Клятвопреступник

      Они молчат.              Молчат оба — и это пугает. Пугает больше всего.              В огромных отцовских покоях, стоя перед родителями, Чимин кажется себе совсем крошечным. Незначительным. Ощущение мерзкое, но вопреки этому всё равно хочется сжаться до размера ещё более крошечной точки, когда наконец звучит холодный голос отца:              — Как ты можешь это объяснить?              — Я... я просто... — он закусывает губу, замолкая. Ему не делают замечание и не требуют, чтобы он говорил внятнее, как подобает принцу. Не делают вслух — по глазам отца всё видно и так. И от этого он запинается лишь сильнее: — Я не знал, ч-что это о-он, я... я правда... я не специально, я... я просто...              — Почему ты был там, а не на приёме? — обрывает, не дождавшись.              — Я...              — Это всё, что ты можешь мне сказать?              — Нет, я... — и тише, так, что сам едва ли слышит своё бессильное: — Да.              — Где ты был утром?              — Я... с Чонином.              — Ты осознаёшь что натворил?              — Отец...              — Не заставляй повторять меня дважды, Чимин.              Чимин, секунду назад осмелившийся поднять взгляд, вновь опускает его в пол. И ёжится — злость, впервые проскочившая в голосе отца, обволакивает и давит, заставляя сжиматься. И даже если бы ему было что сказать, после этого его хватает только на:              — Я не хотел.              — Хочешь сказать, что всё, что ты делаешь, это из нежелания? Я закрывал глаза на твоё поведение.              Конечно, закрывал. Ведь едва ли он на Чимина вообще когда-либо смотрел.              — Но ты сегодня дважды пересёк черту. Ты должен это понимать. Должен понимать хотя бы это.              Он понимает. И его это понимание приводит в ужас и без чудовищного давления со стороны отца.              — Мин Юнги по неизвестной нам причине решил не расторгать договор. Но это не значит, что он не сделает этого до свадьбы, или что твой поступок ни на чём не отразится. И отразится он в первую очередь на тебе, Чимин.              На последних словах отец ставит ударение, начиная говорить зло. И поэтому от его голоса, спустя миг вдруг зазвучавшего убийственно спокойно, холодом окатывает даже раньше, чем доходит смысл сказанного:              — Если свадьба не состоится и раскроется причина, по которой она не состоялась, я выдам тебя замуж за Ли Ынхо.              Чимин цепенеет.              Господин… Ли?..              Отец уже отворачивается, демонстрируя, что разговор окончен, когда мать вскакивает с кресла, заговаривая впервые с момента появления Чимина:              — Что? Ты не можешь!              — Ни одна королевская семья не примет потасканного принца, — ровно произносит отец, не одарив её и взглядом. — А Ли богат и встанет на нашу сторону, если мы породнимся с его семьёй.              — Он грезит о троне побольше Донука, — ядовито шипит она в ответ. — Забыл как он предлагал помолвку, когда Чимина только-только приложили к груди кормилицы?              — Это не имеет значения. Сразу после рождения внука объявим ребёнка наследником престола.              — По-твоему Ли ещё может заделать кому-то детей? — её шипение сменяется на разъярённое рычание: — Этот старый ублюдок старше тебя вдвое!              — Следи за языком, — холодно одёргивает отец, смерив её ледяным взглядом.              На миг она умолкает от бессильной ярости, злобно смотрит на сжавшегося Чимина это-всё-твоя-вина-взглядом и вновь обращается к отцу:              — Есть ещё этот мальчишка из Кимов. Его мать была из королевского рода Ульсана.              Чонин?              — От союза с ними не будет никакой пользы и смысла — они и так преданы короне, — и добавляет, хмыкнув: — Уж к этому Чимин приложил не только руку.              — Ты не посмеешь породнить нашу семью с кем-то, кто не королевской крови!              — Надо было воспитать достойного сына.              — Он и твой сын тоже!              — Не кричи мне это в лицо, будто мне есть чем гордиться! — рявкает в ответ.              Чимин дёргается, как от пощёчины.              Отчего-то дёргается.              Как будто есть чему удивляться.              Это даже замечают — отец мажет по нему рассерженным взглядом, который, впрочем, тут же переводит на мать, пересекающую расстояние между ними, чтобы процедить ему в лицо:              — Ты. Не посмеешь.              — Можешь быть свободен, Чимин, — вдруг произносит отец, всё ещё глядя на мать. — Впредь обдумывай каждый свой шаг.              Чимин кланяется и выходит за дверь, едва перебирая одеревеневшими ногами. В коридоре его ждут — хмурый Тэхён, двое слуг и два стража, которые теперь должны были везде следовать за ним по пятам, а в случае необходимости — имели право прикасаться. От их вида становится тошно, и Чимин молча разворачивается, направляясь в сторону покоев — выходить оттуда без необходимости ему теперь тоже было нельзя. Тэхён пристраивается сбоку, но молчит. Заговаривает только когда они оказываются в покоях Чимина, наедине.              — Что они сказали? — с сухим сдержанным интересом.              Он был зол — вчера Чимин ускользнул из покоев до того, как он пришёл, но это не мешало матери винить его. О случившемся Тэхён даже не спрашивал — просто сверлил злым взглядом и упорно молчал наказывая.              — Чтобы я был осторожнее. А если Мин Юнги передумает — меня выдадут за Ли Ынхо.              — Что? — недоверчиво сипит Тэхён.              — Ли Ынхо, — апатично повторяет Чимин, усаживаясь на пуф перед туалетным столиком. Он раскрывает шкатулку и вяло крутит в руках один из своих браслетов — ему уже нужно собираться и решить что он возьмёт с собой в Каннам. — Он один из богатейших и влиятельнейших лордов в стране. Если начнётся гражданская война, то с ним на нашей стороне моему дядюшке придётся сложнее.              Тэхён молчит.              Проблема всегда была в Чимине. В том, что он был омегой. В том, что был единственным ребёнком. В том, что это после него чрево матери сгнило. Последнее утверждал Хичёк. Мать верила. Отец молчал. Он делал это на протяжении всей жизни, предпочитая вести себя так, будто Чимина не существует. Изредка ему доставались тяжёлые, пустые взгляды, но не более того.              Отца больше волновала борьба за трон, завязавшаяся с его младшим братом в тот момент, когда стало очевидно — у второго альфы от местной дворянки только прибавлялись, а у отца с иноземной принцессой — рождались мёртвыми.              И рос один омега.              Этот брак был спасением для короны. А для каннамского короля — способом потешить самолюбие, посадив на престолы двух королевств своих внуков, которых Чимину предстояло выносить.              — Полагаю, если бы Мин Юнги хотел разорвать свадьбу, то он бы это уже сделал.              На секунду становится смешно: насколько, чёрт возьми, Чимин выглядит сейчас жалко, раз даже Тэхён пытается его приободрить?              «Очень, очень жалко», — думает Чимин, потому что всё его существо цепляется за этот намёк в голосе Тэхёна, и губы размыкаются, выпускаю наружу пожалуйста-утешь-меня-слова:              — А если… участь в качестве его мужа будет хуже?              — Не обязательно. Мне казалось, ты предпочтёшь смерть, чем замужество с Ли Ынхо.              На это Чимин ничего не говорит. Вместо этого опускает взгляд на поверхность столика и тихо признаётся:              — Я видел его и вчера утром.              — Видел… утром?              — Столкнулся в проулке за гобеленом, когда шёл в покои. Он уже тогда узнал кто я. Но не смотрел… как вечером, когда застал с Чонином. Я думаю… возможно, если бы я…              Если бы я встретил Мин Юнги только тогда, когда нас представили друг другу. Если бы осознал, что этот потрясающий альфа напротив — мой жених. Если бы не давал повода плохо к себе относиться.              Еслиеслиесли.              Чимин не говорит ничего из этого. Не решается перед Тэхёном. Но отчего-то кажется, что Тэхёну это слышать и не надо — он и так понимает. И в нём нет столько сочувствия, чтобы сказать что-то помимо сухого и несколько неловкого:              — Мне позвать слуг, чтобы они помогли со сборами?              — Позови Бекхёна. Вас двоих хватит, — тихо отвечает Чимин.              Тэхён уходит. Чимин не знает сколько времени молча пялится в пустоту, прежде чем тот возвращается со словами:              — Через два часа тебе нужно быть в кабинете отца. Будут обсуждаться свадебные церемонии. Имей в виду, что там будет и принц.

***

      — Её не будет.              — Прошу прощения?              — Её не будет, — повторяет Юнги, закидывая ногу на ногу так, что щиколотка вызывающе упирается в колено. — Я не собираюсь проводить брачную ночь под надзором ваших дворян, священников и кого бы то ни было ещё.              Было что-то почти издевательское в том, как расслабленно сидел в кресле Юнги и как напряжены были все они. На Чимина он взглянул только один раз, когда вошёл, но тот всё равно чувствовал себя котёнком, свалившимся на землю у чужого ботинка — таким же беззащитным перед силой, способной перемолоть ему внутренности.              — Традиции первой ночи более трёхсот лет, и ни разу ни одна свадьба не проходила без неё, — отец говорит это твёрдо, но с непривычной для слуха осторожностью, ходившей на грани… с заискиванием?              — И она настолько же вульгарна, насколько стара.              Традиция первой ночи предполагала, что супружеский долг впервые нужно исполнить при свидетелях, от которых тебя отгораживала только тонкая вуаль балдахина.              — Мы полагали, — подаёт голос мать. — Что проявление уважения к традициям друг друга должно быть взаимным.              Взгляд Юнги в ответ моментально холодеет. Он выпрямляется, угрожающе хмурясь. Чимин стискивает пальцами колени, подавляя инстинктивное желание сжаться в комок и позорно заскулить, когда слышит вкрадчивое:              — Я уже проявил безграничное уважение, приехав и согласившись на то, что церемония бракосочетания состоится в вашем доме, что противоречит традициям моего государства и моего народа. Но первой ночи не будет.              — Возможно, вы не до конца посвящены во все нюансы, — продолжает она, глянув на мрачного отца. — Ни о какой вульгарности речи не идёт, мы не крестьяне, устраивающие представление для потехи народу. Если мне не изменяет память, вы уже однажды присутствовали на церемонии. Можете вновь посетить покои и…              — Я их уже посетил. И лишь убедился в правильности принятого мной решения, а вы, ваше величество, тратите наше с вами время впустую, пытаясь меня уговорить, — и припечатывает непреклонно и резко: — Никто не будет совать нос в мою постель.              Повисает молчание.              На Чимина никто не смотрит, но ему всё равно кажется, что недовольство, висящее в комнате, тянется к нему, желая придавить к спинке кресла и по ней же размазать.              — Вы понимаете в чём смысл существования первой ночи? — заговаривает мать спустя некоторое время. Чимин знает это выражение её лица. Это ярость, старательно маскируемая из-за необходимости.              Интересно, что ужаснее — сидеть в одних покоях с Юнги или остаться наедине с родителями после этого унизительного для них разговора? Хотя, наверное, теперь для них любой разговор о Чимине — унизителен.              — Более чем.              — Не сочтите за грубость, но в таком случае, вы так же должны понимать, что это натолкнёт знать на мысли о...              — Мою возможную ущербность оценит ваш сын, — обрывает Юнги. И вдруг добавляет едкое: — Опыта у него для этого достаточно.              Чимин перестаёт дышать.              Мать белеет.              Отец, не раздумывая больше ни секунды, бросает хрипловатое:              — Будь по-вашему.              — Отлично. Полагаю, на этом мы закончили. С вашего позволения, — Юнги встаёт, отвешивая родителям лёгкий полупоклон.              Чимин смотрит сквозь него, отчаянно желая, чтобы он остался. Не оставлял наедине с родителями и их скопившейся яростью, которую на него обрушат, едва за Юнги закроется дверь. И — внезапно — к нему делают несколько шагов. Смотрят. Изучающе, спокойно. Протягивая руку и… подождите. Протягивая руку?              Он растерянно моргает.              — Составите мне компанию до моих покоев?              Нужно спросить разрешение у родителей. Но Чимин не делает этого — давит «конечно», пытаясь улыбнуться, и вкладывает подрагивающую ладонь в руку Юнги. Она большая, сухая и тёплая, а в этом — какая-то слишком живая в этой комнате, пропитанной холодом, страхом и попытками забыть о своём нахождении тут. Чимину вдруг страшно хочется забыться в этом прикосновении — притвориться, что вся его жизнь начинается и заканчивается на уверенной, крепкой хватке.              Которую — если попытаться — можно посчитать успокаивающей.              Оберегающей.              Безопасной.              Правда, собственная иллюзия идёт трещинами и рассыпается, когда за ними закрывается дверь и чужое тепло пропадает вместе с зазвучавшим ни-о-чём-голосом:              — Проводи принца до его покоев, Чонгук.              Чимин не смеет смотреть в сторону Юнги. Вместо этого сосредотачивает внимание на Тэхёне, который раздражённо косится в сторону уже знакомого альфы, пока тот поглядывает на Чимина с интересом.              — Да, ваше высочество.              Юнги уходит.              Чимин, помедлив, разворачивается. Внутри разливается смесь облегчения и пугающего непонимания — зачем его было брать с собой, если собирался оставить прямо тут у дверей?              Альфа — Чонгук — заговаривает спустя минуту, когда они отходят от покоев отца:              — Почему вы выглядите таким подавленным, ваше высочество? На вашем месте я был бы счастлив отсюда уехать. Унылое местечко.              На Чонгука Чимин не оглядывается, но ноги деревенеют — он принц. С ним нельзя разговаривать так нагло. Тем более в присутствии слуг и стражи. Если он себе это позволяет, значит знает, что со стороны Юнги не последует… никакого наказания. Так ведь получается?              — Я даже могу понять почему вы искали себе развлечение. Хотя с лордом Кимом едва ли веселее, чем с вашим…              — На вашей родине все ведут себя как неотёсанные крестьяне? — ядовито выплёвывает Тэхён.              — Да. Но по углам ныкаются получше.              — Хватит, — сипит Чимин, останавливаясь. — До своих покоев я доберусь и без вас. Можете быть свободны.              — У меня приказ.              — Он только что поменялся.              — Вы ещё не мой принц, чтобы обладать такой властью.              — Его высочество не заблудится в собственном дворце, тем более в сопровождении, — говорит Тэхён. Ему отвечают насмешливым:              — Кажется, я вам не нравлюсь.              — Да, — судя по голосу, Тэхён давит издевательский оскал. — Мне не нравится компания цепного пса принца.              — Больше по душе компания его ручной сучки?              Ручной… что?              Он должен сейчас ощутить недоверие. Осознание. Удивление. Злость. Но… их нет. Чимина обступает и душит простая данность — Чонгук смеет так себя вести только потому, что Юнги спустит ему это с рук.              Чимин молча сходит с места.              На десятом шагу кусает дрожащие губы, на пятнадцатом зажимает ладонью рот, на двадцатом сдавленно всхлипывает, ускоряясь под оклик Тэхёна:              — Ваше высочество!              Чимин давится. Воздухом, ужасом и осознанием, душащим который день. Осознанием того, что он сам.              Сам во всём виноват.

***

      Ему удаётся прошмыгнуть в комнату и запереть её до того, как его догонят, и он падает на кровать, жмётся лицом в подушку и плачет. Плачет долго, навзрыд, скуля и захлёбываясь жалостью к себе. Каждый его вздох отдаётся адской, стягивающей болью в висках и затылке, отчего он сжимается и воет сильнее.              Хочется просто исчезнуть.              Он не знает сколько времени проходит, но когда он бессильно умолкает, начиная судорожно хватать воздух ртом, доносится громкий стук и настойчивый голос Тэхёна.              Когда сквозь всепоглощающую боль он разбирает «Мы сейчас выломаем дверь», приходится встать. Потому что они могут, из страха, что Чимин с собой что-то делает. Открыв дверь, он бросает охрипшим, икающим голосом:              — Я открыл. А т-теперь убир-райтесь.              Тэхён мнётся, но протискивается внутрь, закрывая за собой дверь. Беспардонно хватает за локоть и усаживает, чтобы поднести кубок с водой со словами:              — Если не прекратишь, завтра будешь красным, опухшим и уродливым, а потом будешь жалеть о том, что потерял лицо. Пей.              Чимин пьёт. Смотрит на то, как дрожат руки.              — Ты слышал его.              — Слышал.              — Это с подачи Юнги. Иначе он бы не посмел…              — Они братья.              Он вскидывает голову, распахивая болезненно пульсирующие глаза.              — Что? Нет, этого не может быть. Юнги единственный наследник престола.              — Единственный законный.              — Он бастард?              — Да. А по каннамским законам, любой сын короля, в том числе и бастард…              — …считается лордом, но носит фамилию матери и не имеет права наследовать трон, — заканчивает Чимин давно заученный отрывок, растерянно моргая.              Наглость Чонгука и его присутствие рядом с Юнги теперь казались одновременно и более понятными, и более дикими. Они… братья. Но как Юнги может держать при себе… бастарда? Привезти на свадьбу? Обращаться как… с равным? Он же опасен.              — Не будь так уверен, что причина его поведения — это его высочество. Чонгук просто наглый и избалованный ублюдок. Уж поверь, — глаза Тэхёна сужаются, а голос становится прохладнее: — С такими дело я имел и знаю о чём говорю.              Чимин кривит губы, вновь непроизвольно икая и шмыгая забитым носом:              — Я не такой.              — Конечно, нет.              — Нет, — с нажимом повторяет Чимин, принимая из рук фыркнувшего Тэхёна носовой платок. А потом вспоминает нечто странное — Тэхён позволил себе резкость в сторону дворянина, который мог доставить проблемы. Неужели Чонгук смог так его разозлить? — Он тебе что-то сделал?              — Просто открыть рот в моём присутствии хватило.              Чимин сжимает руками кубок, икнув и судорожно вдохнув воздух. Отпив немного воды, он раздевается и ложится, приказав Тэхёну, чтобы сходил к лекарю — хотелось поспать и отдохнуть, но головная боль мешала даже дышать. Выпив настойку, Чимин засыпает и просыпается ближе к закату под тихое шуршание Тэхёна и Бекхёна, собирающих его вещи. Тэхён сразу выпрямляется с едкой улыбкой на губах, моментально настораживающей Чимина даже спросонья — чему-то хорошему Тэхён радовался редко:              — У тебя гости.              — Гости? — хрипит Чимин, пытаясь разлепить тяжёлые, опухшие веки.              — Чонгук. Ждёт тебя уже два часа. Я говорил ему, что ты спишь, а будить тебя я не собираюсь. Его это выбесило, но он не ушёл, — злорадно усмехается Тэхён.              — Что он тут забыл? — хмурится Чимин, вылезая из постели и кивком подзывая Бекхёна, чтобы тот помог с одеждой.              — Это он уточнять отказался.              После того как Чимин приводит себя в порядок, он выходит в коридор. Его встречают хмурым взглядом, глубоким поклоном и немного раздражённым, но уважительным:              — Ваше высочество.              — Что ты тут делаешь? — настороженно спрашивает Чимин.              — Хочу принести свои извинения. Я повёл себя грубо и неподобающе, — и, помедлив, добавляет несколько ворчливо: — Больше такого не повторится. Прошу, простите меня.              Разогнувшись, Чонгук смотрит в ожидании на замершего Чимина. И ждёт. Ждать ему приходится долго — услышанное не хочет откладываться в голове Чимина. Выдохнув в нетерпении, Чонгук оборачивается на одного из стражей, сопровождающих его, и спрашивает:              — Слышал?              — Да, милорд.              Чимин переводит взгляд на стража, подмечая, что тот одет иначе, чем два других — его доспехи не серебряные, а чёрные, с золотыми элементами. Кажется, стражи, одетые точно так же, сопровождали днём… Юнги?              Сердце пропускает удар.              Он пытается натянуть на лицо маску холодной сдержанности, чтобы спрятать нарастающее волнение от собственной догадки:              — Ты пришёл, потому что действительно осознал, что повёл себя неподобающе, или потому, что тебе приказали извиниться?              — Мне приказали осознать свою непозволительную грубость и не возвращаться, пока не извинюсь, — легко отвечает Чонгук. Тоном, который даёт понять — он находит ситуацию досадной, а не унизительной. И почему-то кажется, что досаду вызвали несколько часов ожидания у двери Чимина.              Значит… Юнги отправил его извиняться и даже послал стражника, чтобы тот подтвердил?              — Ты извинился. Можешь… идти, — выдавливает Чимин.              Голос предательски дрожит, и Чонгук это слышит — щурится с любопытством, не желая уходить. Но уходит. Оказавшись в своих покоях, Чимин не говорит Тэхёну ни слова и просто выходит на балкон. Кладёт руки на перила, шумно выдыхая и опуская глаза на слуг, снующих туда-сюда по саду, заканчивая его украшать и раскладывая столы.              Они готовили его для завтрашней церемонии.              Свадьбы.              Свадьбы…              Он заставил Чонгука извиниться.              Это… отзывалось внутри трепещущим волнением — щекотало под рёбрами, не давая перевести дыхание, и в то же время успокаивало. Он уедет с человеком, который — зная, что у Чимина нет выбора, и он стерпит всё, что с ним сделают — не позволил проявлять к нему неуважение.              Брату.              Но брату-бастарду. Это что-то меняло?              Чимин не знал.              Он просто… просто чувствовал как его окутывает растерянность.       

***

      Свадьба начинается шумно и весело. Даже выросший в роскоши Чимин находит чему удивляться и на что отвлекаться, прежде чем его ведут к алтарю, стоя на котором приходится соскрести всё своё мужество, чтобы взглянуть в глаза Мин Юнги.              И ещё больше, чтобы продолжать в них смотреть.              Руки, сцепленные с чужими, мелко подрагивают в крепкой, твёрдой хватке практически на протяжении всей церемонии. Лишь к её концу Чимин начинает успокаиваться, вдруг понимая — злости, презрения или даже неприязни в тёмном взгляде нет.              Он просто… спокойный.              Изучающий. В этом — острый и цепкий.              Ты не отменил свадьбу. Ты заставил своего брата извиниться. Ты не оставил меня наедине со злыми родителями. Значит ли это, что мне нет смысла так бояться?              Значит ведь, да?              Примерно в этот момент Юнги начинает произносить клятву. Непривычную для слуха, хоть и хорошо заученную — каннамскую.              — Под светом солнца и под покровом ночи. Под луной лета и под луной зимы. С этого мига и до моего последнего. Клянусь, быть для тебя и быть твоим.              Мурашки. Миллионы мурашек заползают под шиворот, обвивают ноги, бегают внизу живота и танцуют где-то у корня языка, заставляя голос безбожно дрожать:              — Под светом солнца и под покровом ночи. Под луной лета и под луной зимы. С этого мига и до моего последнего. Клянусь, быть для тебя и быть твоим.              Юнги медлит лишь мгновение, прежде чем подаётся вперёд и коротко целует замершего Чимина. Тот едва ли успевает опомниться, когда чувствует горячее, рваное дыхание у своей шеи, после которого следует укус.              И всё теряется.              Реальность смазывается: земля уходит из-под ног, тело перестаёт слушаться, а глаза слепнут. Остаётся только горячее тело, удерживающая на весу хватка и зубы на шее.              Юнги не спешит отрываться. Ведёт по коже языком, слизывая выступившую кровь и вырывая плаксивый вздох. Ждёт. Чего — Чимин не знает, ровно как и того, сколько времени проходит, прежде чем получается сфокусировать взгляд и начать чувствовать своё тело. Первым он видит советника Хичёка, смотрящего в бок с плохо маскируемым презрением — ставить метку у них считалось низким проявлением животных чувств, опуститься до которого могли только крестьяне. А с возвращением в своё тело Чимин понимает, что стоит к Юнги вплотную, безвольной куклой повиснув у него на руках.              Когда Чимин шевелится — Юнги отстраняется. Заглядывает в глаза, с которых Чимин старательно смаргивает набежавшие слёзы, совсем не готовый к тому, чтобы обнаружить себя нос к носу с Юнги.              Но когда он отворачивается, время вновь начинает течь, и остаток дня проходит быстро — вплоть до самой ночи Чимину не дают возможности вздохнуть или даже задуматься. Сотни, тысячи лиц, улыбок, поздравлений, незнакомых имён, пожеланий — всё смешивается в бурный, яркий водоворот и слишком быстро остаётся позади. Чимин вдруг осознаёт, что ему помогают снять костюм и протягивают ночную рубашку:              — Один из подарков принца.              Она необычная: ткань мягкая, струящаяся, просвечивающая и больше открывающая, чем закрывающая — длинные разрезы на ногах, на руках, с которых ткань не спадала полностью из-за лент, обвитых вокруг запястий.              — Ты выглядишь изумительно, — впечатлённо заключает Тэхён, осматривая его с головы до ног, когда Чимин стоит у зеркала, уже одетый.              — Это традиционное каннамское платье для первой брачной ночи.              Поверх него Чимин накидывает плащ и в сопровождении слуг и Тэхёна направляется в покои Юнги. С каждым шагом колени подгибаются лишь сильнее. Кажется, что он и до покоев не успеет дойти, свалившись трясущейся кучей где-то по дороге.              — Боишься? — спрашивает Тэхён, когда перед Чимином открывают двери.              — Боюсь, — признаётся Чимин.              Голос подрагивает.              — Он ещё не там.              — Знаю.              — Хорошо. Жди.              С этими словами его оставляют в покоях. Они едва ли выглядят обжитыми — практически всё убрано в сундуки, видимо, чтобы с утра выехать без лишней возни. Но здесь пахнет Юнги. Запах сильный, обволакивающий. Чимин смотрит на дверь, а после нерешительно подходит к кровати и присаживается.              Ждёт, как и сказал Тэхён.              Но ждать — и ждать долго, в удушающей тишине и без возможности за что-то зацепиться взглядом — оказывается сложно. Особенно когда изнутри снедает тревога, а нервозность змеёй ползёт вверх по позвоночнику, но никак не добирается до его конца, продолжая шевелить мерзким, холодным телом.              Передёрнув плечами, Чимин откидывается на спину и смотрит вверх, кусая в беспокойстве губу, когда носа касается более терпкий запах Юнги.              Он приподнимается и смотрит на подушку. Помявшись, подползает к ней ближе и наклоняется, поддаваясь манящему плену чужого запаха. Чимин не помнит в какой момент начинает тонуть в мягкости, понимая, что подушка пахнет… свежестью после дождя.              Громом.              Да, именно громом. Слепяще-синим, рассекающим чёрную мглу с оглушительным треском.              Как Юнги его жизнь.              …возня. Чимин недовольно морщит нос, недоумевая кто шумит так рано в его покоях, и привстаёт с кровати, сонно моргая и недовольно жмурясь в попытке сфокусировать взгляд.              — Утро доброе, можешь просыпаться спокойно.              Сонливость сметает моментально. Чимин резко садится, скидывая с себя одеяло, пока Юнги застёгивает пуговицы на рубашке, поглядывая в его сторону с ненавязчивым любопытством.              Проклятье. Он… уснул? Юнги что, не стал его будить? Или вообще пришёл под утро? Или что?              Что вообще происходит?!              — Болит?              — Ч-что?              — Шея.              Чимин тянет руку к укусу и жмурится — прикосновение отдаётся неприятной болью.              — Только если трогать.              — Вот и славно.              На этом, кажется, Юнги теряет интерес к разговору.              И что теперь?.. Чимин опускает глаза, упираясь взглядом в колени. Поправляет полупрозрачную ткань, прикрывая голую кожу. Это платье ещё ночью Юнги должен был с него снять. Но уже утро, а Юнги готовится к выходу, не планируя, кажется, даже смотреть в сторону Чимина. Неужели он поэтому был так против традиции первой ночи? Потому что не собирался… нет. Это бред. Брак необходимо консумировать, чтобы договорённость между их королевствами не теряла смысл.              Набравшись решимости, Чимин тихонько говорит:              — Вас… не было вчера.              — Не было. Ты меня ждал?              Что значит «ждал»?              — К-конечно, — растерянно отвечает Чимин.              — Тогда приношу свои извинения.              Что?              Он… он что, издевается? Чимин вновь опускает глаза, понимая — издевается. Открывает рот в попытке ответить, но выдавить что-то удаётся лишь с третьей попытки:              — Вы… меня презираете?              В чужую сторону Чимин не смотрит, но отчётливо замечает краем глаза — Юнги замирает. На очень долгий, напряжённый миг, прежде чем роняет нарочито-небрежно:              — Нет. Одевайся. После завтрака мы уезжаем. Надеюсь, твои сборы не займут много времени.              Он произносит это слишком быстро. Слишком быстро оказывается у двери. Слишком быстро — за ней. Чимин едва ли успевает моргнуть, прежде чем остаётся в комнате один. И один на брачном ложе в этом треклятом белом платье, давясь подступающими слезами и беспомощностью.              Что, что, ну что происходит?              Очень скоро в комнату стучат. Это оказывается хмурый Тэхён, который сообщает: Юнги пришёл ночью и вышел из покоев недавно. Чимин растерянно озирается, только в этот момент замечая — постель с другой стороны примята.              — Ничего… не было?              — Нет, — хрипло шепчет Чимин.              Понять бы только — это правда настолько ужасно, как кажется.       

***

      Провожание оказывается ожидаемо пышным: вдоль замка выстраивается вся знать, вдоль дороги — каннамцы с их разукрашенными каретами, лошадьми и солдатами в блестящих доспехах, количество которых переваливало, по ощущениям, за тысячу. Стоять под весенним солнцем в плотном плаще было неприятно. Ещё неприятней — стоять перед родителями, ожидая когда разыграется сцена «достойного» прощания.              Отец даёт сухие напутствия.              Чимин кивает с покорным, благодарным видом, думая: «Вот и всё». Это место перестаёт быть его домом, эти люди — его властителями. Вряд ли они даже увидятся раньше, чем через шесть-семь лет.              Осознание этого обступает со всех сторон, погружая в странное равнодушие.              Которое внезапно трескается, отдаваясь болью в груди, когда перед Чимином встаёт мать. И смотрит… непонятно. Молчит непривычно долго. А потом — вдруг — кладёт ему ладонь на щеку. И… Чимин её знает. Чимин её знает и поэтому ошеломлённо, побито замирает, потому что внезапно в этом жесте нет фальши и притворства. Глаза стремительно намокают, и он торопливо опускает взгляд, повторяя про себя: нетнетнет. Не заплачет.              Его причина плакать находится за спиной, готовая водрузить на плечи плащ с собственным гербом.              Плакать из-за мамы больше нет смысла.              Как нет смысла плакать из-за того, что впервые она его касается не причиняя при этом боль.              — Не опускай так глаза, — тихо, на грани слышимости. Чимин от неожиданности поднимает на неё свой растерянный взгляд, встречая ответный твёрдый и непоколебимый. — Ни перед кем, Чимин.              — Не буду, — шепчет, едва размыкая губы.              Целует её руку. Целует отцовскую. Поворачивается спиной, давая отцу стянуть с плеч плащ с их гербом. А потом к нему шагает Юнги, который, глядя исключительно в глаза, накидывает на плечи другой плащ.              Свой.              Чимин дрожит, потому что не может понять почему Юнги смотрит так. Хочется отвернуться. Уткнуться куда-то вниз, прячась. Он не делает этого.              Потому что да.              Ни перед кем, Чимин.