.              Мысли лихорадочно вертятся в голове, отлетая от одной стенки черепа к другой. Может, удастся сделать вид, что Чимин справлялся о самочувствии Чонина? Или, возможно, получится всё выдать так, что Чонин просто позволил себе лишнее в отношении принца? В виде непозволительной грубости и прикосновений? Наверное, да. Можно попытаться. Но это если их застали к концу разговора, а не наблюдали тихо из-за угла, что сомнительно — слуга бы заметил.              Заметил бы, пусть и был скован от страха и не отрывал от Чимина глаз, верно же?              Проклятье.              Проклятьепроклятьепроклятье.              Этот альфа явно выше второго по положению. И видел Чимина утром, а это значит… значит, что днём Чимин повёл себя сдержанно и достойно, а альфа позволил себе лишнего в сторону принца.              Это приободряет.              Надо просто помнить, что они практически на равных.              — Это вряд ли, — мрачновато хмыкает альфа.              — Да я сокровище.              — Если только потасканное.              Он, должно быть, ослышался. Не мог же он просто взять и...              Мог.              И сделал.              Требуется мгновение. Всего одно, чтобы охватывающая Чимина паника отхлынула под напором злости. Внезапной, выжигающей, требующей подлететь к альфе и оставить багровый след ладони у него на щеке. Чтобы знал. Чтобы не смел так пренебрежительно относиться к Чимину. Не ему его судить.              Ни у кого нет права его судить, ясно?              — Вы забываетесь, — шипит Чимин, вдавливая ногти в собственные ладони. Банально, чтобы держать себя в руках, потому что нельзя. Нельзя, нельзя, нельзя. — Перед вами не просто представитель знати, а принц.              — Не мой принц, — холодно парируют в ответ. — И быть может, им вы и не станете, если ваш жених узнает о том, что вы...              Он морщится. И делает это так до боли похоже на мать Чимина. Словно так же не хочет произносить вслух это проклятое «шлюха».              — Кто это был, кстати говоря? — неожиданно спрашивает альфа, поменявшись в лице. — Ваш возлюбленный?              — Нет, — резко отзывается Чимин.              И молчит. Глупая, порывистая его часть хочет швырнуть правду в лицо альфы, а потом сделать так, чтобы он ею подавился и не смог ничего сделать. Вот только он смог бы — и понимание этого заставляет прикусить язык и ограничиться вздёрнутым подбородком.              — Нет?              — Нет.              Ядовито. С вызовом. Он-просто-меня-трахает-голосом. Припечатывая одним-из-тех-кто-меня-трахает-взглядом. Желая сказать другое, но сбавляя громкость голоса и добавляя под уже знакомым, напрягающе-цепким взглядом, в этот раз пробирающим до костей:              — Просто друг.              — Друг, — фыркает альфа. Не верит. — И что же вы делали с этим другом?              — Мне показалось, что ему стало дурно.              — А мне вот нет.              Не верит. Значит видел и слышал чуть больше, чем следовало. Тем не менее он здесь — стоит, расспрашивает, даёт возможность объясниться, говорит: «Если ваш жених узнает». Чимин цепляется за это «если» и даже в моменте надеется на то, что сможет разобраться здесь и сейчас.              Он заставляет себя успокоиться.              Задвигает «потасканное» в дальний угол сознания. В первый раз что ли, да?              — Хорошо. Вы просто видели представление, устроенное для матушки.              — Её тут не было.              — Был её слуга.              — Тогда это больше походит на издевательство над ним, а не на представление для королевы.              — Странно слышать про издевательства от каннамца.              — Странно относиться с пренебрежением к народу, частью которого вы станете.              И от льда в его голосе пробирает, но слова заставляют выдохнуть, немного расслабившись — альфа не говорит «можете» или «могли бы стать».              Станете.              Станет. Конечно, станет.              — Мне просто интересно, ваше высочество, что вы собираетесь делать? — хмыкает альфа, склоняя голову набок. — Вы в шаге от того, чтобы расторгнуть союз.              Он смотрит так, как днём в коридоре. Внутри отдаются отголоски испытанных тогда эмоций. И именно из-за них Чимин набирается смелости для того, чтобы припечатать уверенно:              — Нет.              И шагнуть навстречу.              Оказываясь в неприличной, недопустимой близости от чужого тела и лица. С такого расстояния он чувствует на своих губах чужое дыхание и может разглядеть каждую ресницу альфы, который напрягается, сужая глаза:              — Нет?              — Именно. Это вы в шаге от того, чтобы разрушить свою жизнь. Я могу сказать, что вы ко мне приставали, не имея понятия о том кто я. Короны на мне нет. И не было утром.              — А Чонгук?              — Чонгук?              — Мой друг.              — Ваш друг бы в любом случае вас прикрыл.              Уголок чужого рта кривовато изгибается на короткий миг.              — Играете вы просто изумительно, но крайне неубедительно блефуете.              С губ срывается раздражённый, нервный выдох. После которого чужой взгляд внезапно опускается на рот Чимина. И задерживается на нём слегка. На крошечный миг. Вот только храбрости в Чимине прибавляется, потому что… он знает этот взгляд. На его рот так смотрит Чонин. Смотрит невольно каждый второй альфа в этом королевстве.              Может… может он мог бы?..              Кажется… альфа не совсем против?              К тому же… омерзения это не вызовет — он красивый.              — Неужто моего жениха так волнует моя невинность? — хлопая ресницами, немного капризно поджимая губы.              Пожалуйста, пожалуйста, ну пожалуйста.              — Скорее, её отсутствие?              — Одно и то же, — мотает головой и смотрит в глаза. Видит в них непоколебимость и… — Ты ему не скажешь.              Вдруг. Просто понимает это отчётливо.              — Это должен был быть вопрос, — хмыкает, не реагируя на то, что Чимин заговорил в неформальном тоне.              — Нет. Ты ему не скажешь, — с собственных губ слетает чуть удивлённый смешок, но Чимин продолжает вглядываться в чужие глаза и повторяет уверенно: — Я знаю, что не скажешь.              — С чего вы так решили?              — Но ты не отрицаешь.              И... молчание. Чимин усмехается после того, как чужие ресницы на секунду опускаются. Не скажет. И, господи, как же великолепно он пахнет. Чимин даже не думает сдерживаться — кладёт руки на чужую грудь, одной скользит к шее и гладит по коже, притягивая альфу ближе.              Этот запах.              Вкусно.              — Ваше высочество, — предостерегающе и напряжённо.              Он же ведётся? Ведётся же, да? Именно поэтому он так терпко, приглашающе пахнет?              — Послушай, эта свадьба имеет место быть только потому, что нашим государствам выгоден этот союз, — выдыхает Чимин. — Ни к чему скандалы или конфликты. Разве я важнее целого государства? И о вашем кронпринце мне ничего толком не известно, ему обо мне тоже, тем не менее к этой свадьбе все готовились, а он на неё был согласен. Ему кроме моего имени, титула и тела ничего не нужно. Как и всем королям. Не поверю, что он никогда не зажимал ни одну дворянку и что прекратит это делать с моим появлением. А ты… ты же ничего не потеряешь из-за своего молчания. Может… может, даже наоборот?              Он сам подаётся навстречу. Замечает, как альфа дышит через раз, ртом. И пусть на лице кроме напряжения ничего прочитать невозможно, но Чимин видит, как зрачки чужих глаз безжалостно топят радужку.              — Как тебя зовут? — шепчет в приоткрытые губы. Красивые.              — Йунки.              Чимин в замешательство поднимает взгляд.              — К-как?              — Йунки.              — Йу... Йунки?              — Верно, — так же спокойно повторяет альфа, аккуратно убирая руки Чимина, но не делая шага назад. А тот хмурится. «Йунки».              Звучит… как-то царапливо. И глупо, конечно.              — Какой болван тебе его дал?              — Мелкий и бесячий.              — Ты просто издеваешься, — понимает Чимин на полувыдохе.              Он не успевает ни испугаться, ни разозлиться, когда на лице альфы появляется первая эмоция. И это — раздражение. За которым вдруг следует:              — От тебя воняет другим альфой, Чимин. Отвратительно.              Альфа делает шаг назад, смерив Чимина холодным, режущим взглядом.              И почему-то Чимин пугается.              Невольно отступает на шаг, а потом понимает:              — Почему ты зовёшь меня по имени?              Ответа не следует — альфу отвлекает кто-то, появляющийся за его спиной с робким:              — Ваше высочество, вы опаздываете.              Уходит проклятая вечность. Целая проклятая вечность на то, чтобы понять — слуга обращается не к Чимину.              И всё внутри падает.              Колючий, едкий ужас шипастой лозой обвивается вокруг глотки, перекрывая дыхание. Чимин делает шаг назад, чувствует как болезненно начинает саднить в груди. Как сердце, кажется, пытается вырваться из его тела. Убежать. Ведь он, Чимин, не может.              Он, Чимин, и верить не хочет.              Потому что. Нет. Нетнетнет. Этого не может быть. Не может, просто не может быть такого, нет, нет…              — Нет… — словно со стороны доносится свой недоверчивый, хриплый шёпот. — Ты не… ты не Мин Юнги.              — Посмотрите, — фыркает альфа, возвращая на Чимина взгляд. — Правильно произнёс моё имя.              Он почти чувствует, как пол под ногами разваливается, готовый обрушиться в темноту вместе с Чимином. И Чимин предпочёл бы провалиться в бездну, чем быть тут. Чем смотреть на это лицо, по-прежнему непроницаемое, по-прежнему красивое и в этом — насмешливое, жестокое, заставляющее давиться ужасом.              И задыхаться.              — Знаешь, я не этого ожидал.              — Я… я просто…              Его трясёт. Кажется, что ещё чуть-чуть — и тело забьётся как в лихорадке. Чимин хватает ртом воздух, давит подступающие к горлу всхлипы и не может прекратить смотреть на… — чтоб всё было проклято — на Юнги. А тот отчего-то мрачнеет с каждой секундой.              Хмурится.              Отворачивается и произносит в стену:              — Иди в тронный зал, Чимин.              — Н-но...              — Ты опаздываешь.              Спорить Чимин не пытается — разворачивается. И даже умудряется сделать пару шагов на ватных ногах, когда в спину прилетает:              — Лучше бы тебе быть там, а не где-то ещё.              Как будто бы он посмел.              Как он добирается до тронного зала Чимин не помнит совершенно. А вот лицо матери, которую видит издалека, он, наверное, запомнит навсегда — бледное и окаменевшее. Её вряд ли бы можно было отличить от статуи, если бы не глаза. Широко распахнутые, чёрные и стеклянные от ужаса.              Она знала.              Он жаждал именно этой всепоглощающей эмоции. И мог бы порадоваться, если бы и сам не был ею переполнен так, что едва шевелился.              Вид на мать ему перекрывает смутно знакомое лицо. Чимин улыбается. По привычке. Натягивает маску, роднее которой в этом замке ему не было ничего и никого. Он даже не сразу понимает, что перед ним стоит Тэхён. Вроде бы собирается зло зашипеть, но к ним подходить кто-то ещё. Здоровается. Делает комплимент. Говорит, что никто от него глаз оторвать не может.              А потом подходит второй.              Третий.              Чимин не знает кто это — свои или каннамцы.              Всё словно проходит мимо.              Тело начинает слушаться, когда Тэхён отводит его в сторонку.              — Что ты натворил? И почему… — он поджимает губы. Оглядывает будто бы с беспокойством. — Что с тобой?              Чимин моргает. Внезапно воспоминание о сегодняшнем разговоре стрелой прошивает грудь, и он шепчет торопливо, глухо:              — Тебе нужно уходить. Она убьёт тебя.              — Что?              — Иди в мои покои, пока ничего не произошло. Ты знаешь где хранится золото и украшения. Возьми лошадь и скачи как можно быстрее. Домой лучше не возвращайся.              — Что ты такое говоришь?              — Тебе… — он пытается сосредоточиться на глазах Тэхёна, но ловит внезапно взгляд знакомого альфы. Того, что был в коридоре. Того, что дождался кивка, потому что… потому что… — Т-тебе стоит пот... пот-торопиться.              Тэхён прослеживает его взгляд. Оборачивается уже стремительно бледнея.              — Что ты натворил?              — Я не хотел. Я правда не хотел.              Их прерывают — становится тише. Тэхён говорит что-то о том, чтобы Чимин взял себя в руки и улыбнулся. Он делает это. У него ничего не получается так хорошо, как притворяться. Наверное, только поэтому он не заходится в слезах и не падает на дрожащих ногах, когда встаёт рядом с родителями и смотрит в лицо Мин Юнги, которому его представляют.              Возможно, ноги у него дрожали бы от волнения, если бы впервые они увиделись сейчас.              И Мин Юнги оставался бы таким потрясающе красивым. И Мин Юнги не смотрел бы так отстранённо. Не глянул бы отчего-то на мертвенно-бледную мать. Не сжал бы руку Чимина и вдруг:              — Вы оказались даже красивее, чем я предполагал.              ...что?              Чимин улыбается, опуская глаза. Он не пытается ничего говорить. Не получается. Наверное, ему лучше сделать вид, что он так смущён, что и слова выдавить не может.              Да.              Смущён.              И вовсе не хочет, чтобы на него рухнули своды дворца.