Клятвопреступник

      Темнота расходится в стороны. Чимин видит что-то ослепительно белое. Чёрные мазки на нём. Он морщится, всё ещё пытаясь вырваться из глухого сна, и в какой-то момент получается. Чем-то ослепительно белым оказывается кожа Юнги, чёрными мазками — его брови, ресницы и устремлённые на Чимина глаза. Тот, медленно моргнув, поворачивает голову к окнам.              — Выпал снег, да?              — Как видишь, — отвечает Юнги.              И в отличии от Чимина, хрипотцы в его голосе не больше, чем обычно. Взгляд странно сосредоточен. Каким не мог бы быть, если бы Юнги проснулся недавно.              Трепыхнувшись пойманной птичкой, сердце трусливо забивается в угол.              То, как они вчера оказались в постели и как он засыпал, Чимин помнил смутно. Но то, что было до — так отчётливо, что мог бы воскресить в голове интонацию каждого звука, слетавшего с губ Юнги.              Я знаю, малыш.              Чёрт.              Чёрт, чёрт, чёрт.              — И… давно ты не спишь?              — Не особо.              Односложный ответ Юнги клином вбивается между ними, не позволяя завязать диалог. Чимину остаётся только смущённо на него смотреть и пытаться придумать что именно сказать. Не получается — испытывать смущение было слишком непривычно, чтобы знать как быстро его перебороть.              А потом Чимин крупно вздрагивает, ощущая ладонь Юнги. Та задирает рубашку под одеялом, проходится по тёплой коже поджавшегося живота, а потом просто там остаётся, слегка щекоча мягкими поглаживаниями. Приятно.              Только мысли сбиваются в одну непонятную кучу.              В последний раз попытавшись выцепить хоть что-то достойное, Чимин сдаётся. Задирает голову, ловит взгляд Юнги и ждёт. Ну, планирует ждать: пары секунд хватает, чтобы рот против воли открылся и оттуда вылетело возмущённое сопение:              — И долго ты собираешься пялиться?              Нечитаемое выражение чужого лица сменяется на знакомую усмешку:              — Набираюсь сил перед долгим днём. Мы вскоре ожидаем приезд послов из Кёнгидо и Ульсана.              — Из дома тоже? — удивляется Чимин.              — Если хочешь, можешь присутствовать на встрече.              Помедлив, Чимин кивает.              — На счёт вчерашнего…              Рука Юнги вдруг скользит под кромку штанов, заставляя замолчать. Чувствуя поглаживания ниже пупка, Чимин невольно запинается:              — Что ты… что ты делаешь?              — Ничего, — невозмутимо.              — Это такая попытка избежать разговора?              — А нам есть о чём говорить?              — Да.              — И о чём?              Чимин открывает рот, чтобы ответить, но не может подобрать слова. Почему-то нет ни одного. Это — уже смешно: лежать в постели с Юнги, с его рукой, которой не хватает совсем чуть-чуть, чтобы скользнуть между ног, но чувствовать не предвкушение, а проедающую до костей тревогу. Как будто есть хоть какая-то причина для сомнений после всего, что Чимин подслушал и увидел.              Юнги отверг её не для вида.              И дело не только в статусе Чимина. Но всё же…              — Почему ты это сделал?              Пояснения не требуются — Юнги понимает. Только почему-то выбирает не ответить, а насмешливо напомнить:              — Ты же сказал мне выбирать.              — Почему я?              — Тебя трахать мне нравится больше.              — Юнги, — раздражённо одёргивает Чимин, отталкивая руку и усаживаясь на кровать.              Какого чёрта от него так несерьёзно отмахиваются?!              Глаза Юнги, привставшего следом, сужаются. Секундный проблеск злости заставляет заткнуться, притихнуть и ждать — Юнги на него злился редко, но если злился — это всегда заканчивалось отвратительно.              — Ты всё вчера услышал сам. Сложить два и два ты в силах, Чимин, поэтому сделай это сам. Мне уже осточертело обмусоливание одного и того же.              Холод, явно сквозящий в голосе, неприятно отдаётся внутри — сердце начинает больно щемить. Чимин уязвлённо поджимает губы. И даже не пытается это скрыть.              Пусть видит.              Ублюдок.              С ней вчера он сюсюкался, хотя она орала и истерила, а Чимин, значит, должен два и два сложить сам?              Да пошёл он к чёрту.              Попытка соскочить с кровати проваливается — Юнги цепляет за локоть и тянет обратно. И уже мягче говорит:              — У меня не железное терпение, мой хороший.              — У меня тоже, — цедит Чимин, отказываясь на него смотреть. — Я не муха, чтобы от меня отмахиваться.              — Я не…              — Ты да. Я просто спросил. Может, я хотел услышать, как ты всё скажешь прямо, а не складывать два и два сам, — и, наконец взглянув на Юнги, Чимин ядовито интересуется: — Или я этого не заслуживаю?              — Не надумывай.              — А ты не помогай в этом!              Дрожащий от ярости плевок повисает в воздухе.              Злость Чимина, готовая политься изо рта и носа, скукоживается и истончается до ниточки, исчезая так же быстро, как и появилась. Но обида остаётся. Чимин вновь отводит взгляд, смотрит мимо Юнги на пол. И… почему-то ждать приходится долго. Чимин не понимает что его так начинает коробить, пока…              — Ждёшь, что я начну тебя успокаивать, а?              Готовая сорваться с языка колкость застревает в глотке. Потому что да. Ждёт. И чёрт. Он не понимают эту странную, невесёлую усмешку, которая вдруг появляется на губах Юнги. Откуда-то изнутри больно укалывает раздражение. Опять. Это происходит опять: Чимин ощущает себя беспомощной куклой, подвешенной к потолку, потому что вновь понятия не имеет о том, что на уме у Юнги и когда он начнёт дёргать за свои ниточки.              — Ну, что опять? — с вызовом интересуется Чимин, скрещивая руки на груди и вскидывая подбородок. — Ты уже надоел.              — Надоел?              — Да. Если есть что сказать — говори всё и прямо.              Недоверчиво хмыкнув, Юнги вскидывает брови и смотрит на Чимина испытующе.              — Понял, что не помню.              — Не помнишь?              — Я вроде бы сделал для этого всё. Но не помню когда ты в последний раз мне улыбался.              Что?              Чимин замирает в замешательстве. Колючее напряжение вдруг обмякает, вязкой лужицей стекая под ноги вместе с раздражением и ядом, которые в этот раз не делают Чимина менее беспомощным. И Юнги видит это. И — почему-то, зачем-то, какого-то хрена опять — его губы искривляются в ухмылке. Далеко не сразу Чимин замечает, что она немного нервная.              Что Юнги, кажется, не знает что с ним делать.              Будто бы теперь не может снисходительно хмыкнуть и словесно щелкнуть по лбу, увидев обиженно надутые губы. Пару минут назад пытался — не вышло.              Боги.              Почему всё так… так по-дурацки.              Со сдавленным выдохом Чимин отворачивается, сжимая в руках одеяло. По лицу разливается жар, кожа покалывает. Накрывает томительная робость, очень напоминающая… чёрт. Чего он смущается?              Прикосновение ладони к лицу заставляет вздрогнуть.              Юнги больше не усмехается. Только просит ласково:              — Не забивай свою прелестную головку глупостями. Ты же понимаешь, что я это сделал ради тебя?              — Понимаю, — еле слышно шелестит Чимин.              — И ты понимаешь — почему, — это уже не вопрос. Но Юнги смотрит в ожидании ответа, который приходится нерешительно пробормотать:              — Потому что я тебе дорог. И ты заботишься обо мне.              — Именно. Разве это не единственное, что имеет значение?              Коротким кивком Чимин соглашается.              Внутри очень тихо шевелится возмущение, которое капризно требует: «Прекрати». Не надо быть готовым сделать что угодно, только потому что у него такой ласковый голос. И такой тёплый взгляд. И рука так нежно гладит по щеке. И глаза у него красивые. И он действительно начал тебя успокаивать. Этот голос говорит что-то ещё. Чимин перестаёт его слышать, когда вдруг понимает, что нет.              Юнги знает что с ним делать.              Просто не всегда помнит.              — Единственное, — шепчет робко Чимин.              И в этот самый момент начинает в это верить.              

***

      

      Чимин не говорит ничего Тэхёну.              Ни спустя неделю, ни спустя две.              Обычно в его присутствии язык развязывался, и всё, что можно было выболтать, Чимин выбалтывал. Но сейчас, стоило поймать прищуренный, что-ты-от-меня-скрываешь-взгляд, как он отводил свой. Наверное, причина была в тревоге. Та подкрадывалась по привычке, вязким туманом обвивала мысли.              Словно Чимин не спит в покоях Юнги.              Не спит с самим Юнги.              Иногда старая-новая реальность казалась выдумкой.              В последнее время ей на смену пришла жажда. Жажда — подумать только, господи — доказывающей нежности. Она буквально распирала, лезла изо рта, сочилась из глаз и становилась настолько очевидной, что Юнги, никогда особо не любивший подолгу сюсюкаться, заметил это. И действительно начала проявлять к Чимину… если и не нежность, то какую-то запредельную мягкость.              Выбирая не просто сказать что-то, а сказать и притронуться.              К волосам, к руке, к щеке.              Щемяще тепло усмехаясь и заставляя чувствовать себя глуповатым щенком, который готов вилять хвостом, стоит только ласково позвать его по имени.              Наверное, поэтому Чимин не ощущал торжества из-за Джинель.              — Ульсан ввязался в войну, — говорит одним утром Юнги. — Причин для беспокойства нет, но нужно будет принять некоторые меры, чтобы оградить границы. Я займусь этим, мне нужно будет иногда отъезжать.              «Иногда отъезжать» в итоге оборачивается вниманием, которое Чимину достаётся в размере жалких крох.              Жажда в ласке начинает выворачивать.              Потом на ум приходят мысли, от которых стынет кровь: а в войну мог бы ввязаться и Каннам. Возможно, Юнги пришлось не ежедневно выезжать из дворца, а покинуть его на месяцы. Годы.              Этого не случается.              Пребывая в крайней задумчивости, соответствующей холоду за окном, Чимин во всём признаётся Тэхёну. Тот ошеломлённо распахивает глаза и явно хочет уточнить: не дурацкая ли это шутка, но выражения лица Чимина говорит обо всём. И в то же время наводит на ожидаемый вопрос:              — Почему ты не рад?              — Я рад.              — По тебе это очень заметно.              Чимин вздыхает. Кусает щёку изнутри, подбирая слова:              — Я думал, что… всё сильно поменяется. Но он стал просто… немного мягче по отношению ко мне. И мы снова проводим вместе ночи. И всё.              — По-твоему для счастья мало быть мужем короля, согласившегося выслать свою любовницу по твоему требованию? И пообещавшего, что в его постели будешь только ты?              — Откуда мне знать, сдержит он это обещание или нет.              Это срывается с губ необдуманно. Раньше, чем Чимин вообще успевает осознать. И, кажется, этим словам он не позволял стоять рядом друг с другом даже в голове. Не то что произносить. Но он смотрит застывшим взглядом на хмурящегося Тэхёна, и наружу продолжают литься почему-я-их-произношу-слова:              — Если он отослал Джинель, вдруг однажды ему надоем и я?              Тэхён тупит взгляд. Чимин, торопливо сморгнув наваждение, прочищает горло и неловко молчит.              — Я бы не сказал, что он высылает её из-за того, что она ему надоела, да и ты докучаешь. Иначе это случилось бы раньше.              Ради тебя.              Так он сказал. Не из-за требования. Ради Чимина.              В это так хотелось верить.              И получалось, пока Юнги был рядом.              — Поэтому не забивай голову глупостями раньше времени.              — Забавно. Он сказал мне почти то же самое.              — Ты окружил себя разумными людьми, к которым стоит прислушиваться.              Чимин закатывает глаза, невольно усмехаясь.              Конец зимы наступает быстро: гон Юнги совпадает с течкой Чимина — на этот период и на неделю после Чимин полностью выпадает из дворцовой жизни; зеленые травинки, замеченные им во время прогулки, оказываются сюрпризом и напоминаем о том, сколько времени прошло.              Ещё три-четыре месяца — и будет год как он замужем.              Подумать только.              Он смотрит в сторону дворца, поднимаясь с корточек, и пытается понять что видит перед собой — огромный дворец Юнги или всё же свой дом. Кажется… кажется, последнее. Он даже решает вникнуть в дела дворца, но послушав пять минут доклад управляющего, останавливает его и беспомощно молчит, дожидаясь, когда уляжется гул в голове. Как матушка с этим справлялась? И как Юнги приходится справляться с целым государством?              — Думаю, мне нужно некоторое время. Я вызову вас вновь.              Тэхён слегка злорадствует. И интересуется насмешливо:              — Тебя что, сплетни и придворные перестали развлекать?              Чимин не отвечает. Но самом деле да. Перестали. Жизнь во дворце словно замерла, протекая удивительно ровно и тихо. Разве только намечалась свадьба Ким Намджуна, обещающая пройти с размахом, и приближался последний весенний месяц, к которому придворная жизнь должна была вновь закипеть — в это время в свет выводили омег, созревших для замужества, и в этом у него, Чимина, было право голоса. Это обещала быть интересным — Чимин даже попросил подготовить для него списки альф и омег, которые ещё не вступили в брак. Имена дополнялись необходимой информацией о статусе и землях и располагались по степени важности — чем более богатым и знатным был дворянин, тем быстрее его имя появлялось на пергаменте.              И одним из первых оказался Чонгук.              Хихикая, Чимин помахал его именем перед бесстрастным лицом Тэхёна:              — Он, между прочим, богат. Бастардам во владения часто дают земли, бывший хозяин которых остался без наследника, и деньги как представителю королевской семьи.              — И зачем мне это знать?              — Может быть…              — Нет.              — Как знаешь, — закатывает глаза Чимин. — Выбери себе в мужья унылого старика. Будете соревноваться в занудстве.              — Брак — это не соревнования.              — Тогда он унылый.              — Твой брак никогда унылым не был, но тем не менее ты на него жаловался.              — Представь, насколько чаще я бы это делал, если бы он был ещё и унылым.              — С тобой бесполезно спорить.              — Рад, что до людей вокруг меня это начинает доходить, — усмехается Чимин.              К слову, на брак пока Чимин не жаловался. И по дверцу медленно, но верно пошёл слух про Джинель. Рано или поздно это произойдёт: приедет её муж, правда всплывёт и дворец загудит, как пчелиный улей.              "Ничего", — думает Чимин с усмешкой, двинувшись по коридору после короткого отчёта Суны. Ещё чуть-чуть — и станет понятно, что он не беспомощно барахтается в своей злости, пытаясь отомстить мелочными пакостями. Правда, улыбка слетает с губ, стоит взглянуть вниз, на вход в большой зал.              Он видит, как Джинель сталкивается в коридоре с Юнги.              Она взгляд не отводит, он — мнётся и делает это не сразу. Проходит мимо, пока она стоит на месте и таращится в пустоту перед собой.              — Твой муж не бездушная скотина, чтобы выпнуть её из дворца и забыть о существовании через минуту, — заявляет Тэхён спустя полчаса, когда они уже сидят за столом и обедают. — Прекрати быть таким угрюмым. Ты должен радоваться.              С мгновение поглядев на чайную ложку, обвиняюще выставленную вперёд, Чимин морщится и отворачивается, устремляя мрачный взгляд на окно и игнорируя раздражённый выдох.              Тэхён прав.              Должен.              Чимин видел Джинель и Юнги ровно там же полгода назад. И тогда они целовались. Но всё же ему хотелось, чтобы Юнги на неё едва взглянул. Безразлично. Как будто едва заметил. А не замялся, пряча глаза, и сбежал раньше, чем она смогла ему что-то сказать.              И да. Чтобы выпнул из дворца и забыл о существовании через минуту.              — Всё изменилось, — тихо роняет Чимин, откидываясь на спинку высокого стула и прижимаясь виском к обивке.              — Я бы предпочёл конкретику, а не размытые формулировки, — с долей скептицизма тянет Тэхён, слегка, правда, убавляя тон. Видимо, Чимин действительно выглядит уныло.              И что ответить?              Что Юнги знает?              Тэхён очень-очень громко вздохнёт. И не поймёт.              — На твоём месте я бы испытывал облегчение: он не относится к ней, как к половой тряпке, значит какие-то зачатки совести у него есть.              Чимин лишь только пожимает плечами. И в этот раз слышит тот самый громкий раздражённый вздох.              — Ты отвратительно влюблён.              Это заставляет вздрогнуть. Чимин выпрямляется с желанием возразить и тут же думает — а зачем? Он правда влюблён. И эта правда творит с ним отвратительные вещи.              — На миг мне даже захотелось вернуть тебя прежнего. Потом я понял, что угрюмое молчание всё же лучше капризного верещания.              — Я прикажу страже тебя выпороть.              — Это должно меня напугать?              — Я прикажу Чонгуку. Хотя это уж точно не должно пугать, да? — усмехается Чимин.              Закатив глаза, Тэхён тянется к чаю:              — Знаешь, я поторопился. Ты всё такой же. Тебя просто бросает из крайности в крайность. То ты в порыве злости творишь глупости, то уныло пялишься в окно часами.              — И что бы ты сделал на моём месте?              — Просто ждал бы. Она скоро уедет.              — Ну, конечно.              — Между прочим, если бы ты следовал моим советам, никакого Чонина в твоей жизни не было бы. Твой муж бы не захотел устраивать фарс из-за вынужденной меры, и ты бы избежал многих трудностей.              — Да, — кивает Чимин, пренебрежительно фыркая. — А ещё помалкивал бы и терпел наличие Джинель, Юнги бы решил, что меня всё устраивает, и по дворцу бы бегала орава бастардов.              — Ты утрируешь.              — И тем не менее я прав. Так что, Тэхён, мы оба бросаемся в крайность: я всегда злюсь и реву, а ты всегда молчишь и терпишь.              — В таком случае нам ужасно повезло друг с другом.              — Не то слово.              Обменявшись колкими взглядами, они оба одновременно сдуваются. Всколыхнувшееся раздражение исчезает. И, как ни странно, Чимин чувствует себя бодрее. Он распрямляет плечи и, вздохнув, говорит:              — Завтра здесь будет господин Хичёк. Но ты, конечно, знаешь.              — Мне писали, что следует его ожидать, — напряжённо тянет. Он аккуратно откладывает столовые приборы, когда в попытке помешать чай громко бьёт чашку, и звон разносится в тишине залы особенно громко. — Но с какой целью он едет — я не знаю.              Хичёк был одним из немногих, кто входил в крайне узкий круг людей, посвящённых в связь Чонина и Чимина. Ему позволялось читать Чимину часовые нотации, в которых его завуалированно унижали, напоминая про «бесчестие, которым он запятнал имя Паков». И обычно Хичёка никогда не высылали за пределы государства. Но скоро он приедет, и через него, видимо, с Чимином будут разговаривать его родители.              — Матушка тебе ничего не писала? — интересуется он невзначай.              — Нет.              Со вздохом Чимин вновь смотрит в окно. Он уже видит, как завтра или послезавтра Хичёк…              

***

      

      ...Чопорно кланяется и с некоторым недовольством смотрит на одежду Чимина.              — Ваше величество.              Чимин, который с невероятной тщательностью выбирал самый свой «неуместный» костюм, ядовито улыбается.              — Я надеялся, что услышу о вас только когда мне придёт известие о вашей смерти.              — Вы как всегда безупречно учтивы.              — Мои учителя не зря считали себя лучшими из лучших. Это их заслуга.              Маленькие глаза зло сужаются, но Хичёк оставляет колкость без ответа. Продолжает всё таким же сухим, осуждающим голосом, наполненным тем не менее показательной учтивостью:              — Вижу, до нас прилетали правдивые известия. У вас всё хорошо.              — Более чем. Скоро уговорю его величество спускать со стен дворца тех, кто мне не по душе, — едко хмыкает Чимин, склонив голову набок. — И всё станет просто замечательно.              Внутри запертой птицей бьётся злое ликование, грозящееся вырваться и спалить к чёртовой матери этого старого мерзкого ублюдка. Посмотрим, кому он в этот раз побежит жаловаться.              — Передайте моим дорогим родителям, что у меня всё более, чем прекрасно, — добавляет Чимин. — Они же явно о чём-то беспокоятся, раз отправили вас сюда.              — Они каждый день молятся и благодарят бога за то, что вы оказались на редкость везучи, а ваш муж — на редкость милосерден.              — Если мой муж услышит, что со мной разговаривают таким тоном, милосердным он вам больше не покажется.              Хичёк вспыхивает, воспринимая елейную угрозу, как плевок в лицо, и подбирается, словно раздумывая, имеет ли она хоть какие-то основания под собой. Тэхён в письмах матушке упоминал почти всё, так что его сомнения были Чимину понятны. В итоге Хичёк решает сцепить перед собой руки и важно произнести:              — И всё же вы правы — есть то, что беспокоит ваших родителей. Я хотел бы поговорить с вами об этом.              Чимин вздёргивает брови:              — Говорите.              — Здесь безопасно?              — Ваш нудёж никто не услышит, уверяю.              — Мы ожидали, что к этому времени до нас дойдёт весть об ожидании наследника.              Улыбка слетает с губ Чимина.              Живот скручивает.              С того раза у него была близость с Юнги. Не единожды. А лекарь, как и полагалось, осматривал его, но… ничего. Ему сказали, что рано делать выводы. Возможно, никаких последствий нет.              Возможно.              У него не получается скрыть оцепенение. И глаза Хичёка вспыхивают от подозрения. Каждая его проклятая, каждая зеркальная мысль до того отчётливо передаётся на лице, что к горлу подступает тошнота, а вместе с ней — злоба.              Чёрная, слепая, дикая.              — Не я одной ногой в могиле, чтобы беспокоиться об этом, — цедит сквозь зубы Чимин.              Его младший сын должен ведь занять место отца, когда придёт время. И видя за его спиной мощь Каннама, никто не должен ему и слова поперёк вставить.              …как и родителям Чимина.              Только вот никакого младшего сына нет. Как и старшего.              — Я очень надеюсь, что ваши мальчишеские проделки остались в прошлом и по глупости вы не делаете ничего, чтобы препятствовало бы…              Горло сжимается в диком спазме.              — Я сообщу матушке радостную весть, когда придёт время, — обрывает Чимин. Его шипение настолько злобное, что Хичёк озадаченно вскидывает брови. — Пусть не беспокоятся о сохранности своих шкур. А вот вам, возможно, стоит начать беспокоиться о сохранности своей.              Уже в спину ему летит возмущённый оклик, который он едва слышит. Чимин выскакивает из зала и просто идёт. Без определённой цели. Просто прочь. Прочь от Хичёка, от его голоса и голоса матушки. Прочь от подступающей тошноты, от мальчишеских проделок со щенком Йунки и собственной глупости, из-за которой он теперь не может в одиночестве принимать ванну и… и…              И этот проклятый старик идёт за ним, да?              Ему не слышится это сердитое бормотание, которые можно расслышать и за топотом семенящих следом слуг, и за лязгом лат гвардейцев. Чимин ускоряет шаг. Почти срывается на бег. Он не будет. Не станет об этом говорить. Не когда хватило одной — всего, будь всё проклято, одной — секунды, чтобы ему перемололо внутренности и он понял, что не сможет продолжать разговор.              Никто.              Почти никто не знал. Ни с кем и никогда об этом Чимин не говорил. И Тэхён тоже не сказал, иначе от Хичёка Чимин услышал бы нечто иное.              И нечто, быть может, заслуженное.              Впервые жизни.              А может… может и не впервые.              И он срывается на бег. Но едва ли успевает сделать три шага, как на повороте резко и позорно в кого-то влетает, жмурясь. Попытка дёрнуться в сторону, чтобы пройти мимо, будто ничего и не произошло, проваливается с крахом, потому что кому-то хватает дерзости удержать его за плечи, потянуть обратно и….              — Чимин?              Юнги?              Вскинув голову, Чимин замирает раненой пташкой, внезапно оказавшейся в безопасности. И от взгляда Юнги, наполняющегося беспокойством, начинают сначала дрожать губы, а потом — и сердце.              — Что такое? — совсем тихо спрашивает Юнги. Он легонько касается щеки Чимина и недоверчиво моргает: — Ты плачешь?              В этот момент за спиной Чимина разносятся шаги, Юнги смотрит туда, и от того, как резко меняется выражение его лица, холодеет даже воздух. А Чимин, торопливо смаргивая позорные слёзы, вдруг с удивлением замечает, что Юнги разодет сильнее, чем обычно: на нём мантия, корона, и он выглядит таким недосягаемым и безжалостным, что при нём и слово лишнее было бы страшно произнести. Поэтому, наверное, голос Хичёка теряет в своей уверенности, когда он шелестит с невольным почтением:              — Ваше величество.              И остаётся нагло проигнорированным — Юнги переводит взгляд на Чимина. Спрашивает прямо, с едкой угрозой:              — Он что-то сделал?              — Мы с его вели…              Юнги оказывается достаточно поднять глаза, чтобы Хичёк заткнулся. Взглянуть в сторону, чтобы гвардейцы без слов окружили того со всех сторон, заставив испуганно застыть, а потом — медленно-медленно, едва заставляя себя двигаться — взглянуть на Чимина с кричащим ужасом, который тот никогда не ожидал увидеть в глазах Хичёка.              Вокруг подбородка смыкаются пальцы.              Юнги поворачивает Чимина к себе.              — Чимин. Он тебе угрожал? Или передал чью-то угрозу?              Чью-то — родительскую, да?              Но ведь это не так.              Он просто спросил почему ещё Чимин не ждёт наследника. И как произнести то, о чём он даже думать себе не позволяет? И как сказать Юнги? Как вообще упомянуть это в его присутствии, когда Чимин больше всего на свете хочет, чтобы Юнги забыл тот день и никогда не вспоминал?              Пусть он и не винил Чимина. Пусть он был и утешал его, а не беспокоился о ребёнке.              Пусть.              Потому что с тех пор у них была близость.              И лекарь Чимина тоже осматривал.              Но — ничего.              Ну и что, что «рано делать выводы». Что «вы ещё молоды». Что «так бывает». Разве это важно, когда всё это было сказано, когда в глаза Чимина никто не осмеливался взглянуть?              Поэтому он качает головой. И шелестит:              — Нет. Просто… расстроил. Он это умеет, — Чимин пожимает плечами, неловко стирая очередную влажную дорожку с щёк. — Он был моим учителем, и матушка разрешала… разрешала наказывать меня по своему усмотрению.              Юнги не отвечает. Кишки мерзко скручивает в тугой узел, но никаких расспросов дальше не следует — Юнги только смотрит в сторону и произносит ледяным голосом, от которого по спине ползут мурашки:              — Вы не у себя дома. Ещё одна жалоба от его величества — и ваш статус посла перестанет иметь вообще какой-либо вес. Я ясно выразился?              — Да, — с коротенькой запинкой бормочет Хичёк.              — А теперь извинитесь.              — Прощу прощенье, я…              — Не передо мной.              Чимин распахивает глаза. Смотрит изумлённо сначала на Юнги, а потом — на Хичёка. И взгляд того оказывается зеркальным. Чтобы Хичёк? Извинялся? Перед Чимином, которого поучал с рождения? Но почему-то… почему-то тому хватает взглянуть ещё раз за спину Чимину, чтобы внезапно склонить голову. Он правда собирается?..              — Простите, ваше величество.              Извинился?              — Я позволил себе неучтивость. Впредь такого больше никогда не случится.              Его слова повисают в воздухе. Требуется, наверное, где-то минута, чтобы оцепенение прошло. Не испытывая никакого злорадства, а лишь желая увидеть, как Хичёк уходит, Чимин просто говорит:              — Можете быть свободны.              Гвардейцы, дождавшись кивка Юнги, расступаются. Хичёк кланяется, бормочет хрипло «с вашего разрешения», делая несколько шагов назад, а потом разворачивается и на негнущихся ногах уходит. Только он скрывается из вида, Юнги кривит губы в открытом презрении, а потом опускает взгляд — и смягчается. Гладит по щеке костяшками пальцев, пока Чимин беспомощно хлопает ресницами, не зная куда деться.              — Расскажешь, чем он тебя расстроил?              — Нет, — выпаливает и сразу добавляет торопливое оправдание: — Ты будешь смеяться.              Юнги выгибает бровь. Чимин, помедлив, договаривает тихо:              — Но я угрожал ему, что ты спустишь его со стен дворца.              — Можем спустить и выдать это за несчастный случай. Твои родители не в том положении, чтобы возмущаться.              С губ срывается невольный смешок.              — Я скажу ему об этом.              Хичёк. Родители.              Медленно, словно разлитый мёд, вокруг Чимина растекается очевидное понимание — Юнги единственный, кто смеет ему что-либо приказывать. Что-либо от него требовать. И неважно, что там хотят родители, кем себя вообразил с их подачи Хичёк — пока Юнги рядом, он не позволит ни приказывать Чимину, ни требовать от него чтобы то ни было.              Чимин и так это понимал.              Но почему-то только сейчас удаётся свободно вдохнуть, без ощущения тяжести на плечах. Поэтому он робко ёжится и говорит тихое, но искреннее:              — Спасибо.              Губы Юнги трогает мягкая усмешка. Он смотрит на Чимина, словно видит перед собой премиленькую птичку — нежно и с теплотой. А тот ловит себя на том, что улыбается. И стоять посреди коридора, в окружении слуг и гвардейцев, в полной тишине, просто глядя друг на друга — не кажется странным или нелепым. Как будто весь мир сейчас только для них.              Только вот сказка с треском осыпается, когда за спиной раздаются шаги.              Юнги смотрит туда.              И взгляд застывает на крошечный миг. Он выпрямляется. Внезапно цепляет маску не сдержанности, а короля, и Чимин, нахмурившись, оборачивается, испытывая укол раздражения — у кого это получилось завладеть вниманием Юнги за секунду? Им навстречу в компании слуг идёт мужчина. Молодой. Красивый. Очень хорошо одетый, а значит — знатный. Приблизившись, он уважительно кланяется, но бросает на Юнги пропитанной холодом взгляд и только на Чимина смотрит иначе. С осознанием того, кто перед ним, а потом — интересом. И лёгкой заинтересованностью, потому что глаза у Чимина наверняка заметно красные.              — Ваше величество.              — Господин Чон.              — А это, я так понимаю…              — Чимин, познакомься. Это Чон Хосок.              Чон Хосок…              Муж Джинель?!              Так поэтому они друг на друга так отреагировали?!              Застигнутый врасплох, Чимин не успевает спрятать эмоции. Этот Хосок видит каждую. Уголок губ едва заметно дёргается в кривой ухмылке, но на лицо тут же возвращается безупречная учтивость. Не дожидаясь реакции со стороны Чимина, он склоняет голову и говорит:              — Вы даже красивее, чем о вас говорили. Но я не удивлён. Рад, наконец-то, с вами познакомиться, ваши величество.              — Благодарю, — и добавляет, не сдержавшись: — это взаимно.              На миг между ними тремя воцаряется недолгое молчание. Прервать его Чимин решает первым:              — Вы… только приехали, верно?              — Да. Слез с лошади буквально пару минут назад и направлялся к его величеству с отчётом.              А Юнги в таком виде ждал его, видимо.              — Тогда, — Чимин поворачивается к Юнги и полувопросительно тянет: — Не буду тебя задерживать.              И медлит, не желая вот так вот уходить. Потому что где-то там, за шквалом обрушившихся мыслей, теплится что-то нежное. Что-то, что Чимин будет оберегать от всего мира. Поэтому он тянется вперёд и коротко целует Юнги в щёку. Ловит непроницаемый взгляд. Улыбается.              Юнги легонько сжимает его руку на прощанье.              

***

      

      — Ты его видел?!              — Нет, — сдержанно хмыкает Тэхён, явно не понимая возмущённое пыхтенье Чимина. — Он только приехал. Откуда?              — Он красивый! Почти такой же красивый, как и Юнги!              — И… что?              — А то! — в порыве непонятных чувств Чимин цепляется за плечи Тэхёна, отчего-то тот в изумлении округляет глаза и даже забывает возмутиться. — Зачем тогда ей было порочить своё имя и спать с Юнги?!              — Чимин. Возможно, красота — его единственное положительное качество, — лёгкая прохлада, с которой Тэхён это произносит, остужает пыл. Чимин убирает руки, отмеряет шагами покои, а потом падает на кресло и вновь вскакивает, шипя проклятья.              Он не мог усидеть.              Не когда его ошеломило сразу столько вещей: муж Джинель приехал, значит, она скоро навсегда исчезнет; но этот самый муж оказался внешне очень приятным и… и да. Может, никаких других положительных качеств у него нет. В самом деле. Чего это он.              — Не скажу, насколько правдивы эти слухи, но говорят, что изначально она должна была выйти замуж за его отца, — сдержанно хмыкает Тэхён. — Это королева её поспешно выдала замуж за него. Говорят, отец сразу удалился в свой замок, а он вскоре был отправлен за границу. Слишком много непонятного в этой истории. Никто ничего точно не знает.              Кроме них самих. Интересно, если спросить Юнги, он ответит?              — Я не могу вспомнить, чтобы Юнги к кому-то относился так, как к нему. Интересно, Чонгук что-то знает?              — Нет, — шипит Тэхён. — Я у него ничего спрашивать не буду. Надо — иди сам.              Чимин дуется, но не спорит. С Чонгуком, кажется, в последний месяц было нелегко: он часто был навеселе, пару раз ввязывался в серьёзные стычки с придворными, что привело Юнги в состояние бешенства и даже вынудило вмешаться. Он пару раз завтракал вместе с Юнги и Чимином с подачи самого Юнги: Чимина изъедало любопытство — почему это Юнги, который решил держать Чонгука от Чимина подальше, вдруг решил устраивать эти завтраки, словно они семья? Но по выражению лица Юнги ничего понять не удавалось. А Чонгук шутил.              Про себя, про них, про двор, про них, про детство, про них.              Лишь пару дней назад он начал походить на себя прежнего. Они даже пару раз поцапались в перерывах между тем, как Чонгук недовольно ковырялся в тарелке и бросал на Юнги сердитые взгляды, напоминая надутого ребёнка.              Правда, когда Чимин об этом сказал Юнги, тот усмехнулся:              — Да. Мне везёт на ребячливых взрослых.              Чимину захотелось засопеть, но он понял, что тоже начнёт напоминать надутого ребёнка, и вздёрнул нос, очень вежливым и высоким голосом посетовав на то, что у Юнги крайне тяжёлая ноша.              Ладно.              Усевшись в кресло, Чимин хмуро выдыхает. Где-то там Тэхён фыркает что-то вроде «о, неужели», но Чимин выбирает проигнорировать это. Юнги он ни о чём спрашивать не будет — тот очень чётко дал понять, что тему Джинель он затрагивать не хочет. Сказал — сделает. Всё. С расспросами стоит повременить.              Расспросами Юнги.              — Через пару дней нужно будет организовать мне разговор кое с кем.              Глаза Тэхёна сужаются.              — И о чём ты собрался разговаривать?              — У нас больше общего, чем можно предположить. Думаю, пара тем найдётся, — усмехается Чимин. Тэхён предостерегающе тянет:              — Чимин. Ты же обойдёшься без глупостей.              Это заставляет закатить глаза.              Как будто он мог что-то натворить.              

***

      

      Вечер подкрадывается быстро. Мысли о Чон Хосоке сменяются мыслями об утреннем инциденте. Вероятно, Юнги затронет эту тему и захочет объяснений — не в его духе просто отпускать такое. И Чимин не понимал что сказать. Не правду же?              Приход Юнги становится немного неожиданным. Чимин опускает ноги на пол, откладывая в сторону книгу, которую больше вертел и пролистывал, чем читал, и удивлённо моргает.              — Ты рано.              — Хотел успеть до того, как ты заснёшь, — Юнги оборачивается на слуг, которые входят следом, чтобы помочь ему подготовиться ко сну, и останавливает их кратким: — Не надо, я сам. Подкиньте дров в камин, налейте мне вина и можете идти.              Слуги торопливо выполняют приказ. Сам Юнги подходит к столику, подставляя взгляду спину, и отпивает из кубка. Почти сразу начинает раздеваться, попутно обращаясь к Чимину:              — Я уже и забыл о том, насколько уроженцы Кёнгидо чванливые.              — Видимо, чванливые они недостаточно, раз ты забыл, — хмыкает Чимин, наблюдая за камзолом, который отлетает на кушетку.              — Видимо. Меня удивляет то, что ты один из них.              Чимин тихонько поднимается, пока Юнги продолжает:              — Не имею ни малейшего представления, как ты умудрился вырасти среди них и стать настолько…              Ноги приносят его к Юнги быстро и бесшумно. Только вот тот не вздрагивает, когда Чимин жмётся к нему сзади, обвивая руками поперёк талии. Лишь умолкает на миг. А потом хмыкает, слегка повернув голову:              — Что такое?              Чимин потирается носом о плечо, прикрывает глаза и бормочет:              — Ничего.              Юнги тёплый. Крепкий. Дышит. Шевелится. И ощущение его близости — такого живого, находящегося прямо в руках — подёргивает за осколки, как за ниточки.              И сказка Чимина — вдруг — вновь оживает.              Перестаёт иметь значение всё, кроме них двоих. Не хочется ничего говорить. Чимин и не говорит. Не спрашивает, по какой причине Юнги так напряжён, потому что чувствует, как чужое тело медленно начинает расслабляться в его руках. Становится податливым. Впрочем, спрашивать ничего и не нужно, пожалуй — видимо, встреча со старым знакомым Юнги далась с трудом, пусть и непонятно — почему.              — Я всё ещё хотел бы узнать чем этот старый ублюдок тебя так расстроил.              Тихонько вздохнув, Чимин трётся щекой о плечо Юнги и тянет на грани слышимости:              — Помолчи. Он просто заставил меня вспомнить насколько ужасно и тоскливо было дома. И было в достаточной степени, чтобы я не забывал. Но я забыл. Поэтому… мне в этот раз не хватило сил его стерпеть. Я просто отвык от того, что кто-то смеет меня попрекать.              — Никто и не смеет. Не надо об этом забывать.              — Звучишь так, будто ты недоволен мной, — с мрачным смешком признаётся Чимин, пряча лицо.              — Я недоволен тем, что кто-то может тебя так расстроить.              — Правда? — он вскидывает голову и ловит чужой взгляд. Юнги его удивление словно слегка уязвляет — его глаза сужаются, а в голосе звучит неприятное осознание:              — Тебя это правда удивляет?              — Возможно.              Со вздохом Юнги разворачивается. Чимину остаётся только уложить ладони ему на грудь, пока вокруг талии смыкаются чужие руки, а взгляд попадает в засасывающий капкан глаз напротив. И эту эмоцию в них он не совсем понимает. Чимин всегда терялся в догадках, когда Юнги пребывал в редком мрачном молчании.              — Обычно ты всё воспринимаешь как должное.              — Обычно да.              Возможно, он уже не был так уверен в собственной неотразимости, как до знакомства с Юнги. Что — Чимин невольно усмехается — довольно иронично, учитывая тот факт, что не было человека, который проявил бы к нему больше снисхождения, тепла и заботы, чем Юнги.              — И как я должен понимать твою реакцию? — немного сухо интересуется Юнги, намекая на усмешку.              — Никак.              — По-настоящему ты меня бесишь крайне редко, но каждый раз мне хватает с лихвой, — фыркает Юнги, накрывая его губы своими.              Его язык — твёрдый, мокрый — сразу чертит влажную дорожу между сомкнутых губ, уговаривая их раскрыться. Но врывается без разрешения под задушенный, растерянный вздох. Чимин податливо крошится под внезапным напором, закрывает глаза и просто безропотно отдаётся во власть Юнги. Гладит того по спине, ведёт по рёбрам, а потом вверх, к груди. На которую давит.              И отталкивает.              Поцелуй разрывается.              Юнги не удивляется. А спустя секунду — замирает в замешательстве. Наверное, он ожидал заглянуть в лицо Чимина и увидеть, как тот смотрит с вызовом, молчаливо швыряя в лицо привычное да-я-пытаюсь-вывести-тебя-из-себя-взгляд.              Но там нет вызова.              Чимину сейчас — стоя в темноте, в обнимку, с ощущением того, что до рассвета они принадлежат только друг другу — не хочется играть или сражаться.              Ему внезапно хочется любить.              Дать выход беснующейся в груди нежности, пока она не разорвала его на части, а вовсе не захлёбываться от удовольствия, выгибаясь сломанной куклой. И поделиться ею с Юнги, чтобы тот не смел думать ни о чём другом. Поэтому Чимин вскидывает взгляд, полный ею — этой самой нежностью — до краёв. Медленно расстёгивает пуговички на рубашке Юнги, притягивая к ним чужой озадаченной взгляд. А потом поддевает края шелковистой ткани, и рубашка соскальзывает на пол с тихим шорохом.              И даже в темноте кожа Юнги сверкает ослепительной белизной.              Красиво.              Красивый.              Его.              Живот Юнги поджимается, стоит коснуться его кончиками пальцев и неторопливо провести ими ниже. Обогнуть крошечное углубление, замереть у кромки штанов, чтобы скользнуть выше, к линии ключиц, а после обхватить заднюю сторону шеи и, наконец, зарыться в волосы. Мягко и настойчиво потянуть за волосы, заставляя опрокинуть голову.              Из Юнги вырывается редкий, крайне непривычный для слуха звук — вздох.              Рваный вздох.              Чимин, только оставивший лёгкий поцелуй на подставленной шее, сжимается от сладкого возбуждения. Он принимается неторопливо расцеловывать чужую шею. И дрожит. Сначала слабо, потом — сильнее. Просто от осознания — Юнги податливый, молчаливый, позволяет делать с собой всё, что Чимин хочет.              И сейчас бы забраться к нему под кожу. Вплестись в узор вен, срастись с костями и слиться с плотью. Стать его частью и никогда не чувствовать эту зверскую, безумную тоску по нему.              Чтобы его всегда было достаточно.              Чтобы Юнги был только его.              Шипение. Оно внезапное. Тело Юнги дёргается. Чимин запоздало осознаёт, что вместо поцелуя оставил укус, и отстраняется. Смотрит на оставшийся след. Поднимает затуманенный взгляд. Тут же вязнет в океане черноты из похоти и чего-то ещё. Чего-то, что делает его крошечным и беспомощным. Чего-то, что он не может опознать и дать название, пусть и сердце вдруг начинает грохотать, как обезумевшее.              С заминкой Чимин кладёт ладони Юнги на плечи и подталкивает в сторону постели. Очень медленно они оказываются напротив неё. Не опуская глаз, он нащупывает чужой ремень, завязку штанов и припускает их с бельём, чтобы из груди вырвался неконтролируемый, тихий вздох, стоит ладони мимолётно коснуться твёрдого члена.              Низ живота опаляет огнём.              — Ложись, — просит он.              Юнги слушается.              Чимин тянется подрагивающими руками к подолу своей ночной туники. Стаскивает её через голову. Отбрасывает. Прослеживает за тем, как темнеющий взгляд Юнги обводит его с ног до головы и останавливается в ожидании на лице. Чимин видит как крепко у него стоит, что он застыл в нетерпеливом напряжении, но Юнги ждёт. Ждёт безропотно. Несмотря на это, Чимин, когда садится ему на колени, всё равно просит:              — Я хочу медленно. И сам.              — Хорошо. Давай сам, — и добавляет: — Я посмотрю.              Накрыв подрагивающими ладошками руки Юнги, Чимин кладёт их к себе на талию и накрывает поверх. Садится выше, ощущая ягодицами член. И стоит мягкой, уже влажной от смазки кожи коснуться его, как член дёргается, а с губ Юнги срывается прерывистый вздох.              Их взгляды сталкиваются.              Чимин медленно ведёт бёдрами вперёд. Назад. Трётся неторопливо, тесно, размазывая собственную вязкую влагу по всей длине твёрдого члена, и не знает отчего у него всё так дрожит внутри — от мимолётных прикосновений к сжимающемуся входу или от взгляда Юнги, который стискивает его руками крепче, явно сдерживаясь, чтобы не толкнуться навстречу.              И Чимину самому хочется насадиться и разрушиться от того, как его распирают, но чёрт.              Не меньше хочется смаковать и растягивать эти минуты, когда его так неприкрыто, так явно желают. Так явно хотят опрокинуть на постель, схватить за бёдра и грубо толкнуться, чтобы набрать быстрый, бешеный темп и довести до состояния, в котором он сможет только хныкать и просить. Но терпят, кажется, потому что смотреть — тоже нравится.              И Юнги понимает.              Понимает, что Чимин дрожит от возбуждения, что хочет его, но не меньше хочет доставить удовольствие в первую очередь самому Юнги. И это осознание заставляет его лежать и смотреть так, будто ему это никогда не надоест.              До того, как собственные движения станут совсем рваными, Чимин останавливается. Приподнимается. Но вместо члена Юнги берёт его за руку. Направляет два пальца в себя и медленно проталкивает.              Член Юнги дёргается.              Он жадно смотрит на Чимина. Кадык дёргается. Язык проходит по губам. Пальцы слегка расходятся, растягивая тугие стенки. Губы Юнги беззвучно шевелятся, складываясь, кажется, в неслышное «блять».              Но Чимин становится тем, кто вытаскивает из себя пальцы и решает не тянуть.              Он опускается плавно, медленно.              Запрокидывая голову, смаргивая подступающие слезинки. Член Юнги растягивает, заставляя плоть расходиться и подстраиваться под свой размер. И без должной растяжки это всегда ощущается так, будто происходит в первый раз — как слишком много. Требуется время, чтобы привыкнуть. Чимин даёт себе его, пытаясь не шевелиться, а Юнги накрывает его живот и слегка давит ладонью, заставив зажмуриться под грязное ругательство, которое невольно слетает с губ Юнги.              Свыкнувшись, Чимин опирается на чужую грудь и начинает двигаться.              Движение вверх — тянущее удовольствие, вниз — взрыв и срывающийся всхлип, из-за которого приходиться прикусить губу. Но. Боже. Юнги шумно выдыхает, вдавливает пальцы в кожу и не отводит взгляда. Наблюдает с упоением, пожирая глазами, задыхаясь от удовольствия.              Которого, должно быть, недостаточно.              Чимин знает. Потому что Юнги трахает его по-другому: входит до звучных шлепков, толкается так, что протаскивает по кровати, и набирает быстрый темп, из-за которого снизу доносится влажное хлюпанье. Но он почему-то всё ещё не торопит. Не толкается. Только смотрит.              И ему нравится.              Боже.              Как же ему нравится видеть, как Чимин трахает себя на его члене.              От осознания всё сводит. Сжавшись, Чимин тихо, плаксиво стонет. Начинает двигаться быстрее, чтобы всё чаще и чаще ощущать, как член Юнги его распирает, вновь и вновь теряясь в тугой влажности, а сам Чимин — в засасывающей темноте взгляда Юнги.              И становится так, так безумно хорошо.              — Блять… — шелестит Юнги. — Ты такой красивый.              Он находит рукой член Чимина и оглаживает чувствительную, мокрую головку, превращая Чимина в лихорадочно движущийся комок жажды.              — Юнги!.. Я не смогу так долго.              — Не надо долго. Я хочу увидеть, как ты кончишь. Давай.              Так и происходит: с каждым движением вниз пульсация нарастает, превращаясь во что-то большое, неудержимое, страшное. И в один момент происходит взрыв. Чимин замирает с жалким скулежом, слетающим с губ, и начинает неконтролируемо сжиматься вокруг члена.              Волной удовольствия сметает всё.              И даже — его самого.              Он почти уверен, что теряет связь с реальностью на несколько мгновений, прежде чем зрение возвращается. А Юнги давит ему на затылок, притягивая к себе и влажно целуя. Чимин податливо раскрывает рот, всё ещё периодически вздрагивая. Они разрывают поцелуй, когда Юнги аккуратно меняет их местами и толкается всё ещё твёрдым членом. Чимин обхватывает его лицо, не позволяя отстраниться. Ему хочется видеть в близи, как Юнги будет теряться в удовольствии.              И Юнги, кажется, понимает.              Они сталкиваются губами, отстраняются, дышат одним воздухом под шлепки тел и снова целуются. Пару раз больно сталкиваются зубами на особо глубоких, резких толчках, на одном из которых Чимин вновь кончает, крепко сжимаясь, а движения Юнги становятся судорожными, выжимающими, и он изливается внутрь.              Они замирают так.              Ему кажется, что взгляд Юнги — влажный, подёрнутый пеленой удовольствия — касается кожи. Как и тело, которой приятной тяжестью ложится на Чимина, пока тот не перестаёт его обнимать.              Их дыхание смешивается.              Юнги отчего-то не отстраняется, хотя узла нет.              А потом вдруг рычит:              — Твою ж мать.              И, резко припадая к шее, кусает.              Чимин вскрикивает, беспомощно сжимая Юнги коленками. Перед глазами темнеет, он сжимается до одной точки, а потом разлетается щепками под напором того, что стрелой прошивает тело. Кажется, член подёргивается ещё один раз, но уже насухую, едва ли выжав пару капель. Он дёргается, не в силах вырваться из чужой хватки. Из уголков глаз стекают слёзы, теряясь в волосах. Ещё, ещё и ещё.              До всхлипа.              Юнги размыкает зубы медленно. Осторожно. Сразу выдыхает будто бы с сожалением и с запинкой отодвигается. Кажется, ожидает увидеть именно слёзы, но всё равно не оказывается готовым — брови непривычно изламываются.              — Сильно больно? — почти нерешительно.              И почему-то смотрит так, что не хочется показывать, насколько больно. Чимин бездумно выбирает качнуть головой. И зря — шею словно простреливает, заставляя всхлипнуть и зажмуриться в попытках сдержать плаксивое хныканье.              — Блять. Чимин, прости, я… — Юнги обрывается.              То ли из-за дрожи в голосе, которая кажется почти дикой, то ли из-за того, что ему непривычно оправдываться, то ли из-за того, что оправдываться нечем. Ведь что он скажет? Захотел и не смог удержаться? Принято сдерживать угасающие инстинкты, но я не стал? Не смог?              — Просто обними меня, — жалостливо просит Чимин.              Юнги обнимает. И стоит почувствовать его невероятно усилившийся запах, Чимин так же невероятно быстро проваливается в сон.              

***

      

      Из постели он вылезает тихо и опасливо — не желая будить Юнги. Накидывает халатик, шедший в комплекте с ночной туникой, и смотрится в зеркало. Аккуратно наклоняет голову, боязливо ожидая простреливающую боль, но ощущает лишь нытьё. Поэтому решается ощупать воспалённую кожу пальцами.              Неприятно.              Но не больно.              Вопрос только в том — Чимин переводит взгляд на отражение Юнги, спящего на кровати — что могло толкнуть Юнги на это? Ведь животная сущность обычно рвётся наружу только в гон и течку, да и то — не всегда настолько, что заглушает разум. Подобную несдержанность приписывали крестьянам и племенам, отказывающимся покидать лес, но чтобы повторно метку ставил король…              Хотя…              Чимин выпрямляется. Поглядев на себя с секунду, возвращается обратно в постель.              Пусть. Пусть чувствуют запах, пусть видят укус и пусть понимают, что из-за Чимина у Юнги вся королевская сдержанность превращается в прах. Их не посмеют осудить.              Святая уверенность в этом получает удар уже спустя минут тридцать. Когда просыпается Юнги. Он сразу обращает нечитаемый взгляд на шею, и маска на лице тут же трескается.              — Ещё болит.              — Чуть-чуть, — и спрашивает кратко, зная, что не нужно добавлять что-то ещё: — Почему?              — Не знаю. Не удержался, — Юнги почти выпаливает это. И, осознавая этот факт, морщится почти недоверчиво, нервно. Кажется, его корёжит гордость. Но не сильнее, чем беспокойство и явная вина перед Чимином. — Наверное… неважно. Больше не старайся мне так угодить.              Чимин хмыкает с показательно задумчивым видом. А после взмахивает ресницами и тянет почти невинно:              — А мне показалось, что тебе понравилось.              — Понравилось. Просто слишком.              — Отлично, — тянет Юнги сначала на себя, а потом давит на плечи, заставляя скользнуть вдоль тела Чимина ниже. — Теперь твоя очередь угождать.              

***

      

      Проходит неделя. За это время трава успевает пробиться наружу, радуя глаз приятной зеленью, а замок начинает гудеть, как пчелиный улей.              «Никто не помнит, когда в последний раз короля видели с ней».              «Чон Хосок поразительно хладнокровен — по нему и не скажешь, что жена спит с другим альфой много лет».              «Клянусь, когда его величество наклонился, я увидел на его шее метку! Сами вы несёте немыслимый бред, госпожа Ли, а меня зрение не обманывает!».              «Он выглядит очень довольным».              «Думаете, пришло время, когда Джинель выкинут из дворца?».              «Помните, как часто его величество находился в компании Чон Хосока. Кто бы тогда мог подумать, что всё так получится».              Кажется, это волна шёпотков проходится по всем, потому что в Джинель успевает взыграть гордость — она перестаёт прятаться в собственных покоях и всё чаще и чаще показывается на люди. Они, разумеется, сталкиваются пару раз. Ей приходится крепко сжимать зубы и кланяться, а он, несмотря на всю свою ненависть, улыбается. Смотрит в ответ почти любовно, наслаждаясь её холодным взглядом. Пусть смотрит. Пусть горит изнутри от беспомощности, как горел он.              Правда, чаще мысли Чимина занимает её муж. Любопытство по отношению к нему абсолютно неконтролируемое — так Чимин узнаёт, что тот всегда выходит из покоев рано утром, раз в два дня обедает с Ким Намджуном, на столе у него обязательно стоит кувшин кисло-сладкого, а ещё он каждый день бьётся на мечах с Чонгуком, которого — по слухам — даже порой побеждает. И гудящий замок подрывается, снося жужжаньем вековые стены, когда в субботу утром на мечах он бьётся с Юнги.              И, говорят, яростно.              Вздохнув, Чимин подставляет лицо весеннему ветерку, пригнавшему тучи, когда до него доносятся шаги. Наконец-то. Хосок останавливается на почтительном расстоянии. Чимин видит, как королевские гвардейцы, которым он приказал не подходить слишком близко, коротко переглядываются. Это заставляет лениво хмыкнуть. Интересно, как быстро Юнги узнаёт об этой встрече? Не то чтобы она была такая уж и тайная — Чимин выбрал окрестности сада, где им мог кто-то встретиться, но некоторая приватность всё равно была обеспечена.              — Ваше величество, — Хосок кланяется и выпрямляется. — Вы желали меня видеть.              — Да, — кивает Чимин. Он наклоняет голову набок и тянет: — Нам с вами есть о чём поговорить, не находите?              — Не уверен, — хмыкает Хосок.              Он смотрит, как она, — вдруг понимает Чимин. С таким же холодом. Только в его случае это не ненависть, нет. Спокойствие. Уверенность. Чувство собственного достоинства. Толика уважения, которую он обязан проявлять, и раздражение из-за того, что обязан он делать не только это. Кажется, будь у него право отказать омеге своего короля — отказал бы. Не задумываясь.              Хорошо, что их интересное положение позволяло допускать некоторую откровенность:              — Юнги вас не вызывал к себе?              За это время они уже должны были поговорить о Джинель, верно?              — Вызывал, — просто отвечает Хосок, не моргнув и глазом.              — И вы говорили с ней об этом?              — Зачем вам это знать?              Чимин, не испытывая желания юлить, вздёргивает подбородок и бросает режуще-прямое              — Я побыл на вашем месте. Мне не понравилось. И своего я добился. Осталось только дождаться, пока вы увезёте жену.              Звучит смешок. Маска спокойствия слетает с чужого лица, обнажая едкую ухмылку.              — Спустя столько лет он наконец-то наигрался?              — Наигрался он давно, судя по тому, что известно мне, — суховато отвечает Чимин. К горлу подступают яд, а кожа обрастает колючками — Чимин в первый раз слышит, как кто-то говорит о Юнги не с выверенным почтением, не считая Чонгука. Это неприятно. Он не смеет даже на грани ходить, как сейчас. Однако Хосоку будто всё равно — он пожимает плечами:              — Вероятно. Юнги люди всегда быстро наскучивали.              Юнги. Значит, когда-то он называл его по имени.              — Вы были близки с ним?              — Был.              — А потом он обесчестил вашу невесту.              — Не совсем мою. Но это неважно, — отмахивается Хосок, прежде чем Чимин успевает уточнить что он имеет в виду. Хосок вдруг смотрит прямо и открыто: — Ваше величество, мне не приносит удовольствия разговор об этом. С какой целью вы меня вызвали?              Вот значит как, да? Ладно.              — Не задерживайтесь во дворце. Уезжайте, — твёрдо произносит Чимин. — Уверен, вам не приносят удовольствие перешептыванья за вашей спиной, а мне не приносит удовольствие существование Джинель. Заделайте ей ребёнка, который унаследует ваши земли и титул, и никогда больше не привозите обратно в столицу.              И что-то цепляет Хосока в словах Чимина, потому что прекращать этот «неприятный» разговор он передумывает.              — Джинель всегда была умной девочкой. Никогда не говорила ничего лишнего и не делала. Сомневаюсь, что она влезла в интриги и пыталась причинить вам неприятности. Что же получается? — он склоняет голову набок. И бросает, словно швыряет лезвие: — Вы злитесь на неё, чтобы не злиться на Юнги?              Чимин поджимает губы и шипит, не скрывая презрения:              — Она заявила мне, что если бы я любил Юнги, то терпел бы её. А потом в слезах умоляла его оставить её хотя бы в городе и навещать там, раз с её присутствием во дворце я не согласен. Юнги никогда не удерживал её силой. Умной девочкой она явно не была никогда.              — Любовь толкает на глупости, — вдруг. — Особенно когда ты юн.              — По своему опыту знаете? — язвит Чимин.              — При всём уважении, это вас не касается.              — Значит, да. Увезите её до тех пор, пока моя любовь не толкнула меня на большие глупости.              — За что?              — Прошу прощенья?              — За что его можно любить?              И Чимин теряется.              Не то от вопроса, не то от того как Хосок это спрашивает. Словно задавался этим вопросом тысячу раз. Потратил часы, дни и годы на размышления, но так и не смог понять.              Поэтому в голосе не звучали ни раздражение, ни интерес — только умирающее, сухое непонимание.              И Чимин хочет ответить. Но имеет ли этот смысл? Говорить о Юнги перед этим мужчиной, которому… есть за что его не любить. Который не был там, где Чимин. Не слышал, как в полном зале гостей Юнги взглянул на окаменевшего от ужаса Чимина и сказал, что он красивый, хотя мог сказать то, что разрушило бы его жизнь. Который увёз от родителей и не стал им пренебрегать, посчитав обесчещенным. Который ни разу не побрезговал им. Который проявил к нему столько снисхождения, сколько ни у кого и никогда не получалось проявлять.              Кто не пытался исправить Чимина.              Заткнуть.              Усмирить.              Он просто… появился. И принял его таким, какой он есть. Вспыльчивым, язвительным, капризным, мстительным и жадным. А у тех, кто смел упрекать Чимина — он забрал право на это.              — При всём уважении, это вас не касается.              Хосок не ожидает этого ответа.              Правда, секундное замешательство уступает усмешке. Какой-то искренней, едва не перерастающей в смех.              — Любовь всегда слепа, да? — спрашивает куда-то вниз, глядя под ноги.              — Вы не над тем человеком смеётесь.              — Я не смеюсь. Не злитесь, — он качает головой. Смотрит на раздражённо поджимающего губы Чимина и вдруг дёргает уголком рта, бросая: — Вы похожи с ним.              — И чем же?              — Неумением останавливаться перед желаемым.              Внезапно слов не находится. Чимин молчит, ощущая себя почти потерянным.              — Знаете… я не верил долетавшим слухам. Хотя один мой старый и хороший друг писал, что Юнги относится к вам иначе и проявляет неслыханную снисходительность. Я начинаю понимать почему, — и вдруг: — Надеюсь, он не разобьёт вам сердце.              Что это должно значить? Хосок что… действительно симпатизирует ему? Или в принципе испытывает жалость ко всем, кто приближён к Юнги? И… и почему?              — На счёт вашей… просьбы, — Хосок улыбается. Требование Чимина так, конечно, назвать было нельзя. — Я и сам не планировал задерживаться дольше, чем необходимо. Можете не беспокоиться. После свадьбы Намджуна нас здесь уже не будет. Я могу быть свободен?              Чимин мнётся. Кивает.              Хосок тут же кланяется и разворачивается. Но чем дальше он удаляется, тем отчётливее Чимин понимает, что в поведении Хосока не было даже толики неприязни и насмешки к нему. Это было что-то другое. Что-то… проклятье.              — Откуда такая забота? — бросает он, слегка повысив голос.              Развернувшись, Хосок криво усмехается.              — Вы напомнили мне кое-кого в юности, — он отвешивается поклон. — С вашего позволения.              Хосока глазами провожает он молча.              

***

      

      Дождь всё же начинается.              Не проходит и получаса с того момента, как Чимин оказывается в покоях, двери распахиваются и на пороге появляется хмурый Юнги. Чимин, бездумно листающий книгу в руках, спокойно поднимает взгляд. Провожает им Юнги до кресла напротив. Закрывает книгу и тянет неторопливо:              — Они как-то медленно донесли.              — О чём ты говорил с Хосоком?              — Ты сказал, что не хочешь затрагивать тему отъезда Джинель, вот я и пошёл к тому, кто ничего подобного не говорил, — пожимает плечами Чимин. Он невозмутим, и Юнги внешне тоже. Только на дне глаз что-то опасно поблёскивает, вызывая, правда, больше любопытства, чем опаски. И он словно… слегка дёрганый.              — У тебя нет никаких поводов для беспокойства, чтобы испытывать такое нетерпение из-за её отъезда. Зачем тебе с ним разговаривать?              Это неприятно укалывает. Чимин хмурится.              — Дело не в беспокойстве. Мне не хочется её больше никогда видеть.              Разве не удивительно, что ему приходится это объяснять? Как Юнги может ожидать от него хладнокровной отстранённости, словно не он сам и есть та самая причина, по которой на эту хладнокровность у Чимина нет и шанса?              — Если ты хочешь что-то узнать, спроси сначала у меня.              Голос Юнги звучит прохладно. Вторит каплям, бьющим в стекло, и сочетается с сероватым и блёклым светом в комнате. Уязвлённо подобравшись, Чимин вздёргивает подбородок.              — Хорошо. Вы были с ним близки?              — Ты уже знаешь ответ.              — И поссорились из-за Джинель?              Раздражённо дёрнув уголком губ, Юнги отмахивается.              — Можно сказать и так.              — Видимо, всё же надо спросить у него, — язвительно хмыкает Чимин. Юнги, смерив его мрачным взглядом, просто фыркает. И молчит. Вот как, да? — Он сказал, что любовь толкает на глупости, особенно когда ты юн.              И… Юнги отворачивается. Просто… отворачивается.              — Что она, кажется, всегда слепа, — продолжает Чимин, вглядываясь в чужое лицо. — И что я напомнил ему кое-кого в юности.              И, кажется, напомнил самого себя.              Юнги вдруг издаёт внезапный смешок. Откидывает голову на спинку кресла. Смотрит на потолок. Кривая усмешка разрастается, становясь едкой, пугающей.              — О, неужели.              Невольно Чимин съёживается. Голос Юнги, пропитанный ядом с намёком на злость, ощущается чем-то инородным, странным. Он не мог вспомнить, когда Юнги говорил с ним так.              — Она была обещана его отцу, — вдруг говорит Юнги. — Но тот узнал о том, что между нами было, и отказался брать её в жёны. А потом я узнал, что замуж она всё же выходит, но за Хосока, потому что тот вызвался сам и получил благословение моей матушки. А ей перечить в таких вопросах не смел никто.              — Он был влюблён в неё, — тянет Чимин.              — Ему следовало это показывать. А не вести себя как… — Юнги обрывает себя. Кажется, замечает, как от его раздражённого плевка вздрагивает Чимин. — Впрочем, неважно. Это произошло много лет назад и никакого значения уже не имеет.              — Не похоже, что тебе всё равно.              — Иди ко мне.              Удивлённо моргнув, Чимин смотрит на протянутую руку. Подходит, вкладывает ладонь и позволяет утянуть себя на чужие колени.              — Никого из нас троих ни к чему не принуждали. Вот в чём правда. Ничего более размышлений не стоит. Тем более по прошествии стольких лет.              За его сдержанностью скрывается очень длинная и запутанная история, да? Вряд ли всё прошло тогда спокойно.              — Ты бы не отсылал её, если бы думал, что Чон Хосок будет плохо к ней относиться, верно?              — Верно. Я утолил твоё любопытство? Теперь эта тема закрыта?              — Да, — выдыхает Чимин, укладывает голову ему на плечо. Издаёт смешок. — Но знаешь… он мне понравился.              Потому что, кажется, это был первый человек, который его понял.              

***

      

      Впервые на его памяти Чимин так мало его раздражал.              И нет, его язвительность и яд, который был способен проесть даже камень, никуда не делись; чрезмерная капризность тоже осталось при нём; он по-прежнему мог вспыхнуть как спичка и в итоге разорваться пороховой бочкой. Но всё это как-то… сгладилось? Пожалуй. Чимин больше не был ни взвинченным, ни зацикленным. Тэхён очень чётко это осознал, когда они решили прогуляться до конюшни: Чимину подвели одну из самых спокойных лошадей, тот прижался к её шее, улыбаясь ей малознакомой Тэхёну улыбкой, и вдруг сделал что-то странное — спросил, не скучает ли Тэхён по дому.              До того, как Чимин повернулся, Тэхён сумел скрыть замешательство. Он несколько мгновений молчал, пытаясь понять с какой целью Чимин спрашивает, а потом вдруг понял — ни с какой. Просто что-то в его жизни так изменилось, что в его голове появилось место для кого-то, кроме себя.              Он думал о Тэхёне.              О том, что тот вдали от дома. И… чёрт.              Это в тот момент ощущалось дико странным.              Чимин его заминку не понял. Но в ответ на «я бы хотел с ними увидеться» пробормотал, что Тэхён может съездить домой и повидать родных. Но не остаться. Последнее он не озвучил, но ему и не требовалось — они оба понимали, что королева этого не позволит, и это просто было не в духе Чимина. Он был ему ещё нужен. Правда за этой мыслью подкрадывалась другая: может, пока не в духе? Пока нужен? Когда Джинель вскоре уедет и Мин Юнги сдержит своё обещание, разве будут у Чимина причины держать Тэхёна при себе?              Он явно раньше ощущал себя беспомощным.              Быть может… быть может и очень одиноким.              Но сейчас — уже нет.              Тэхёну иногда приходилось вблизи наблюдать за ними двумя. Пару раз — обедать. И он подозревал, что Чимин и не догадывается о том, насколько очевиден. Как быстро слетает с его лица эта его королевская скука с налётом высокомерия, ярко загораются глаза, приподнимаются уголки пухлых губ и как я-не-хочу-от-тебя-отворачиваться-взгляд становится кричащим, а Мин Юнги…              А Мин Юнги это видит.              Он, чёрт возьми, смотрит с абсолютным пониманием того, как мало ему нужно, чтобы разбить Чимина вдребезги.               Относительно недавно это заставляло Тэхёна отворачиваться и нервно перебирать пальцами. Сейчас — успокаивало, потому что по Мин Юнги было понятно нечто другое — разбивать Чимина в дребезги он не хотел.              И не хотел настолько, что согласился на его условия.              Тэхён не ожидал. Это было безумием предположить, что кто-то не просто примет Чимина с его откровенно сучьим характером и ослиным упрямством, но и будет потакать. Впрочем… он и подумать не мог, что эта ядовитая колючка будет влюблённой птичкой вить вокруг кого-то гнёздышко и ворковать, строя глазки не только из корыстных целей.              Наверное потому, что в Чимине ничего, кроме его сучьего характера, он не видел. Справедливости ради, виной тому был сам Чимин — иллюзий на этот счёт у Тэхёна не было. Тем не менее, в тот треклятый день, когда Чимин провалился под лёд, вместе с ним провалилось и собственное сердце. А потом на него взглянули испуганными глазами и подрагивающим голосом сказали: «Мне холодно». И всё, что не успело рухнуть вместе с сердцем, оборвалось.              Как всё, кажется, оборвалось и у Мин Юнги.              Тэхён помнил, как стоял у стены, придавленный к ней растерянностью и смотрел на них двоих. На Чимина, который тоже мог искать утешения. Которому кто-то рядом был нужен не в качестве игрушки или ходячей возможности не марать руки самому. Юнги его успокаивал, срывался на слуг, а Чимин не замечал, кажется, как вместе с ним подрагивали и руки, обнимающие его.              В тот день Тэхён кинул в пылающий камин письмо королеве, написанное днём, сел и зажмурился, обнимая себя руками.              Желающий исчезнуть.              Испуганный.              Захлёбывающийся слезами, которых уже не должно было остаться. Если бы они были — он бы помнил, когда в последний раз удавалось заплакать. Но нет. Были. И в огромном количестве, едва не заставившем вывернуть себя наизнанку.              Сейчас всё было иначе.              Все те усилия, которые его сначала заставили вложить в Чимина, а потом он вложил сам — уже не были нужны. Чимин добился своего. И добился по-своему. Проклятье. Как же это было неожиданно: Чимин ведь столько времени ходил поникшим, молчаливым и подавленным, впервые в жизни глядя на всё с потухшими глазами, прежде чем вновь вспыхнуть.              Правда, его огонь прекратил сжигать всё вокруг.              Только жёгся слегка. Стрелял снопом внезапных и ярких искр. Шипел. Но Чимин по-другому не сможет никогда.              Тэхён это чётко осознавал даже с корочкой льда на сердце, которая уже стала его частью. И под этой корочкой он был истлевшим. От усталости, которую он много лет не разрешал себе чувствовать. От напряжения, копившегося так долго, что его теперь придётся выдирать вместе с мясом. Но чёрт возьми.              Он рад.              Потому что теперь он может позволить себе быть и истлевшим, и уставшим, и расслабленным. Если всё и дальше будет идти так, как идёт — а взгляда на Чимина и короля хватало, чтобы уверенность в этом крепла — то ещё год или два и королева разрешит ему вернуться.              Отпустит домой.              Поэтому он мог, пожалуй, навестить родителей. Вернуться. И оставшееся время просто позволить себе беззаботно пожить, потому что Каннам не был так уж и плох.              Нетерпимой в нём была только одна вещь.              Или нет.              Две.              Вторым были ухажёры, которым он и не думал отвечать, потому что не собирался оставаться. И нет, его успокаивало понимание, что всегда найдутся альфы, между которыми он может выбирать. Проблема была в том, что некоторые не считали, что он может выбирать и тем более — отказывать.              И одним из таким ублюдков был Чхве Тэян.              Который выворачивает из коридора и идёт навстречу. Тэхён решает не изображать вежливую улыбку и планирует просто поздороваться, но Тэян останавливается, стоит им поравняться. Раскидывает руки в демонстрации фальшивой радости, заставляя невольно напрячься.              — Господин Тэхён! Какая приятная неожиданность! Вас в последнее время так трудно выловить, постоянно заняты.              И его гордость это крайне задевает, верно?              — Его величество не любит, когда я подолгу оставляю его одного, — сдержанно отвечает Тэхён, делая шаг вбок, чтобы обойти Тэяна. Правда, тот зеркалит его шаг, вновь преграждая дорогу. И как назло в этом длинном коридоре, залитом весенним солнцем, они одни.              — Его величество может и потерпеть две минуты, — внезапно.              Вот значит как. Раз он позволил себе пренебрежение в сторону Чимина, то вежливо отвязаться в этот раз не получится, да? Мерзкий избалованный ублюдок.              — Передадите ему это лично, — с нескрываемым холодом хмыкает Тэхён. О, Чимин оторвёт Тэяну голову и запихает её в… ему не пристало об этом думать, но Чимин сможет выкинуть что-то мерзкое и жестокое. — Или мне сделать это за вас?              — По какой причине вы строите из себя недотрогу?              И почему-то это всё равно удивляет.              — Прошу прощения?              — Я узнавал. Вы не из богатой семьи. Возможности так легкомысленно перебирать альф у вас нет, но вы это делаете. Почему? Любите внимание?              Ах, вот почему, да?              Вскинув подбородок, Тэхён выгибает бровь и едко интересуется:              — А по мне кажется, что ваше внимание мне приятно?              — Вы просто набиваете себе цену, — снисходительно усмехается Тэян. — Вот мой совет: перестаньте так много о себе мнить. Чтобы проявлять такое высокомерие, нужно обладать титулом и богатствами, а не просто красивым лицом, каких в королевстве полным-полно. Вам следует…              — Ты поэтому так упорно распинаешься? Потому что таких полным-полно?              На миг Тэхёну кажется, что пропитанный насмешкой голос ему послышался. Но нет — на повороте, откуда появился Тэян, стоит та самая первая причина, по которой пребывание в Каннаме было нетерпимым. Руки Чонгука сложены на груди, плечо прижато к стене, на губах — привычная улыбочка, не предвещавшая ничего хорошего.              Только его тут не хватало, боже.              Лицо Тэяна перекашивается от неприязни. Тем не менее перед братом короля ему приходится поклониться и едко процедить с подобием учтивости:              — Мой принц.              — Выглядишь недовольным. Ты не рад мне? Я помешал вашей приватной беседе посреди коридора? Прощу прощенья, — Чонгук приподнимает руки в примирительном жесте и отталкивается от стены, начиная неторопливо подходить ближе. — Я не специально. Не смог пройти мимо знакомого кукареканья.              Тэхён невольно вскидывает брови. Кукареканья?              Лицо Тэяна каменеет.              — Наш разговор вас не касается. При всём уважении.              Чонгук вздыхает, оказываясь рядом с Тэяном и закидывая руку тому на плечо, словно они давние приятели, которые могут позволить себе подобную фамильярность. На Тэхёна он не смотрит.              — Вот мой совет: помни о том, что наш король сдувает со своего мужа пылинки, а его муж — крайне привязан к господину Тэхёну и не отличается большим терпением. Узнает, из-за кого пришлось ждать две минуты — пойдёт жаловаться. А все знают что его величество думает о проявлении неуважения к королевской семье.              На последнем в голосе Чонгука звучит неожиданная угроза, а в глазах мелькает холодок. Тэхён удивлённо моргает.              — Вы раздули из мухи слона.              — Прям как ты раздул свою важность, — хмыкает Чонгук, убирая руки. — Сам уйдёшь или помочь?              Тэян не думает долго — яростно дышит несколько мгновений, не отрывая от Чонгука будь-ты-проклят-взгляда, прежде чем резко сходит с места и проходит мимо Тэхёна. Правда, ему в спину долетает:              — А попрощаться? Или манеры у титулованных и богатых не предполагаются?              Неужели он сможет проглотить свою гордость и в этот раз? Тэхён почему-то не уверен, но Тэян вдруг поворачивается и смазанно кланяется. Через скрежет его зубов удаётся расслышать:              — Мой принц. Господин Тэхён.              И — чёрт возьми — уходит. Вот так просто. Поджав хвост, которым так долго размахивал перед носом, как будто…              — Я разочарован, — вдруг.               Тэхён переводит на Чонгука вопросительный взгляд. Глаза прищурены, рот странно искривлён, голова склонена набок.              — И что это должно обозначать?              — Ты что, свою язвительность только на мне практикуешь?              Забавно. Ответ на свой вопрос он уже получил, но единственная мысль, которая появляется в голове, просто её зеркалит: и что это должно обозначать?              — В твоём геройстве не было нужды, — сдержанно отвечает Тэхён, складывая руки на груди. — Я всё держал под контролем.              — Смешивание себя с дерьмом тоже входило в твои планы?              Что-то внутри больно пинается. Удар приходится по рёбрам. Раздражённо ощетинившись, Тэхён бросает:              — Тебе-то какая разница?              — Никакой. Просто стало любопытно, почему ты мне голову готов отгрызть, а его словесный понос терпел.              Потому что на то, что говорит Тэян, всё равно. Эта мысль приходит в голову первой. И хватает секунды, чтобы её возненавидеть, потому что это значит другое — на слова Чонгука не всё равно. Всё внутри противится этому так, словно происходит в первые. Как будто не пора уже свыкнуться с этим.              Но Тэхён не мог.              Он искал какое-то объяснение. Не находил.              Не мог смириться.              Только давил эту странную мешанину из неприязни и я-вновь-и-вновь-возвращаю-к-тебе-взгляд-чувства и не хотел давать этому названия. А Чонгук почему-то лез. Хотя не почему-то — с подачи Чимина. Тот выболтал ему какую-то ересь. Она почему-то запомнилась. Почему-то заставляла Чонгука вновь и вновь поддевать. Как будто бы он вспоминает об этом внезапно, когда видит Тэхёна.              И проверяет.              Влюблён ли Тэхён, или всё же нет.              Просто… чёрт. Пусть катится в ад. Пренебрежительно фыркнув, Тэхён решает пройти мимо. Только в этот раз всё идёт не как обычно — Чонгук не бросает что-то в спину, а хватает за локоть и тянет обратно.              — Мне и тебя манерам учить?              — Как ты смеешь меня трогать? — шипит, выдёргивая руку.              Пытаясь.              Потому что в процессе манжета рубашки цепляется за камни на браслете Тэхёна… и отцепить не получается. Ни с первого раза, ни со второго. На четвёртый оторопевший Чонгук бубнит:              — Да не дёргай ты.              Тэхён открывает рот с намерением съязвить, но яд забивается ему в глотку, когда Чонгук наклоняется, начиная убирать запутавшиеся нитки, и вдруг подставляя взгляду лицо. И первое, что приходит в голову: это несправедливо. Просто, будь всё проклято, чертовски несправедливо.              Почему кто-то с таким мерзким характером должен быть настолько красивым?              Нервно выдохнув, Тэхён закусывает щёку изнутри. Только вот пальцы Чонгука замирают. А глаза вдруг поднимаются. И только в этот момент Тэхён думает, что, возможно, он выдохнул слишком нервно. И громко. И язык у него отнимается. И он так, так устал делать вид, что всё в порядке, что ему всё равно, когда это не так.              Когда у него сердце забивается в глотку только из-за того, что этот ублюдок стоит с ним рядом и аккуратно убирает нитки, случайно задевая кожу.              Чонгук зачем-то опускает взгляд чуть ниже глаз.              А потом доносится голос Хичёка.              Потолок обрушивается. Тэхён в ужасе дёргается, рука Чонгука — следом.              — И что ты делаешь?              — Тише! — шипит Тэхён.              Нет, нет, нет. Хичёк вернётся домой, обязательно поставит в известность всех о том, что Тэхён держится за руки с каннамским бастардом, за руки с альфой, и о беспроблемном замужестве ему можно не мечтать — Хичёк смешивал с грязью и за меньшее.              Поэтому он не позволяет себе думать — срывается с места, тащит Чонгука к ближайшим дверям и дёргает следом, захлопывая дверь.              Манжета Чонгука рвётся.              Голос Хичёка звучит ближе.              Тэхён краем глаза видит на кровати платье, которое было вчера на…              — Это его покои, — в ужасе шипит он, поднимая испуганный взгляд на Чонгука.              А потом не успевает подумать ни о чём, как чувствует, что его прижимают к стене; рот зажат, а они оба умудрились втиснуться в узкое пространство между стеной и шкафом. Он огромными, ошеломлёнными глазами смотрит на Чонгука, тот смотрит в ответ, едва качая головой, когда дверь распахивается и…              — Вы видели? Этот бессовестный мальчишка пронёсся мимо и даже не удосужился кивнуть ради приличия! И мало того, ворвался в зал совета! Омега! — ближе к концу, когда дверь закрывается, голос Хичёка перерастает в разъярённый вопль. — Каким он был, таким и остался! Даже жизнь в чужой стране его не научила ничему!              Первым Тэхён с облегчением понимает — не заметили. Потом понимает смысл услышанного. Это он о Чимине? Но подождите. Зачем Чимину врываться в зал совета и носиться по дворцу?              — При дворе о нём по большей части говорят, как об учтивом и доброжелательном, — пытается сгладить гнев Хичёка кто-то, в ком Тэхён узнаёт Ким Инчхона — личного лекаря Хичёка.              — А теперь не будут! — отрезает Хичёк. — Он пролетел, как горный козёл! Ты видел, как на него смотрели придворные и король? А послы?! А об этом же растрезвонят на весь континент! Позор!              Чимин что, ворвался в зал совета во время заседания? Но зачем?              Слышится шарканье, вздох, шорох. Кажется, Хичёк сел.              — Её величество надеялась, что в чужой стране, в окружении людей, которым она не сможет затыкать рот, этот мальчишка образумится и начнёт вести себя подобающе, но этого не произошло.              — Королеве нужно было усерднее за ним следить в детстве, — ровно тянет Инчхон. — Не скажу, что она это делала.              — В детстве он был послушным, — отмахивается Хичёк. — Это потом в него будто вселился демон. Он просто сущее наказания. Проклятье, ниспосланное богом, за грехи всего его рода. Он погубит свой дом.              О боже. Прошло столько лет — а он будет одно и то же твердить?              На лице Чонгука появляется подобие веселья. Тэхён возмущённо вскидывает брови, а потом от этого самого возмущения задыхается: во-первых, потому что вдруг понимает, что они прижаты друг к другу, а во-вторых, потому что Чонгук нагло давит рукой, зажимая его рот плотнее. Правда, усмешка вдруг сходит с его лица, а зрачки затапливают радужку.              Запах становится чуть сильнее.              Тэхён не успевает подумать о том что это значит, как вдруг:              — Думаете, он неспособен выносить дитя?              — Полагаю, что нет, — задумчиво хмыкает Хичёк. Тэхён вздрагивает. Они с Чонгуком поворачиваются в сторону голоса, хотя кроме кусочка кровати ничего не видно. — Я думал, что он нам назло пил настойку, но мальчишка Кимов уверяет, что он бы знал, будь это так. И несмотря на его связь с сыном Джихана, всё обошлось — он не понёс. Но мы в его еду постоянно подливали настойку. Возможно, и это дало свои последствия. Ещё пара месяцев — и будет год тому, как он замужем, а он ещё не носит никого.              По телу проходит волна мерзких мурашек. Словно по ноге вверх ползёт холодная, склизкая змея.              — Он ещё молод.              — Не утешайте себя. Мальчишка проклят.              Тело Чонгука напрягается. Тэхён смотрит на него мельком и видит как крепко тот стиснул челюсти. В груди неприятно щемит. Пусть для него и не сюрприз, что Чонгук до сих пор неравнодушен к Чимину.              — Тем не менее, король к нему благосклонен.              — Не только к нему, судя по слухам и тому, что писал мальчик Кимов. Впрочем, его благосклонность долго не продлится, когда он поймёт, что у него не будет наследников.              Тэхён… Тэхён не думал об этом. Но не обязательно, что они правы, верно? У Чимина был ребенок. Должен же быть ещё один, да? Пусть после их течки и гона прошло некоторое время, а ничего ещё не обнаружили?              — Что, в таком случае, нам нужно будет делать?              — Молиться.              Чонгук кривится с Тэхёном на пару.              Молиться. Хах.              Мерзкий старик.              — А теперь иди. Мне нужно отдохнуть.              — Постарайтесь поспать, советник. Вам полезен дневной сон.              Подождите. Им что, ждать пока Хичёк уснёт?              Закрыв глаза, Тэхён откидывает голову назад. Жмурится. Мысли в голове смешиваются в тошнотворную, сумбурную мешанину. Хочется в ней захлебнуться и сдохнуть.              Не беспокоиться о Чимине.              Не ощущать чужие бёдра и то, какие они крепкие.              И чёрт.              Почему Чонгук так громко дышит?              

***

      

      Чимин взбудоражено огибает фонтан, закусывает губу и оглядывается — Юнги ещё нет. Ждать он его должен был в покоях, но на семнадцатом кругу, который Чимин нетерпеливо нарезал, воздуха стало не хватать. На улице было тепло, в саду — в том числе, несмотря на то, что солнце уже близилось к горизонту, а небо окрашивалось в цвет жидкого огня.              Он не помнил, что когда-нибудь так бегал.              Было всё равно на вытягивающиеся лица. На попытки служанок его остановить. На тихие ругательства стражи, которой пришлось нестись за ним по всему дворцу в латах, звеня ими так, что из покоев выглядывали придворные и ошеломлённо таращились на Чимина.              Тот не подумал, что в зале совета Юнги не один.              Он вообще ни о чём не подумал, если честно. Услышал только то, что Юнги здесь. Так и оказалось. Только были ещё члены совета, послы и некоторые придворные. Бурное обсуждение которых застыло, стоило Чимину ворваться внутрь с радостным:              — Юнги, я!..              Он запнулся. Все остальные — тоже. Стало оглушительно тихо. Под дюжиной недоверчивых взглядов неудержимое счастье дрогнуло. Юнги, сморгнув удивление, выпрямился.              — Всё хорошо?              — Д-да. То есть… я хотел поговорить, — Чимин прочистил горло, неловко переступив с ноги на ногу.              Краем глаза он заметил, как вошёл багровый Хичёк, пыхтя от сдерживаемой ярости, и остановился, сбитый с толку. Наверное, потому что Юнги выглядел до того спокойным и непоколебимым, что всем остальным тоже пришлось сделать вид, что ничего странного не происходит.              — Если это важно… — начал Юнги.              — Нет, — Чимин качнул головой. — Разговор может и подождать. Я буду у себя.              Слегка прищурившись, Юнги просто кивнул. Чимин же натянул на лицо улыбку, сдержанно извинился и попрощался с таким видом, будто не врывался внутрь с воплем, который мог принадлежать обычному деревенскому мальчишке, но не королю.              — Ваше величество, — тихо зовёт Суна, указывая кивком головы в сторону.              Чимин понимает кто там до того, как поворачивается. Юнги идёт неторопливо. Размеренно. Скользит по Чимину внимательным и неотрывным взглядом. И сердце, уже целый час отбивающее неровный ритм, начинает грохотать в груди, как сумасшедшее. На лицо лезет улыбка, с которой Чимин заставляет себя кое-как справиться.              Нет.              Юнги нужно сообщить с серьёзным выражением лица.              — Оставьте нас одних.              Слуги и гвардейцы слушаются. Со склонёнными головами идут навстречу Юнги, а тот, заметив это, то же самое приказывает и своим сопровождающим. Все остаются позади. Они равняются.              С лица Юнги слетает нечитаемая маска. Он склоняет голову набок и тянет:              — Мне очень интересно, что заставило тебя ворваться в зал совета.              — Сердишься? — всё же уточняет Чимин, хотя видит, что нет. Юнги подтверждает это коротким:              — Нет. Так что ты хотел сказать?              Сглотнув, Чимин вздёргивает подбородок. Пытается контролировать улыбку, в которой невольно растягиваются губы, и сообщает звенящим голосом:              — Пришло время, когда я могу позволить себе завести любовника.              Юнги моргает.              — Что? — недоверчиво произносит он так, будто предпочёл бы ослышаться.              Значит, не понял.              — Ты правильно расслышал. Я могу позволить завести себе любовника.              Лицо Юнги перекашивает от раздражения. Он цедит:              — Какого чёрта ты несёшь?              Но улыбка с лица Чимина не сходит — становится только шире.              — Ты сам мне говорил, — напоминает Чимин, небрежно пожав плечами. — Что я могу завести себе кого-нибудь, если никаких последствий для твоего трона не будет. Так вот. Какое-то время не будет.              Очень, очень медленно Юнги открывает рот.              И стоит с ним вот так, беспомощно, ошарашенно, недоверчиво таращась на Чимина, которого начинает пробивать на смех.              — Ты…              — Да.              — Говоришь об этом… вот так?..              — Я сказал что-то не так? — наигранно хмурится Чимин, закусывая подрагивающую губу.              Юнги вздыхает, хватаясь за переносицу. Шипит я-должно-быть-сплю-голосом:              — Да как ты… как ты вообще додумался до этого?              — Я ничего не выдумывал, — радостно оповещает Чимин. — Всего лишь повторил твои слова.              — Чимин!              — Что?              — Ты… ты просто… — и смотрит бессильно.              Издаёт тихий, недоверчивый смешок. После вдруг доносится смех вперемешку с грязными ругательствами. Юнги качает головой и возводит взгляд к небесам. Закрывает глаза. Продолжает беззвучно двигать губами.              Понаблюдав за этим пару мгновений, Чимин цепляет руки перед собой и спрашивает чутка насмешливо:              — Ты сейчас молишься?              — Маленький злобный ублюдок, — Юнги распахивает глаза. Смотрит прямо на Чимина и фыркает: — Вот ты кто.              Но боги.              Его взгляд теплее неба за его спиной. От притягивает к себе Чимина, который не может прекратить улыбаться. И улыбка перерастает в смех.              Звонкий и абсолютно счастливый.              — Ты так рад? — со слегка недоверчивой улыбкой хмыкает Юнги.              — Да, — выдыхает, — очень.              — Не думал, что ты так хочешь детей.              Он и не хотел. Просто очень долго боялся, что их не будет, и это всё испортит. Только испытывал он не облегчение, а радость, которую не мог объяснить. Не мог объяснить весь день, но сейчас — да.              — Я и не хотел так сильно. Просто он… он наш, понимаешь? Твой и мой.              Что-то мелькает на лице Юнги. Быстрое и неуловимое.              — Вот как, — тихо произносит он.              И Чимин не понимает этой реакции, на самом деле, но почему-то улыбаться тянет ещё шире.       

***

      Согласно каннамским традициям, о положении Чимина нужно было объявить во всеуслышание, устроить праздник и раздать еду беднякам. Несмотря на радость, почему-то при мыслях об этом под кожей мерзкой змеей шевелилась тревога. Чимин попросил Юнги не торопиться с этим, невнятно пытаясь объясниться. Кажется, не вышло. Но Юнги лишь взглянул на него пристально, кивнул и сказал:              — Как скажешь. Дай знать, когда твоё решение поменяется.              — После свадьбы Ким Намджуна, — в спину, останавливая Юнги у дверей. — До неё осталось три недели, верно?              Бросив на Чимина короткий, нечитаемый взгляд, Юнги просто сказал: «Хорошо».       Он вообще стал относиться к Чимину… иначе.              Бережнее.              Не позволял себе излишнюю резкость в постели, осторожнее подбирал слова и потакал любой прихоти. Буквально любой. Чимин проверял. Сначала эта была просьба не сообщать о ребёнке. Потом у него получилось скормить Юнги медовые пирожные с кремом, при виде которых тот обычно морщил нос, потому что не особо любил сладкое. Услышав, как одна из придворных, живот которой был уже больше её самой, жаловалась на отёк ног, Чимин пихнул свои ноги под нос опешившему Юнги и слёзно попросил их размять. Тот прищурился, но почему-то сделал это. Спустя неделю, в приступе неудержимого любопытства, Чимин показательно скуксился, вздохнул и отвернулся от Юнги, потому что цвет его камзола «нагоняет тоску».              — Мне переодеться? — очень странным, будто находящимся на грани тоном уточнил Юнги со спины.              Неопределённо пожав плечами, Чимин слегка повернулся и кивнул. К его изумлению, Юнги… действительно это сделал. Правда, после подошёл и прошипел прямо в губы:              — Наигрался?              — Прощу прощения?              — Тебе, я смотрю, очень весело, да?              Чимин закусил губу, чтобы не улыбнуться. Не получилось. Опасаясь, что сейчас рассмеётся, он покачал головой. Впрочем, искрящийся весельем взгляд спрятать не догадался. Юнги ничего не ответил, только продолжил прожигать глазами, из-за чего пришлось признаться:              — Я не думал, что ты это сделаешь.              — Решил примерить на меня маску шута?              Прижавшись в коротком, примирительном поцелуе, Чимин пообещал:              — Я больше так не буду.              Не выглядя убеждённым, Юнги просто пренебрежительно хмыкнул, однако его раздражение растаяло, не оставив после себя и следа, а последовавший за ним вздох оказался полным вселенского смирения.              

***

      

      Происходит то, чего Чимин ждёт: накануне свадьбы Ким Намджуна дворец разрывается к чёртовой матери — наружу всплывает то, что Джинель уезжает с Чон Хосоком. Это он узнаёт от него при разговоре, но по дворцу весть разлетается молниеносно. Чимин, исходящий злорадством, заставляет себя ходить со скучающим выражением лица, чтобы дать всем понять — он об этом, конечно, знал и в подобном исходе никогда не сомневался.              В родовой дворец Намджуна, где по традиции должна пройти свадьба, Чимин едет предовольным.              — Ты так соскучился по развлечениям? — хмыкает Тэхён, не понимая до конца возбуждения Чимина. Тот просто улыбается, продолжая глядеть в окошко кареты.              Ещё немного.              Ещё неделя — и Джинель навсегда исчезнет из его жизни. Он объявит о ребёнке. А с приближением лета вновь начнут проходить балы и турниры, из-за которых в поисках женихов и невест стечётся весь двор. И Юнги. Он всё так же будет рядом.              Всё будет хорошо.              Дворец оказывается впечатляющим. Из кареты Чимину помогает спуститься Юнги. Чимин просит у него заселить их в одних покоях, вопреки традициям, и Юнги, конечно, выполняет его просьбу.              Следующие дни проходят в наблюдении за прибывающими дворянами и предсвадебной суетой. За два дня до свадьбы, вечером, устраивают небольшой праздник с угощениями и танцами. Юнги, станцевав с ним пару раз, оставляет его в компании Тэхёна. И тот, периодически то закатывая глаза, то усмехаясь, слушает замечания Чимина касательно дворян, когда к ним присоединяется Чонгук. Случайно: в спешке он задевает Чимина плечом и ему не остаётся ничего другого, кроме как остановиться.              — Ваше величество. Господин, — взгляд становится острее, — Тэхён. Прошу прощения. Я ужасно спешил.              Тэхён, поджав губы, отворачивается.              — Нестрашно, — со сдержанным недовольством отвечает Чимин. Из-за того, что Юнги держал их на расстоянии друг от друга, он начал испытывать странную неловкость в присутствии Чонгука. Словно делал что-то плохое, просто стоя рядом. И эмоции свои он скрыть и не пытался, стараясь даже не смотреть в его сторону. — Отойди. Ты загораживаешь вид.              — О, и на кого же? — уточняет Чонгук. Слегка ядовито, но Чимин решает проигнорировать и это.              — Того миленького омегу в голубом костюме. Что это, интересно, за ткань?              — О, вы о нём, — ухмыляется Чонгук.              Это мгновенно напрягает.              — Помнится, пару лет назад он был в чём-то похожем, когда картинно рухнул в объятья Юнги. Но вы продолжайте смотреть, если хотите, конечно, мешать я не смею. Доброго вам вечера.              Чонгук исчезает так же быстро, как и появляется. Чимин поджимает губы, глядя перед собой, но не видя ничего, кроме этого уродского голубого.              — Не обращай внимания. Он специально.              — И тем не менее, вряд ли он соврал. Хотя глупо ожидать, что в сторону Юнги никогда не было поползновений, верно? — Чимин начинает осматриваться в поисках Юнги и находит его рядом с Намджуном. Он смеётся, о чём-то говорит, прикладывается к кубку и скользит глазами по толпе. Только в какой-то миг удивлённо замирает и вскидывает вопросительно брови. Чимин, проследив за его взглядом, чувствует, как скручивает кишки.              Он смотрит на Джинель.              Которая танцует с Хосоком.              И этот взгляд… этот взгляд не безразличный. Но это не ревность, — поспешно додумывает Чимин, отворачиваясь.              Тэхён, уловив перемену, хмурится.              — В чём дело?              — Ни в чём. Я устал. Нужно отдохнуть перед завтрашним днём.              В покоях он принимает ванну. Ложится. Отчего-то с засасывающей тоской смотрит на соседнюю подушку. Юнги придёт очень поздно — явно продолжит праздник с Намджуном в более уединённой обстановке. Осознание этого не успокаивает.       Чимин спит плохо. Точнее, практически не спит. Мысли не могут перестать крутиться в голове, он всё время себя одёргивает и повторяет: "Юнги был удивлён".              Просто удивлён.              Ему, конечно, не было всё равно. Хотя должно было быть. Какая разница, танцует она или не танцует с человеком, с которым должна уехать? С которым ты сам её отсылаешь? Почему, чёрт возьми, это должно тебя удивлять? Почему, почему, почему?              Днём, оказавшись в компании других омег, Чимин смотрит на Джинель. Осматривает её, как будто в первый раз. И даже сейчас признаёт — красивая. У неё та же холодная красота, что и у Юнги. Она притягивает взгляд. И, судя по всему, прилагает к последнему все усилия, потому что Чимин не помнит, чтобы она одевалась настолько вызывающе.              Отвернувшись, он даёт знак Суне. Та передаёт бумажку одной из служанок, которая подходит к Джинель и тихо шепчет ей на ухо. Джинель коротко смотрит на Чимина. Поджимает губы. Медлит. Но всё же открывает записку, пока Чимин тянется к кубку, чтобы скрыть за ним усмешку.              У неё оказывается такая реакция, которую он и ожидал — она бледнеет, каменея всем телом. Вяло реагирует на чужие голоса. Не может на Чимина поднять даже взгляд. И, в конце концов, уходит, извинившись.               Чимин удовлетворённо хмыкает и ловит на себе взгляд Тэхёна, смотрящего с подозрением.              Чимин отмахивается от него тем днём.              Следующим.              В день свадьбы они возвращаются в покои, позавтракав в саду, как взгляд цепляется за двух гвардейцев, стоящих у одной из дверей. Двух королевских гвардейцев, которые были только у…              Он останавливается.              Там же покои Джинель, верно? Он узнавал. Эти двери. Это её покои. Так же?              — Чимин? — удивлённо останавливается Тэхён, оглядываясь.              Стиснув кулаки, Чимин разворачивается. Шаг, другой. Вот он у двери. Вот его никто не успевает и не осмеливается остановить. Вот он врывается в его покои разъярённой фурией, ощущает терпкий запах, слышит шлепки об голую кожу, видит голый зад, движения навстречу, поворот головы, вдавленного в постель Сынги, с подставленной кверху задницей, и Чонгука.              О.              Королевская гвардия.              Чонгук.              Чимин моргает. Тэхён, который с возмущённым «Чимин!» появляется следом, давится воздухом. Сынги вскрикивает. Чонгук бормочет что-то вроде «Да ну, блять» и с влажным звуком выходит. Он сразу торопливо тянется к отброшенным штанам, в то время как сам Сынги кутается в простыню, чтобы безмолвно и ошарашенно уставиться на Чимина.              Тот, наконец, отмирает.              Чонгук.              Не Юнги.              На губы лезет глупая улыбка. Потом слетает смешок. Чонгук, нервно заправляющий ремень, вскидывает вы-совсем-ахуели-взгляд и отчего-то приподнимает брови, взглянув чуть в сторону. Чимин оборачивается и видит застывшего Тэхёна с лихорадочным румянцем на щеках и явной смесью смущения и животного ужаса, не позволяющего даже двинуться.              — Не думал увидеть тебя в таких обстоятельствах, — хмыкает Чимин. Голос звучит слегка нервно, а ещё крайне неуместно в своей веселости. — Ремень хоть нормально затянул? А то будет неловко лицезреть твой зад во второй раз. Или уже в третий?              — Надеюсь, последний, — сухо тянет Чонгук.              — А господин Ли в курсе?              — Старческое слабоумие не способствует внимательности, так что вряд ли.              Усмехнувшись, Чимин кивает самому себе.              Не Юнги.              — Ну, не будем мешать. Пойдём, Тэхён?              Тот от звука своего имени вздрагивает. Мечет распахнутый взгляд между Чимином и Чонгуком, как будто только-только осознавая что происходит, после чего стремительно разворачивается и выскакивает за дверь.              — Ты его смутил. Невинные, незамужние омеги они такие, — невпопад шутит Чимин, представляя, что сейчас его ждёт.              Чонгук смотрит напоследок с каким-то непонятным выражением лица.              Вскоре оторопевшая стража прикрывает за Чимином двери, а тот торопится вперёд, догоняя Тэхёна. Тот стоит ближе к окну, брезгливо кривясь и выжигая взглядом стекло на окнах. На Чимина не смотрит, когда цедит:              — Бесстыжесть у каннамцев, видимо, в крови. Ты к ним отлично вписываешься.              "Он звучит более зло, чем должен", — понимает Чимин. Помедлив, добавляет:              — Первый раз его зад я видел, когда ворвался в покои и потребовал сказать, что между Джинель и Юнги, когда узнал об этом, и о письмах матушки.              — Я не спрашивал, — фыркает Тэхён.              Не спрашивал. Но звучишь уже не так, словно хочешь придушить всех и каждого.              — И чему ты так радуешься? — раздражённо шипит Тэхён парой секунд позже. — Ты повёл себя… просто непозволительно! Ворвался без какой-либо причины в чужие покои, да ещё стоял и смотрел…              — Стоял и смотрел ты, — обрывает Чимин.              Тэхён приходит в бешенство. Он разражается тирадой, в моменте начиная напоминать Хичёка, а Чимин смотрит в искривлённое от злости лицо, слушает подрагивающий от гнева голос, и понимает, что его не волнует ничего.              Потому что он ошибся.              Там был не Юнги.              

***

      

      Юнги надо было рассказать. Выбора особо и не было: или расскажет Чимин, или Чонгук, или гвардейцы. Может, подкупить последних? Хотя от Юнги скрывать ему было нечего. Он вскоре зайдёт за Чимином, чтобы они вместе спустились на церемонию, и наверняка спросит что произошло. Да и вряд ли будет злиться — он не разозлился из-за прерванного совета, с чего бы ему злиться теперь, верно?              Тем не менее, тревога не отпускает.              Чимин, бросив последний взгляд в зеркало и оставшись удовлетворённым, отсылает слуг.              Тэхён. Дело в нём. Он, конечно, разозлился, а не расстроился. Но Чимин знал, что когда его что-то выбивало из колеи, Тэхён сначала плевался ядом, а потом всегда удалялся, чтобы побыть в одиночестве. Скрючившись на кровати, Чимин закусывает губу. Внизу живота что-то мучительно ворошилось, будто кто-то копался в его кишках.              Кажется… кажется, это стыд.              Да. Ему определённо стыдно.              Прошло более чем полгода, но тот единственный поцелуй Джинель и Юнги он может воскресить во всех подробностях, стоит только закрыть глаза. Если бы Чимин когда-нибудь увидел Юнги в постели с кем-то, он бы, наверное, никогда не смог смотреть в его сторону, чтобы не испытывать желания сжаться в точку и схлопнуться.              Это было по-блядски.              Даже если Тэхён не любит Чонгука так, как Чимин любит Юнги.              Может… Чимину стоит попытаться хоть немного облегчить ему жизнь? Тэхён в последнее время практически шарахается, стоит ему увидеть Хичёка, присутствие которого необходимым для переговоров не было. Это Юнги говорил.              Решительно поднявшись, Чимин садится за письменный стол Юнги и берёт чистый пергамент.              Пусть матушка отзовёт это старое недоразумение.              Он пришёл, чтобы передать то, что родители ждут внука? Или проследить за тем, чтобы его не было не из-за стараний Чимина? Может, напомнить матушке, что она пребывала в святой уверенности — Чимину не нужна помощь, чтобы раздвинуть ноги и… и…              Нет.              Чимин жмурится, роняя перо.              Нет, нет, нет.              Ему же просто кажется. Мало ли у кого-то почерк похож на его. Просто кажется. Он пытается в это верить. Искренне, изо всех сил, пока смотрит на крошечный кусочек пергамента, выглядывающий из под книги. Правда, вера ломается и осколками впивается в плоть, когда он вытаскивает его:              «Хотел вас запоздало поблагодарить. Ваш подарок на мои именины мне вскоре понадобится».              

***

      

      — Ничего не хочешь мне сказать? — ядовито интересуется Чимин, не отрывая взгляда от окна. Там, внизу, большинство уже расселось в ожидании церемонии.              В сторону Юнги, только ступившего за порог покоев, он не смотрит. И не понимает, на кого злится больше — на него или на себя. Стоит на себя, наверное. Он тот идиот, которого раскрошило от клочка бумаги.              Короткое молчание Юнги почему-то кричит громче любых слов. Но Юнги не теряется. Конечно, нет.              — Забавно. Я хотел спросить то же самое.              О, точно.              — Кто прибежал первым? Чонгук? Или один из цепных псов в латах?              — Чонгук.              — Видимо, потрахаться у него после не получилось.              — Прекрати испытывать моё терпение.              — Обязательно это сделаю. В тот же день, когда ты мне станешь безразличен, — цедит Чимин, разворачиваясь. — До тех пор терпи. Что, недоволен тем, что ручной сучонок не такой уж и ручной, Йунки?              Глаза Юнги сужаются. Кажется, он уговаривает себя не злиться, потому что в голосе звучат лишь нотки раздражения:              — Что не так? Злиться должен не ты.              И боже. Это злит безумно, безумно сильно, потому что Юнги прав. Чимин не должен злиться. Не должен сомневаться. Не должен убиваться из-за такой мелочи. Это глупо. Унизительно. Заставляет при взгляде в зеркало ощущать себя бесхребетным ничтожеством.              Но именно это Чимин и делает.               Скрипнув зубами, Чимин швыряет скомканную записку на пол.              — Что это у тебя делает?              Голос Юнги моментально холодеет:              — Ты рыскал в моих бумагах?              — Нет. Захотел написать письмо матушке и случайно заметил. Это она тебе отдала?              — Да.              — Когда?              — Вчера.              О. Сразу же. Опять побежала жаловаться. Видимо, знала, что её выслушают. И её выслушали. Услужливо забрали записку.              — Ты не можешь сейчас злиться. Она бы не пришла ко мне, если бы ты не отдал ей это, — одёргивает его Юнги. Он поджимает губы, добавляя колко: — Я очень надеюсь, что ты попросил утаить о ребёнке не из желания ей досадить.              Это задевает. Больно. Словно грязными ногтями поскребли по ране. Чимин вспыхивает и рычит:              — Пошёл к черту! Ты не понимаешь!              — Тогда объясни.              — Бесполезно объяснять, раз ты сам не понимаешь!              — О, ну конечно, — Юнги едко улыбается. — Кто бы сомневался.              Нет. Чимин поспешил — по-настоящему больно его задевает это. Что-ещё-от-тебя-ожидать-взгляд. Но почему вместо волны разрушительной злости по телу проходится дрожь. Начинает щипать нос. Глаза. Выражение лица Юнги меняется по щелчку, но поздно — сердце Чимина успевает провалиться под ноги и изваляться в грязи.              Он засаживает ногти в ладони, крепко сжимая кулаки. Делает шаг навстречу, вскидывая дрожащий подбородок.              — Ты до старости собрался потешаться надо мной? Вообще-то… — он запинается. Беспомощно хватает ртом воздух, но, не выдержав, швыряет в лицо Юнги: — Вообще-то я тебя люблю! Если бы я тебя не любил, мне было бы плевать и на Джинель, и на остальных. И ты… — вдох, выдох, проглоченный всхлип: — И ты не знаешь, сколько боли мне принесла любовь к тебе, ясно?              Юнги отвечает. Сразу. Слишком спокойно. Слишком коротко. Будто плевком хочет погасить пожирающий изнутри огонь. Он говорит:              — Знаю.              И Чимин взрывается:              — Мне мало того, что ты знаешь!              От его крика вздрагивают оба.              Одинаково растерянно моргают.              По лицу моментально расползается мерзкая, удушливая теплота. Чимин прячет взгляд, закусывая губу. Хочется сплющиться. Исчезнуть. От унижения — это же оно? — не получается даже нормально вздохнуть. А в голове стучит отбойным молотком: «Знаю». Знаю. Знаю. Знаю.              «Я люблю тебя».              Знаю.              — Чимин.              — Не надо, — глухо просит он. — Не говори ничего.              Опять.              Всё опять рушится.              Его хлипкое счастье, его маленькая сказка. Стрелой пронизывает сожаление — ему не следовало так злиться. Он должен был успокоиться. Должен был взять себя в руки, прежде чем говорить с Юнги. Это просто записка. Джинель наверняка нашла повод поговорить с ним. Заставить себя послушать, потому что Юнги её избегает. У неё получилось что-то хуже — вновь взрастить сомнение.              И помог ей в этом Чимин.              Но что теперь?              Притвориться, что ничего не было? Что они во вчерашнем дне? Когда Чимин, имея всё, не позволял себе думать, что чего-то не хватает? Ему просто притвориться?              — Прости, — тихо бормочет он, не решаясь взглянуть на молчащего Юнги. — Я вспылил. Мне в последнее время очень сложно контролировать свои чувства, я срываюсь из-за каждой мелочи и…              Боже. Как у людей получается оправдываться и при этом не чувствовать себя такими жалкими? Но слова вновь неловко скатываются с языка, расцарапывая его к чёртовой матери, потому что Чимин почему-то выбирает чувствовать себя жалким, а не одиноким.              Не снова.              Он больше не сможет.              — И утром я тоже не должен был врываться. Я просто подумал, что это можешь быть ты, и не успел… не успел…              Тихий стук в дверь заглушает его голос, заставляя оборваться. Чимин, быть может, нашёл бы в себе силы продолжить, только вот на пороге показывается слуга и сообщает нерешительно, явно уловив, что что-то не так:              — Ваше величество. Все ждут только вас.              Точно. Свадьба.              — Пойдём, — глухо бормочет Чимин.              Он по-прежнему не находит в себе смелости взглянуть на него. И они идут молча. Только перед самым выходом в сад, откуда уже доносится оживлённый гул, Чимин замедляется и, глядя исключительно вперёд, берёт Юнги за руку. Следует улыбается, делая вид, что он доволен — ему положено, — но Чимин не может. Они усаживаются на самое лучшее место, отделённое от всех остальных, но расположенное недалеко от богато украшенной арки, перед которой стоит Ким Намджун. С губ срывается вздох облегчения, когда между рядами появляется жених и всеобщее внимание сосредотачиваются на нём.              Все встают. Они вдвоём — вслед за ними.              Тёплый летний ветерок мягко подхватывает и шевелит волосы. Это ощущается странно-ласково сейчас, когда от стоящего рядом Юнги всё нутро вытягивается напряжённой струной. Чимин заставляет себя сосредоточить внимание на женихе, имени которого так и не удосужился запомнить. И под тоскливое дребезжание сердца он наблюдает за тем, как омега вкладывает ладони в руки Намджуна. Они смотрят друг другу в глаза. Священник начинает обряд бракосочетания. Губы омеги трогает улыбка.              Робкая, нежная.              В ответ на которую слегка щурятся с теплотой.              Это… внезапно приятная картина. Они оба — то, чем должно быть женихи. Интересно… как выглядели со стороны Юнги и Чимин?              — Помню, как ты страшился на меня смотреть.              Чимин растерянно моргает, почти уверенный, что ослышался. Но нет — вслед за шёпотом талию обвивает рука, притягивающая его назад. Вжимая его тело — напряжённо застывшее — в твёрдое тело Юнги. Над ухом звучит неторопливое, привычно хрипловатое:              — Но всё равно смотрел. Стоял прехорошенький, дрожал, — Юнги издаёт тихий смешок, признаваясь: — Я бы обманулся твоим ангельским личиком, если бы уже не знал, что на самом деле ты крошечный злобный чертёнок.              В непонятном, ищущем порыве накрыв руку Юнги своей, Чимин сглатывает.              — Конечно, мне было страшно. Я не понимал что у тебя на уме.              И до сих пор не понимаю.              Разве только главным страхом стало тебя потерять.              — Вряд ли когда-либо найдётся омега, которого я смогу тебе предпочесть.              Сердце проваливается в пятки. Оно даже не думает. А вслед за ним вниз ухает и всё остальное. Ощущая абсолютное безразличие ко всему происходящему, Чимин разворачивается. Натыкается на взгляд, прошивающий серьёзностью.              — Так уж ни одного?              — Да.              Согласие Юнги — такое быстро и непоколебимое — не даёт в это поверить. Юнги просто пытается его успокоить, верно? Ведь да.              Он знает.              — Тебе ещё долго жить, — выдавливает Чимин, едва шевеля губами. — Быть может, ещё встретишь.              Юнги фыркает и криво усмехается, склонив голову набок.              — Никто бы не додумался рассказать о нашем ребёнке, заявив, что ему можно теперь заводить любовника.              Чимин не находит что сказать. Слова Юнги пробиваются через броню недоверия, вонзаются между рёбер, оттуда просачиваются глубже. Заставляет дрожать в желании поверить.              Снова поверить.              — Под светом солнца и под покровом ночи.              Глаза Чимина распахиваются.              Эта клятва.              — Под луной лета и под луной зимы. С этого мига и до моего последнего.              Сердце бьётся напуганной птичкой в груди. Чимин знает что сейчас последует.              — Клянусь быть для тебя и быть твоим.              Юнги нужно было отвернуться.              В начале. Пару секунд назад. Сейчас. Потому что Чимину кажется, что ему дают молчаливое обещание. Кажется слишком отчётливо для того, кто в это не верит и так же отчётливо может представить другое. Юнги. Кого-то другого. И себя. Вновь находящегося в постели. Плачущего. С рукой, прижатой к животу. Несчастного, захлёбывающегося слезами вперемешку с безграничным ядом. С таким же несчастным ребёнком альфы, который должен был быть рядом, но предпочёл кого-то другого.              К горлу подкатывает колючий ком.              Нет.              Будь всё проклято, но нет, нет и нет.              Этого не будет.              — Если у тебя когда-нибудь будет другой омега, один из нас станет вдовцом. Ты им станешь, если им не смогу стать я.              И от тихого обещания в собственном голосе пробирает даже себя. Юнги недоверчиво вскидывает брови. Смотрит в ожидании. Как будто Чимин должен засмеяться и признаться, что шутит, ведь не может же он быть сейчас серьёзен.              Но он может.              Он серьёзен.              И Юнги, наконец, понимает. Чимин смотрит и готов поклясться, что видит, как рушится его самообладание. Юнги не думает о том, что вокруг весь двор, когда сжимает в кулаке волосы Чимина на затылке и дёргает на себя, рыча:              — Да как ты только смеешь…              Растерянный вздох касается искривлённых в оскале губ.              Рыкнув, Юнги давит Чимину на затылок.              И вгрызается в рот.              

***

      

      Их поцелуй становится тем, что обсасывается неделю непрерывно.              — Вы забрали нашу минуту славы, ваше величество, — на последнем голос Ким Намджуна наполняется ехидством, а взгляд впервые оказывается не нечитаемым.              Наоборот.              Его переполняет чёртова насмешка. Кричащая. И на растерявшегося Чимина он смотрит с чем-то на грани благодарности и — что за?... — ликования, пока Юнги раздражённо цокает и закатывает глаза. Будто проиграл в пари. И что-либо пояснять Чимину Юнги отказывается, обронив под нос лишь то, что Намджун «чрезмерно самодовольный ублюдок».              А у того слишком саднят губы и до боли трепещет в груди сердце, чтобы он смог настоять на стоящем объяснении. Это ощущается не таким важным, когда в груди расцветает что-то… необъяснимо прекрасное.              Нечто чудесное.              И почти глупое, на самом деле. Но об этом он не думает. Только продолжает цепляться за плечо Юнги, отворачивается, не включаясь в разговор, как замечает на себе его. Взгляд. Самый болезненный и разбитый из тех, что ему доводилось видеть. Ни в чужих глаза, ни в тех, что смотрели из зеркала.              На миг — слишком крошечный, чтобы быть уверенным в его правдивости — грудь стиснуло сожаление.              Которое при виде таких глаз должен испытать любой, у кого не отсохло сердце.              И которое должен испытывать кто угодно, кроме Юнги, потому что эти глаза принадлежат Джинель.              Чимин тогда отворачивается.              Обсуждения их поцелуя заканчивается на том, что встречают так же бурно — на объявление о возможном ожидании наследника. И Чимина затапливают в подарках. Поздравлениях. Даже советах. Не давая ему продохнуть от бесконечного внимания на протяжении очень долгих несколько дней. По ночам он жалуется Юнги, который с каждой секундой его жалостливого бормотанья улыбается только шире, слегка иронично выгибая бровь.              Потом его взгляд опускается на обиженно поджатые губы.              Он целует их. Не таким кусачим, жёстким поцелуем, как на свадьбе. Нежнее, глубже, неторопливее. Протискиваясь между ног, чтобы вжаться в ягодицы твердеющим членом.              Они оба понимают, что Чимин, на самом деле, не особо возражает против внимания.              Ему нравится смотреть на эти лица и угадывать, что на самом деле скрывается за приторными улыбками. Сынги, например, напоминает натянутую струну и за показательными поздравлениями скрывает страх и неприязнь. Первое перебарывает второе, очевидно, в чём Чимин с удовольствием помогает своими полу-язвительными замечаниями.              Хичёк поздравил его сухо. Даже слегка напряжённо, словно не до конца верил в происходящее. Слушая это ожидаемое «Ваши родители будут рады вестям», Чимин даже не пытался скрыть своего пренебрежения. На минуте второй он оборвал Хичёка кратким: «Вы уже начали собирать вещи? Ни для чего здесь вы более не нужны. Я оповещу об этом матушку». Старик побагровел, но ничем возразить не посмел — не когда до сих пор вздрагивал, стоило Юнги оказаться поблизости.              Тэхён отреагировал странно. Пробормотал:              — Это хорошо. Наследник… он должен был быть.              — И всё? — выгнул бровь Чимин.              — Я поздравлю, как только смогу представить тебя в роли родителя.              Если бы он не произнёс это настолько озадаченно и искренне, Чимин бы, пожалуй, разозлился.              Ещё более беспардонно отреагировал, наверное, только Чонгук. Когда они встретились в саду, он сначала отвернулся. Потом взглянул прямо на плоский живот. Кривовато усмехнулся, пока Чимин напряжённо молчал, не понимая ни его, ни тем более того, как следует правильно реагировать.              — Что ж. Это было вполне ожидаемо, — усмешка становится ломаной. — С чего все удивляются, не понимаю.              — Они не удивляются. Они поздравляют.              — Да. Точно, — он издаёт смешок. Выдыхает. И плечи опускаются. Что-то гаснет в глазах Чонгука. Видеть это не по себе, но маску учтивости Чимин с себя не снимает. Только цепляет руки перед собой и ждёт. — Тогда… поздравляю, ваше величество. Надеюсь, это будет альфа. Нянчиться с маленьким омегой я не сумею.              — Как будто бы я доверил тебе своего ребёнка, — фыркает Чимин.              — Как это, — Чонгук возмущается почти искренне. — Я собирался стать его любимым дядюшкой.              Последнее заставляет улыбнуться.              Кажется, в этот момент в Чимине умирают последние крохи нелепой неловкости между ним и Чонгуком.              Единственной, кто его не поздравляет, остаётся Джинель.              Впрочем, будь у неё даже немыслимое желание, времени не остаётся — они уезжают. На рассвете ему сообщают, что Юнги посетил покои Джинель на пару минут. И этого хватает, чтобы надеть накидку, спрятать голову под капюшоном и самому спуститься вниз. Он собственными глазами проводит карету, которая её увезёт.              На месте оказываются и Намджун с Чонгуком.              Чимин не подходит близко — прислоняется плечом к стене здания и просто смотрит, ощущая утреннюю прохладу, которую ещё не прогнали предрассветные лучи.              Он ни слова не произносит.              Не пытается дать о себе знать.              Но его замечают, конечно. Намджун отвешивает ему поклон, получив в ответ кивок. Чонгук бросает кислый почему-я-нисколько-не-удивлён-взгляд, тогда как стоящий рядом Хосок смотрит без всякого выражение. А потом почему-то посылает Чимину улыбку. Или то, что должно ею быть: она ломаная, отдающая как горчинкой, так и поздравлением.              Ты добился чего хотел.              Быть может, не он один, но желание исполнилось слишком поздно.              Она стоит спиной. Неподвижно, накинув капюшон накидки из фиолетового бархата. Едва ли что-то замечает перед собой, потому что не видит как все смотрят на Чимина. Лишь когда Чонгук с Намджуном заканчивают прощаться с Хосоком и отвешивают кивки уже ей, она сдвигается с места в сторону кареты. Опирается на подставленную руку кучера, кладёт ногу на ступеньку, вторую.              А потом оборачивается.              Бросает последний взгляд на дворец.              И видит его. Вздрагивает, как от пощёчины, но не отворачивается. И при виде этих безжизненных глаз и лица, потерявшего цвет, нутро Чимина переворачивается. И, видимо, что-то внутри при этом перемешивается, потому что вместе со злым ликованием он испытывает нечто странное, как на свадьбе.              Эта не та безупречная женщина, которую он встретил прошлым летом.              Это просто её тень.              Плечи которой вдруг — наконец-то? — опускаются. Она отворачивается. Теряется в карете. Как только та отъезжать, Чимин выдыхает и понимает, что не дышал. Поворачивается спиной и делает несколько нервных, торопливых шагов прочь, как обнаруживает, что перед ним вырастает Тэхён. Слуги и охрана, которым он сказал оставить его одного, стоят чуть поодаль.              — Конечно, ты был начеку этим утром, — слабо усмехается Чимин.              — Решил проследить, чтобы обошлось без глупостей.              — Обошлось. Можешь быть свободен, — хмыкает, огибая Тэхёна. На пятом шаге ноги замедляются. На седьмом — останавливаются. Чимин смотрит перед собой, на растирающийся сад, который ещё не осветил восход, и просит тихо: — Побудешь со мной? Немного.              — Ладно, — спустя короткое молчание.              Кивнув, Чимин просто идёт вперёд. Ходит, ожидая, пока волнение уляжется, а сердце не перестанет колотиться о грудь, как в один момент поднимает глаз с земли и с губ срывается смешок.              Качели.              Здесь Юнги его поймал с другим альфой.              Чимин подходит. Касается кончиками пальцев тугих, шероховатых верёвок, не торопясь садится. Он смотрит вверх, на небесную даль. На солнце, медленно выплывающее из-за горизонта и окрашивающее небо в потрясающе золотые оттенки.              Нежно.              Красиво.              В нём расцветает храбрость.              Он находит руку Тэхёна, стоящего чуть поодаль, и переплетает их холодные пальцы под удивлённый вздох.              С солнцем приходит тепло.              Чимин закрывает глаза.              Улыбается.              

***

      

      Стоит им только завидеть друг друга, как они отворачиваются. Чонгук, прежде чем пройти мимо, здоровается с сощурившимся Чимином, а Тэхён, глядя в сторону, поджимает губы.              — Вы до сих пор не разговариваете? — невозмутимо уточняет Чимин, двинувшим по саду дальше. Он не смотрит на Тэхёна, показательно разглядывая снующих повсюду слуг, которые готовят сад для предстоящей свадьбы.              — Нет, — глухо бормочет Тэхён.              — Твои родители должны прибыть со дня на день, — хмыкает Чимин, оглядываясь. — Как ты думаешь, что они скажут?              — Им всё расскажут. Чонгука половина придворных люто ненавидят, хотя бы ему назло кто-то скажет.              — Не переживай об этом. Я сам поговорю с твоими родителями. Скажу, что каннамский двор — змеиное логово, а ты оттяпал лакомый кусочек, за что тебя ненавидят.              Ответом становится неопределённо пожатие плечами.              Чимин останавливается.              Разворачивается. Кладёт руки на эти самые плечи, заставляя Тэхён вскинуть бегающий взгляд. В нём — неприсущая ему неуверенность и подавленность.              — Тебя беспокоят родители или свадьба?              Тэхён молчит.              Ожидаемо.              Вздохнув, Чимин толкает язык за щеку. Немного молчит, подбирая нужные слова. Вроде находит их:              — Чонгук благороднее, чем кажется. И я вздёрну его за яйца, если он решит брать пример с прошлого своего братца, так что беспокоиться тебе не о чем.              Попытка приободрить проваливается — маска Тэхёна крошится, обнажая страх. Всё ещё непривычный и вводящий в растерянность. Он распахивает глаза, глядя на застывшего на миг Чимина, когда шепчет севшим голосом:              — Он будет ненавидеть меня. Он не хотел этой свадьбы.              Чимин фыркает:              — Значит, не надо было лезть тебе в штаны.              — Чимин! — умудряется шёпотом прокричать Тэхён, торопливо оглядываясь.              — Что? Ты и сам знаешь, сколько человек вас видела, почему ты… — под взглядом, внезапно ставшим свирепым, Чимин примирительно бормочет: — Ладно-ладно, я не ставлю под сомнения твою девственность.              — У нас не доходило до этого.              — Конечно.              — Я серьёзно.              — Я тоже.              — Чимин!              Он видел, что за последнее время между ними всё изменилось, но не понимал насколько, пока вдруг не вошёл в число тех, кто случайно увидел их переплетёнными у стены. Тэхён, прижатый к ней, выглядел затраханным — волосы были растрёпаны, глаза лихорадочно горели, губы опухли. У Чонгука, медленно опускающего его на землю, взгляд был не менее дикий.              Альфа, посмевший попасть в подобную ситуацию с незамужним омегой, должен был на нём жениться.              Юнги не сделал исключение для Чонгука.              Даже если бы и захотел — Чимин не позволил.              — Я знаю, что ты желал уехать.              Тэхён сжимается. А вслед за ним — сердце Чимина. Он не привык видеть Тэхёна таким… открытым. Ранимым. Из них двоих это Тэхён всегда был тем, кто думал прежде всего головой и всегда был исключительно сдержан. Новая роль ощущалась странно.              — Ты скучаешь по семье. Не могу сказать, что понимаю, но… давай просмотрим правде в глаза, — вздыхает Чимин, понижая голос. — Ты бы и в родительском доме не смог бы пробыть долго, сразу бы вышел замуж. Тебе уже пора. А Чонгук… он разве плохой вариант? Кто бы что ни говорил, он принц…              — Ты назвал его ублюдком. И не раз, — издаёт нервный смешок Тэхён.              — И даже мои слова ничего не изменили, — терпеливо напоминает Чимин, отмахнув от последнего. — Его имя даёт ему высокое положения и богатства. Он молод. И я думаю… думаю, он не посмеет плохо к тебе относится. К тому же. Ты к нему неровно дышишь. Так что…              Их обрывает ойканье. Из поворота лабиринта, откуда пару минут назад вышел Чонгук, выходит служанка. Которая почему-то шарахается, оступается и падает, разлив кувшин с вином. Чимин смотрит на свои светлые штаны, слегка обрызганные алыми каплями, на служанку, которая в этом вине вообще искупалась.              И которая смотрела на него так, будто у него за спиной крылья, а на голове — рога.              С ужасом.              — И кому ты это несла? — с раздражённом вздохом интересуется Чимин.              — Его в… вы… его высоч-честву.              О, Чонгуку?              — Обойдётся, — фыркает Чимин, цокнув. — Пусть не смеет пьянствовать перед свадьбой. Пошли, — он берёт Тэхёна под руку и обходит омегу, возвращаясь к прерванному разговору: — Ты к нему неровно дышишь. Он тоже к тебе что-то испытывает, потому что иначе не полез бы. Брак строится и на меньшем, знаешь ли.              — Ты поразительно подобрел, — вдруг.              — Прошу прощенья? — морщится Чимин.              — Ты не помнишь её? — удивляется Тэхён.              Это возмущает:              — Я тут распинаюсь про твоё будущее и пытаюсь тебя подбодрить, а ты спрашиваешь про служанку?              — Когда-то ты вылил ей вино на голову за то, что она испачкала твой рукав.              Чимин хмурится. Не сразу, но в памяти всплывают смутные воспоминания, которые он тут же торопливо отгоняет, отворачиваясь — это были не самые счастливые времена в его жизни.              — Меня Чонгук тогда разозлил.              — Он был влюблён в тебя.              Он останавливается. Прикрывая глаза.              Так вот в чём дело?              Спустя столько времени?              — Да. Был, — Чимин слабо улыбается, склоняя голову набок и поднимая взгляд. — Полагаю, из-за того, что мы с ним похожи. Сейчас от его чувств не осталась и следа. Наверное, немного сложно любить того, кто ходил с ребёнком твоего брата внутри. Знаешь… когда-то я Юнги ненавидел. А он мне говорил, чтобы я не смел совать свой нос в его постель.              Последнее заставляет Тэхёна фыркнуть. А Чимин улыбается, зная как это звучит.              — Я уверен, что тебе не о чём беспокоиться. И я поговорю с Юнги за обедом. Обещаю, к вечеру Чонгук приползёт к тебе, слёзно умоляя поговорить.              …у него в покоях почему-то тихо.              Служанка с няней встают с мест, когда он входит, и кланяются. Кивнув им, Чимин бесшумно проходит к колыбели. Отодвигает белоснежную тюль. Наклоняется. С этого расстояния удаётся расслышать сладкое сопение, и сердце крошится от нежности в тот же миг. Хочется дать ей выход, погладить хотя бы круглую щёчку, но Чимин не рискует — разбудит ещё.              Его крошечно высочество не любило, когда прерывали его дневной сон.              А Чимин должен был подготовиться к обеду с Юнги — не идти же ему в испачканных штанах. И раз ему надо выпросить словесную порку для Чонгука, нужно выглядеть безупречно. Чтобы не создавать лишний шум, Чимин решает приготовиться сам. Снимает браслеты, кольца, тянется к застёжке кулона, но в тот момент, когда взгляд в отражении натыкается на него, пальцы, дрогнув, замирают. Чимин легонько касается драгоценного камня, оглаживая его гладкие грани.              Это был подарок матушки.              Который она отправила на именины.              Почему-то взгляд притягивает игровой уголок Чихёна, где были разложены игрушки, которыми он явно игрался перед сном. Среди них — его любимые. Побрякушки, которые Чимин собственноручно вложил в его ручки из вредности; поглядев с минуту, он тогда решил выкинуть их к чёртовой матери, но у его малыша было своё мнение на этот счёт, которое он выразил более чем чётко, заорав во всю мощь.              — Я бы уверенно сказал, что он твой сын, даже если бы вы не были так похожи, — фыркнул тогда Тэхён.              Хах.              Подумать только.              Сейчас Джинель была только воспоминанием, крайне редко оживающим при виде детских игрушек. А раньше — причиной, по которой он представлял себя вновь одного в постели. Плачущего. С рукой, прижатой к животу. Несчастного, захлёбывающегося слезами вперемешку с безграничным ядом. С таким же несчастным ребёнком альфы, который должен был быть рядом, но предпочёл кого-то другого.              …так, кажется, было.              У него — в страшных снах, а у кого-то — Чимин вновь смотрит на кулон — наяву.              Внешне Чихён был отражением Чимина.              А Чимин — её отражением.              Он не вспоминал об этой похороненной правде уже несколько лет. Ни разу, сколько бы раз в день не смотрел в зеркало глазами, которые она говорила никогда не опускать. Которые он и правда не опускал, заставляя Юнги вновь и вновь возвращать к себе взгляд.              Забавно.              Тэхён. Чонгук.              Они оба говорили, что он похож на матушку, имея ввиду не только внешность. Кажется, это казалось ему бредом. Ведь да. Когда это она находилась среди чужаков, которых набирается на целое государство, как находился он. Когда это терпела упрёки из-за того, что у неё не получалось изменить, как терпел он. Когда это она так же была второй после короля, чтобы иметь власть над всеми, но только не над тем, над чем хотела, как не имел Чимин, вновь и вновь глядя на Джинель.              Чимин выдыхает, не мигая.              Проклятье.              Он… да он такой же.              Он всё время был таким же, как она.              Он никогда бы не смог быть добрым вопреки. Никогда бы не смог простить испачканные штаны, если бы не был счастлив и доволен. Никогда бы не смог перестать испытывать едкую злость от бессилия, если бы не смог всё изменить.              Если бы мужем был кто-то вроде отца, а не Юнги.              Чимин так и не снимает кулон. Вместо этого он на ватных ногах подходит к письменному столу и садится. В тот миг, когда он берёт перо, дверь ванной распахивается и из неё выходит Юнги.              — Чимин. Я тебя жду.              Потерянно моргнув, Чимин вспоминает — обед. Он забыл про обед.              — Знаю. Дай мне пару минут.              — Всё хорошо? Ты… — он окидывает внимательным взглядом, прежде чем резюмирует: — Взволнован.              — Да. Всё хорошо.              Юнги щурится. Но кивает. Кажется, вытягивать правду решает позже. До двери обратно он так быстро не доходит — колыбель его останавливает так же, как и всегда останавливает Чимина. У того начинает щемить сердце от дикой нежности, когда он видит Юнги, делающего то же самое, что и он: отодвигающего тюль. Заглядывающего внутрь. Расплывающегося в тёплой усмешке и тающего на глазах от подступающей ласки.              Он внезапно вспоминает, как родился Чихён.              Боль. Ужас. Огромное количество мельтешащих людей, крики, ругань, испуганные вздохи, попытки его успокоить и слёзы, которым он не мог перестать давиться, пока Юнги не вошёл и не сжал лицо в руках. Когда всё наконец-то закончилось, Чимин обессиленно лежал, слушая, как раздирается в плаче Чихён, которого кутают в ткань, и понимал, что даже пошевелиться не может. Ровно как и перестал плакать.              Первым на руки Чихёна взял Юнги (и, кажется, они у него подрагивали). Он не сразу сел рядом с Чимином и позволил взглянуть на личико Чихёна. Такое, такое крошечное.              Чимин помнит, как всхлипнул.              Как не мог перестать смотреть.              — Он… милый.              Как Юнги передал Чихёна в чужие руки, а сам зачесал влажные волосы Чимина назад и погладил по щеке. Повернул к себе, заглядывая в заплаканные глаза, и прошептал тихо, даже не догадываясь что делает сейчас с Чимином:              — Спасибо.       Кажется, он бесповоротно полюбил Юнги в этот момент. И взгляд родных глаз раз и навсегда поменялся именно в тот день, когда Чимин плакал, глядя на Чихёна.              И Юнги не перестал. Не перестал на него смотреть так, как смотрел тогда.              Всё изменилось.              Теперь ему было что ей сказать.              Чимин макает перо в чернила.              Он выводит: «Дорогая матушка».