Клятвопреступник

      — Письмо матушке.              Тэхён забирает свиток, но в этот раз не уходит, оставаясь сидеть на месте напротив него. Чимин с минуту смотрит на свой стол, но вскоре это надоедает — он вскидывает вопросительный почему-ты-ещё-здесь взгляд.              — Что-то ещё?              — Ты со мной не разговариваешь.              — Мне не хочется. Что-то ещё?              Помедлив, Тэхён спрашивает:              — То есть я буду здесь находиться только чтобы отправлять письма?              — У тебя нет права жаловаться, — пожимает плечами Чимин. — Можешь быть свободен.              — Чонгук решил, что я в него влюблён, — вдруг.              Это выпаливают на одном дыхании. Самообладание Тэхёна идёт трещинами, но он быстро берёт себя в руки. Чимин склоняет голову набок, пытаясь понять зачем Тэхён это сказал — чтобы понять, от Чимина ли Чонгук узнал, или чтобы пощекотать его любопытство и разговорить? Последнее ему удалось — Чимину стало интересно.              Он Чонгука после того разговора видел раза три. Тот первый, когда они тренировались с Юнги, а два вторых — когда избегал в сторону Чимина даже смотреть.              — Я решил, что люди вокруг тебя заслуживают знать правду, — с кривой усмешкой тянет Чимин, складывая перед собой сцепленные руки и укладывая на них подбородок.              Чужие губы слегка сжимаются, но не более того.              — Он сам сказал, что это был я? — любопытствует Чимин.              — Нет. Он сказал, что ему птички нашептали.              — М… и каково это было?              Ответа не следует. Тэхён угрюмо отворачивается.              — Чего ты так? Чонгук — просто прелесть, а не альфа, — ехидничает Чимин. Хотя у самого скребётся пара вопросов внутри. От которых, впрочем, не удаётся удержаться: — И что ты ему ответил?              — Что птички щебечут ложь, когда расстроены. И злы.              — Он поверил?              — Нет. Кажется, нет, — с усилием выдавливает Тэхён, становясь как будто бы меньше и уязвимее. Что-то… произошло?              — Если тебе будет что мне рассказать об этом, я с удовольствием послушаю. Точнее нет. Не так. Я приказываю рассказывать мне обо всём, что касается Чонгука. Так понятнее?              Тэхён с усилием кивает. Поворачивается.              — Он… очень нервный и злобный. Говорят, что они с Юнги едва не убили друг друга на твоих глазах.              — Я там мимо проходил, — отмахивается Чимин.              А потом полчаса не мог успокоиться, вздрагивая каждый раз, когда перед глазами вставало выражение лица Юнги. С такой жаждой крови Юнги не смотрел на него никогда. На миг Чимин даже испугался, что тот убьёт Чонгука, но это, пожалуй, было глупостью. А вот такое предположение Юнги разозлить могло. Как неделю назад, когда Юнги задело то, что Чимин его на миг испугался.              — Во дворце говорят не только об этом.              — Знаю, — фыркает Чимин. Конечно, уже поползли слухи. Какие именно — он пока не знал, но в их наличии был уверен. Ещё немного, и всё начнёт обрастать мерзкими подробностями. — Ничего не скажешь?              Последняя колкость срывается с губ сама. Чимин одёргивает себя, потому что не хочет разговаривать с Тэхёном. Хотя, кажется, уже. Хотя, кажется, ему этого безумно не хватает — собеседника, которому можно сказать что угодно, зная, что он не дрожит от любопытства в ожидании свежей сплетни. Помимо Тэхёна таким был только Юнги. И, может, Чонгук, но им не следовало друг к другу приближаться — Юнги явно будет недоволен. Иначе зачем Чонгук его избегает?              — А это имеет смысл? — спрашивает Тэхён.              — Нет, — признаётся Чимин. И добавляет раньше, чем успевает осознать: — Я бы… смог закрыть глаза. Простить. Но не жить с пониманием того, что…              …что меня ему недостаточно.              Он не произносит этого. Не может. Но… кажется… кажется, ему очень нужно услышать от кого-то, что он правильно поступает. Не совершает одну глупость за другой. Что Юнги, быть может, думает сейчас об этом, а не повернулся к нему спиной, махнув рукой.              — Ты даже на это иногда не смел надеяться.              — Давай я поженю тебя с Чонгуком, а он будет навещать мои покои, — огрызается Чимин, вскидывая взгляд. — Сиди и думай, что ты и на это не мог надеяться. Удачи.              — Не своди разговор к нему.              — Не своди разговор к тому что я должен терпеть! — кричит, вскакивая на ноги. Стул с грохотом падает, а они остаются смотреть друг на друга. Нет. Даже не так — они таращатся распахнутыми, растерянными глазами. Правда, на лицо Тэхёна спустя секунду ложится тень, а Чимин зло рычит, выходя из-за стола и делая пару шагов в сторону камина. Просто потому что не может заставить себя смирно стоять. Его буквально раздирает от злости.              И если бы только от неё.              — Я… я надоем ему скоро, да? — шепчет.              Он очень надеется, что Тэхён не услышит. Что слабость Чимина, сорвавшаяся с губ, останется незамеченной, и можно будет делать вид, что он… что он знает точно что делает.              — Что ты сделал? — просто.              Прямо.              И Чимин отвечает:              — Сказал или Джинель, или я.              — Ты сомневаешься, что он выберет тебя?              Чимин жмурится.              Он… он этой мысли не позволял даже в голове звучать. А слышать её было просто невыносимо. Потому что. Сомневается. И признаётся глухо, напугано:              — Я не хочу его терять.              — И рискуешь это сделать?              Но ведь Юнги не может быть всё равно, верно? Верно же? Даже… даже Тэхёну, кажется, было не всё равно. Так же?              — Как ты себя чувствовал, когда отчитывался матушке и выполнял её приказы?              Тэхён, видимо, теряется, поэтому ничего не отвечает. Только, быть может, смотрит на спину Чимина, прямую, словно иголка.              — По-разному, — наконец-то выдавливает.              — И что это должно значить? — тихо уточняет Чимин, закусывая губу.              Юнги тоже чувствует себя по-разному?              — Я… я бы не сделал ничего, что подставит тебя. Ты же знаешь? — тихо, надломлено.              Чимин почти вздрагивает от этого дрожащего шёпота, пустившего вибрацию по лопаткам. Он пытается отмахнуться от нахлынувшей горечи и выдавливает ядовитое:              — Конечно, это не в интересах матушки.              — Не из-за этого.              — Я не знаю, сможешь ли ты мне когда-нибудь это доказать.              — Я тоже не думал, что когда-либо буду страдать из-за отсутствия твоего внимания, — вдруг едко шипит Тэхён. — Потому что ты был тем, кто превратил мою жизнь в ад из бесконечных угроз моей королевы, о которых ты никогда даже не задумывался.              — Я задумывался, — возражает Чимин. Слишком громко для того, кто не может набраться смелости, чтобы повернуться к Тэхёну. — Но ты был с ней заодно, а мне просто хотелось…              — Да. Мне тоже просто чего-то хотелось.              Чимин криво усмехается, понимая с болезненной отчётливостью, что они оба были двумя скалящимися щенками, загнанными в разные углы одной комнаты.              — Тебе страшно сейчас?              — Нет, — говорит Тэхён.              И звучит уверенно.              — Хорошо, — шепчет Чимин. — Потому что мне — очень.              Доносится странный звук. Шаги. На плечо приземляется ладонь, мягко разворачивающая Чимина. Их взгляды пересекаются. Взгляд Чимина, полный слёз, и взгляд Тэхёна, полный неужели-я-правда-делаю-это-эмоции и болезненного сожаления. Чужие брови изламываются сильнее. Тэхён делает шаг вперёд. Неуверенно. Неуклюже. Раскрывает руки. Давит на макушку.              А Чимин обнимает его в ответ и крепко жмурится, пытаясь не расплакаться.              

***

      

      — С альфой? — недоверчиво переспрашивает Чимин, переглядываясь с Тэхёном. Тот, впрочем, слегка кривится, не пытаясь скрыть своей неприязни к Ли Енхва.              Пять минут назад, когда они случайно наткнулись на компанию знатных омег, распивающих здесь чай, Тэхён слегка замедлился и прошептал губами, растянутыми в деревянной улыбке: «Не надо, там эта проклятая сплетница». Кажется, это Ли Енхва когда-то слухи про него и Чонгука пустила. Вообще, Чимин мог бы послушаться. Но компания собралась уж больно знакомая, словно кто-то собирался над ним зло подшутить.              Не хватало здесь, кажется, только Чанука.              Конечно, его пригласили присоединиться, хотя, видимо, ждали кого-то другого. Быть может, Чанука. Чимин не отказался — здесь были сплетни, а они умели занимать мысли.              — Да. Говорят, их застали раздетыми, господин Сокджин был с тем альфой, как с омегой, — взбудоражено шепчет Енхва, покрываясь крайне любопытным румянцем.              — Я бы посмотрела на это, — улыбается Поён, невозмутимо отпив из чашки под оханье Ли Сынги — этого мерзкого сучонка, спавшего с Юнги когда-то — и фальшивые причитания Енхвы, бормочущей: «Какой стыд, боже, упаси!». — Помнится, Сокджин считается самым красивым альфой в королевстве. Жаль, что я не встретилась с ним на коронации. Говорят, он заезжал. Интересно было бы на него взглянуть.              — Как был несносным, так и остался, — пожимает плечами Хеджи. — Он водил когда-то дружбу с Намджуном.              — С советником? — удивляется Чимин.              — Да, ваше величество, — почтительно кивает она. — Брат, наш король, Чон Хосок и господин Сокджин были дружны с самого детства. Потом господин Хосок уехал по важному государственному вопросу, а господина Сокджина отец увёз в их родовой дворец. С тех пор он тут появляется редко. Но… — она понижает голос. И делает это до того просто и невозмутимо, что в ней никогда бы не получилось угадать любительницу посплетничать, которой она была. — Брат как-то обмолвился о том, что его величество в день коронации потребовал у господина Сокджина закончить с делами и вернуться во дворец.              — Не знаю, будет ли это уместно после того, что случилось, — качает головой Сынги.              Тэхён не сдерживается от едкого смешка, который едва ли кто-то слышит. А Чимин вскидывает брови, наблюдая за чашкой, которая поднималась к чужим губам. Забавно видеть это наигранное целомудрие, учитывая, с кем он когда-то делил постель. Заметив, что Поён заметила его чрезмерно пристальное внимание, Чимин выпрямляется и говорит:              — Я бы посмотрел на него. Любопытно взглянуть на альфу, предпочитающего альф.              Поён хмыкает, но, кажется, не ведётся. Это слегка напрягает, но Чимин пытается не злиться — она была чрезмерно умной, чтобы ничего не заметить. Нужно просто смириться с тем, что люди знают.              — Ах, помнится, господин Чонгук бегал за ними всё время, когда был совсем юн. После того случая даже поползли слухи о том, что между ними были вовсе не дружеские чувства, — тихо шепчет Енхва, впиваясь в Тэхёна горящими, жадными глазами. Тот, не поведя и бровью, бросает прохладное:              — Тогда тем более интереснее, если господин Сокджин вернётся.              — Господин Сокджин возвращается? — вдруг звучит со спины радостное.              Чимин поворачивается на голов, успев заметить, как загорелись глаза омег, а потом понимает — почему. И кого они все ждали, пока он и Тэхён не заняли чужие места. Рука об руку к ним медленно шли Чанук и Джинель. Это мерзкое ничтожество, когда-то назвавшее Чимина кратковременной интрижкой Юнги, и… она. Впрочем, ей хватает благоразумия сдержанно поклониться и поздороваться, в то время как её дружок едва сдерживает ликующую улыбку. И если ей здесь находиться не хочется, то ему — очень даже.              — Ваше величество, какая приятная неожиданность! Нас не предупредили, что вы украсите наше скромное чаепитие своей компанией!              — Проходил мимо, — небрежно хмыкает Чимин, не скрывая в голосе презрения. Но чётко контролирует, чтобы ничего кроме него в голос и взгляд не пробралось. Например, ярость.              Например, кричащее желание протащить Джинель к окну и столкнуть вниз.              — И за столиком мест уже нет, — холоднее добавляет он, отворачиваясь и давая понять — он всё сказал. И сказал завуалированно: «Убирайтесь».              Сзади было доносится сдавленный звук, напоминающий протест, как его тут же заглушает бесстрастное и вежливое:              — С вашего позволения.              Чимин пытается не скрежетать зубами и тянется к чашке, пока за спиной доносятся шаги и шуршание длинного платья.              — Жаль, что их нельзя удавить, как настоящих змей, но можно только прогнать, — вдруг выдыхает Сынги, не заметив предостерегающий взгляд Хеджи. — Особенно эту Джинель. Хотя её ничем из дворца не вытравишь.              — Как раз таки вытравить её просто.              После слов Чимина повисает тишина. Кажется, шаги Джинель и Чанука, не успевших ещё выйти из залы, останавливаются. И если холод за окном не мог проникнуть во дворец, то холод голоса Чимина пронизывает всё. Но Сынги, как будто не понимая, что следует заткнуться, смотрит коротко туда, где, кажется, должна находится Джинель, и говорит якобы шёпотом:              — Уверен, рано или поздно наш король выбросит эту змеюку и…              — Несомненно, — обрывает Чимин. И добавляет, глядя ему прямо в глаза: — Все свои интрижки он рано или поздно забывает.              Сынги осекается. Судя по распахнутым глазам Енхвы, смотрящей в сторону, осекается и Чанук. И Енхва не сразу замечает, как одеревенела Хеджи. Как настороженно вскинулась Поён, недоверчиво выдохнув.              Вспомнили тот разговор, да?              — Свидетелями этого вы все были минимум один раз, — добавляет он, по-прежнему глядя на Сынги. Который стремительно бледнеет, начиная сливаться со стеной напротив.              — Верно, — не самым ровным голосом произносит Поён, коротко взглянув туда, где, судя по звукам, уже исчезли Джинель и Чанук.              Ещё немного помучав их своим нечитаемым лицом, Чимин уходит вместе с Тэхёном. Когда они оказываются в коридоре, тот хмыкает:              — Это было жестоко. Они с ума сойдут, думая о том, как ты узнал.              — Пусть сходят, — криво усмехается Чимин, мельком глянув в его сторону.              Мир между ними ощущался непривычным. Хрупким. Будто неаккуратно выдохнешь — и он с треском провалится в никуда. Но за эти пару дней, которые потребовались, чтобы избавиться от удушливой неловкости, Чимин успел насквозь пропитаться потребностью в Тэхёне.              Потому что чувствовал, что не один.              Что никогда один не был.              Ему до ломоты костей требовался кто-то рядом, чтобы выслушать, ответить, отвлечь и просто — быть. Тэхён рядом ощущался, как вырванный лоскут кожи, который пришили обратно и тем самым отняли возможность сыпать на голое мясо соль. Солью был Юнги.              И с Юнги было не всё в порядке.              Чимин помнил, как переменился тогда его взгляд. Стал твёрже. Мрачнее. Он взглянул на Чимина как-то иначе. Словно понял. Или понял, но принимать не хотел. Они не очень часто виделись, только случайно. И каждый раз Юнги представал одним и тем же: холодным, собранным, слегка раздражённым, и в этом — не слегка пугающим. Правда не столько Чимина, сколько всех вокруг.              Каждая псина во дворце знала, что они прекратили вместе обедать, и каждая псина видела объяснение плохого настроения Юнги в Чимине. Ох, что он только не услышал, начиная с того, что они поссорились, заканчивая тем, что у его величества вновь появилась фаворитка и вновь — та самая.              Что было ложью.              Юнги не был с ней.              Не был с кем-то ещё.              Как и не был с Чимином.              И, видимо, ходил, распугивая окружающих, потому что не хотел соглашаться на условие Чимина, но и отказываться от него — тоже. Осознание этого успокоило беснующее в груди беспокойство, но факт того, что Юнги метался, крайне уязвлял. Если бы Чимин был важнее, Юнги бы определился сразу, верно? Но нет. Он не хочет выбирать, ему нужно всё и сразу. Чимин лежал в постели один, думая об этом, и взращивал в себе хлипкую решительность идти до конца.              …Иногда он мечтал о том, чтобы проснуться и понять, что по отношению к Юнги испытывает равнодушие. Увидеть Джинель и усмехнуться, думая, что обидно, наверное, перебиваться статусом любовницы и видеть того, кто носит корону, а не гореть изнутри от ревности. Но потом он смаргивал это наваждение, понимая с воющей тоской — тогда не будет места и счастью, которое дарил ему Юнги, не будет.              А когда ты просыпался по утрам, чувствуя желание замурчать лишь от ощущения чужого тела рядом, на меньшее соглашаться не хочется.              С такими мыслями Чимин ужинает с Тэхёном и возвращается в свои покои — зимой темнеет очень быстро, дворец становится пугающе холодным и пустым, поэтому находиться где-то вне покоев особо не хочется. Он приказывает приготовить ему постель пораньше, а ночью как можно чаще подкладывать дрова в камин. Оказавшись под одеялом, он смотрит на языки огня, освещающие темноту его комнаты тёплым оранжевым светом, от которого становится уютнее.              Или было.              Полтора месяца назад.              А сейчас в этой тишине, разрываемой тихим треском, до Чимина добиралась тоска. Интересно, если он попросит Тэхёна остаться с ним, тот не откажется спать на постели, где Юнги брал Чимина? Нет, даже лучше: Чимин напросится в постель к Тэхёну, никого не предупредит. Юнги доложат, тот разозлится, поднимет тревогу, узнает, что Чимин у Тэхёна, примчится к ним, а Чимин вылезет сонный, недовольный и…              Вдруг из купальни доносится грохот.              Сердце Чимина, кувыркнувшись в груди, испуганно застывает, как и он весь. Дверь в купальню дёргается, не приоткрываясь до конца, словно с той стороны кто-то бьётся. И ещё раз. Чимин, наконец-то, отмирает, и дрожа садится на постели, ощущая, что его тело опутывает сковывающий ужас, когда дверь внезапно распахивается.              Он сталкивается взглядом с Юнги.              Всего лишь Юнги.              Господи.              Чимин прикрывает глаза. Выдыхает. Сначала приходит облегчение, а потом — злость.              — Ты меня напугал!              — А ты довёл меня до бешенства, — надвигаясь на него. Но делает это как-то нетвёрдо, сам весь помят и… пьян? — Посмотрите-ка, — хмыкает, остановившись у кровати. — Что, спать собрался? Не сегодня.              С этими словами он начинает стягивать с Чимина одеяло.              — Ч-что… что ты делаешь?! — пищит Чимин, когда Юнги тянет его к себе за щиколотку.              — Ты тоже не будешь спать, раз я не могу, — выдыхает он, обдавая запахом алкоголя. Чимин едва успевает моргнуть, как вдруг чувствует под животом чужое плечо. Земля отдаляется. Кренится. Шатается. Чимин кричит, цепляясь за рубашку Юнги и беспомощно барахтая в воздухе ногами:              — Ты меня уронишь! Юнги!              Зазвучавший голос Юнги обрывает грохот двери, ударившейся о стену. Стража, ворвавшаяся внутрь, ошарашенно замирает, вытаращившись на них. У одного из рук даже выскальзывает обнажённый меч, шлёпаясь о землю.              В абсолютной, звенящей тишине.              — Убирайтесь!              — Помогите!              Они говорят это одновременно.              Стража неуверенно мнётся. Переглядывается. Пока один не бормочет: «Да ёб вашу ж мать, мне больше проблем не нужно». И выходит. Остальные, помедлив, идут следом. Чимин изумлённо смотрит на закрывающуюся дверь, когда за ней исчезает последний гвардеец, осознавая, что… они его бросили? Видя, что Юнги пьян и может…              — Юнги! — пищит Чимин, жмурясь, когда их обоих вновь внезапно шатает. — Мне страшно, прекрати!              — Блядство.              Он скидывает Чимина на кровать, и тот, почувствовав наконец под собой опору, начинает звереть.              — Ты что творишь?! — вскидывается, оказываясь нос к носу с Юнги, который упирается коленом в кровать. И — какого хрена, стаскивает с себя уже расстёгнутую рубашку и принимается за ремень, даже не моргнув под испепеляющим взглядом Чимина.              — То, на что имею право. Я твой муж и король, о чём ты, кажется, забыл.              — Убирайся! — рявкает Чимин, отсаживаясь подальше, но Юнги тут же вновь толкает его на кровать и тянет плотнее к себе, подцепив под коленками. Пару раз безуспешно попытавшись его пнуть, Чимин зло шипит, сдаваясь: — Что, слуги закончились и Джинель к себе не пустила?              — Ты невозможный, — фыркает Юнги, перехватывая его за руки и заводя их вверх. — Хорошо, что ты родился омегой, а не альфой. Ты бы развязал кучу войн и перетрахал бы весь двор.              — Как ты?              — Воюю и трахаюсь я только с тобой, — усмехается кривовато и…              …и ничего?              Юнги просто замирает, нависнув сверху и припечатав к постели. Смотрит. А разъярённого Чимина словно ошпаривает. Густой туман ярости медленно развеивается, позволяя начать думать. Видеть. Как этот впитывающий, засасывающий темнотой взгляд очерчивает каждый сантиметр на лице. И наконец-то замечает как переменился Чимин.              Губы Юнги трогает слабая, мягкая усмешка.              Вдруг на скулу опускается рука, а по щеке скользят костяшки пальцев. Чимин почти уверен, что сходит с ума.              — Что ты делаешь? — шепчет, сам не понимая, отчего не смеет говорить громче.              Вопрос остаётся проигнорированным — Юнги цепляет его за подбородок, тянет вверх, опуская взгляд на приоткрытые губы, и наклоняется. Успевает поймать короткий ты-же-не-собираешься-это-сделать-выдох ртом, прежде чем прижимается своими губами к губам Чимина.              Чимин жмурится, мгновенно обмякая.              Сначала от изумления, потом — от мягкости поцелуя. Ласковых, неторопливых, почти воздушных прикосновений. Что-то внутри набухает. Трепещет. Перекрывает и душит в своей глубине выпущенные колючки. Чимин не отвечает, но позволяет углубить поцелуй, податливо раскрывая рот для языка Юнги. Становится мокро. Трепет превращается в дрожь, а набухшее тает и растекается влажностью.              Но Юнги внезапно отрывается.              Разгорячённый и обмякший Чимин хлопает ресницами.              Что… это было?              — Ты такой красивый, — тихо шелестит, заглядывая в глаза. — Я помню, как увидел тебя. Я и представить не мог, что ты станешь таким. Но сразу узнал. Я подумал, что хочу на тебе жениться. Поцеловать. Очень долго трахать. Слышать как ты стонешь. Боги, как сладко ты это делаешь, — последнее он выдыхает с чем-то вроде смирения и раздражения. Оставляет пару быстрых смазанных поцелуев на шее, сползает вниз, задирая ночную рубашку и прижимаясь влажными губами к горячей коже на животе. Юнги стремительно опускается вниз, уже начиная оттягивать штаны, когда Чимин зарывается ему в волосы и удерживает:              — Ты пьян. Не надо.              На миг кажется, что Юнги его проигнорирует. Но он слушается — останавливается. Только вот — Чимин спит, да? — вдруг вжимается носом в полоску голой кожи на животе и опаляет ту жарким дыханием, заставляя вновь его поджать. Чимин слегка оттягивает чужие волосы, прикрывая глаза. И что делать?              — Я не собирался. Я просто не могу заснуть без тебя.              Нет. Что делать теперь?              И как будто уже испытываемого смятения недостаточно, Юнги выкидает ещё нечто смущающе-странное: трётся носом, а руки просовывает почти под ягодицы, укладываясь на Чимина, словно… в ожидании ласки.              Это бьёт больно и беспощадно — Чимин разбивается на миллионы осколков в ту же секунду.              Просто от осознания реальности происходящего.              Реальности слов Юнги.              — Ты сам виноват, — тем не менее шепчет он.              И прикрывает глаза, потому что к горлу вдруг подкатывает терпкая горечь. Они оба. Оба унизительно глупы. Как они дошли до этого? В какой момент всё так изменилось, что это привело к двум сцепленным в недобъятиях телам, когда один напился и обнимает другого за ноги, а тот прижимает его к себе и умирает. Понимая, что не хочет отпускать примерно никогда.              — Ты ни черта не понимаешь. Чимин, Чимин, Чимин, — бормочет Юнги. — Это уже осточертело.              — Что?              Он вообще правильно расслышал?              — Я был прав в детстве. Ты не изменился. Всё так же… — дальше пьяное бормотание разобрать не получается.              Чимин опускает пальчики на шею Юнги, обнимая, и закрывает глаза. Спрашивает тихо, на самом деле искренне надеясь, что его не услышат:              — Скучаешь по мне, да?              Он даже придаёт голосу подобие насмешки, чтобы не показаться глупым, но, кажется, зря — Юнги не реагирует никак. Видимо, не услышал. Так кажется до того момента, пока вдруг руки не смыкаются вокруг Чимина крепче, а куда-то в живот не звучит сдавленное:              — Просто помолчи и дай вот так полежать немного.              Нервно хмыкнув, Чимин послушно захлопывает рот.              Скучает всё же, да?              Руки так и остаются на чужой шее.              

***

      

      Бледные узловатые пальцы зарываются в черную копну волос. Слегка нервно и дёргано, но больше — с какой-то усталостью.              Всё в Юнги, начиная от выломанной позы, нежелания смотреть на Чимина и этого долгого молчания кричит, о бессилии.              — Что? Ничего не скажешь? — и только в голосе звучит упрямый протест.              Подтянув ноги к груди поближе, Чимин их обнимает. В покоях немного прохладно — видимо, гвардейцы решили никого ночью не впускать, и слуги развели огонь недавно. Из-за этого Чимин слегка сжимается в тонкой тунике и штанах, но возвращаться в тепло постели не спешит.              На ней сидит Юнги.              Который не то собирается с силами, чтобы остаться, не то не находит их, чтобы уйти.              — Объясняться должен ты.              Тихая колкость попадает в цель — уголки губ Юнги кривятся. Чимин смотрит на него ещё немного, такого мрачного, тихого, дико непривычного, и добавляет глухо:              — Я не помню, чтобы ты напивался.              — Я тоже.              Чимин прикрывает глаза. Вот как.              Вот.              Как.              Это обязательно было произносить с такой горькой насмешкой? От этого звука Чимина проедает горечь. Уже своя — вчерашняя. Нежелание её испытывать заставляет открыть рот и признаться:              — Ты напугал меня.              — Мне показалось, что разозлил.              — Сразу после.              Юнги хмыкает. Крутит головой. Находит рубашку и штаны. Чимин молча наблюдает за тем, как он торопливо одевается, и с каждой секундой всё отчётливее понимает — зачем.              — И ты просто так уйдёшь?              И… чёрт. Он не хотел, чтобы это звучало… звучало так. Юнги даже застывает на миг от звучания его голоса. Но потом напряжённые плечи опускаются. Вместе с руками, затягивающими завязки на рубашке. Юнги, кажется, впервые за всё утро осмеливается посмотреть на Чимина прямо. И смотрит дольше, чем должен. На лице с непривычной чёткостью отражаются мысли, но даже так у Чимина не получается понять о чём Юнги думает.              Пока тот вдруг не подходит и не садится на кушетке.              Оказываясь ближе, чем когда был на кровати, но всё ещё не рядом.              Чимин цепляется глазами за каждый его жест, прослеживает каждый вздох, пока не понимает в чём дело — он впервые в жизни не чувствует себя рядом с Юнги маленьким.              Смятение.              Нерешительность.              Смирение.              Так странно видеть их, а не ощущать, и видеть на лице того, кто обычно был их причиной.              — Мне очень непривычно жить в своих покоях одному, — уголки губ Юнги изгибается в подобии усмешки. — Хотя, без тебя я там прожил дольше, чем с тобой.              Он, кажется, всегда делает это неосознанно — скатывает всё к шутке или к язвительному замечанию, когда не знает точно что говорить и как реагировать. Но Чимину не хочется сегодня ощущать как его ловко водят за нос.              — Зачем ты мне этого говоришь?              И вот — Юнги словно мысленно спотыкается о что-то. Коротким движением ерошит волосы на затылке. Хмыкает себе под нос. Поднимает взгляд. Но отчего-то такой, что Чимин сразу понимает — в этот раз он не дрогнет.              И отчего-то он не похож сейчас на короля.              Просто… просто Юнги.              Без кричаще-дорогой одежды. В холоде и беспорядке покоев. В нём не ощущается даже привычное снисхождение.              — Потому что ты мне дорог.              Чимин отводит взгляд раньше, чем решает это сделать. И, глядя в сторону, неопределённо пожимает плечами, не желая никак отвечать на это. Пусть и сердце больно задрожало.              — Посмотри на меня, — вдруг твёрдым голосом требует Юнги. — Ты никогда не избегал моего взгляда, не начинай это делать сейчас.              Это отчего-то укалывает. Чимин поворачивается и бросает кричаще-уязвлённое:              — Если дорог, то сделай одолжение — начни уже это показывать.              — Не начинай язвить, — одёргивает Юнги, кривя рот. — Ты далеко не глупенький, и сам прекрасно понимаешь, что это так.              — Помнится, недавно ты утверждал иное. Как там ты сказал. Действительно глупый? Да. Вроде так.              И слова обоих повисают в воздухе. Как и яд, которым они были пропитаны. Это кажется неуместным отчего-то. Чимин себя одёргивает, поджимая губы, а Юнги тихо выдыхает. И говорит тише:              — После всего, что произошло между нами за всё это время, ты взял и испугался. Будто я смогу причинить тебе вред. Меня это задело. Но я не должен был тебя оскорблять. Прости меня.              Слова Юнги смыкаются вокруг туловища клещами, выдавливающими из Чимина злость до последней капли. И она исчезает. Только без неё он становится бессильным и уязвимым. Чимин ловит себя на том, что уже прячет половину лица за коленями, смотрит под ноги Юнги и говорит:              — Но ты правда считаешь, что я веду себя глупо.              — Я не совсем этого ожидал от брака.              — Извини, что разочаровал.              — Я не говорил этого.              — Счастливым ты не выглядишь.              — Нет. Не выгляжу, — он, наверное, опять усмехается. — Меня с детства готовили стать королём. Наставляли каждый божий день. Ты хочешь от меня того, что никто и никогда не должен был хотеть и уж тем более — требовать.              Чимин взвинчивается. Вскидывает взгляд. Отчаяние, злость и что-то растоптанное и кровоточащее толкает в спину. Чимин не верит, что делает это. Не верит, но всё равно рычит:              — А мне всё равно! На это, на традиции, обычаи, порядки или даже договор — плевать на всё! Ты либо только мой, либо я не хочу тебя даже видеть!              Юнги вздрагивает.              И Чимин почему-то тоже. Словно не он впервые произнёс это вслух. Нет, не так. Не произнёс — прокричал. И в повисшей тишине кажется, что его слова повисли в воздухе и до сих пор звенят. Доносят отзвуки чувств, которые он и произносить уже не должен. Настолько они очевидны.              Чимин смотрит вниз. Стыдно.              А от того, что Юнги продолжает молчать — вдвойне.              Он делает это долго.              Пока вдруг не спрашивает тихо, ровно, до дрожи спокойно:              — Это больше не самолюбие, да?              Чимину хочется зажмуриться. И Юнги произносит медленнее, тише, как будто для себя:              — Теперь я раню не только самолюбие.              И да. Это стыдно. Но не должно же?              Не сдержавшись, Чимин всё же делает это — жмурится. Позволяет себе потеряться в спасительной темноте на несколько секунд, прежде чем соскребает всю оставшуюся решительность, чтобы побыть честным в последний раз:              — Не только. Но разве это имеет значение? Тебе… — голос предательски надламывается, а пол под ногами начинает размываться, — …кого-то трахать важнее, чем не делать больно мне.              Чимин застывает, когда видит перед глазами босые ноги, а следом чувствует невесомое прикосновение к подбородку, который цепляют и тянут наверх. Он торопливо смаргивает набежавшие слёзы, чтобы разобрать перед собой хоть что-то, и те скатываются крошечными одинокими каплями, которые Юнги подхватывает и стирает большим пальцем у линии челюсти.              А ещё смотрит.              И Чимин позволяет. Пусть Юнги видит что творят эти чувства.              — Нет, — звучит наконец.              — Что — нет?              — Нет. Не важнее.              Нос начинает невыносимо щипать. Чимин размыкает задрожавшие губы и выдавливает:              — Докажи.              — Хорошо.               Хорошо? Просто хорошо? Он так глупо шутит или правда думает, что в это можно спокойно поверить? Чимин отстраняется от Юнги, торопливо вытирая щёки, а тот отходит на шаг, не отрывая от него нечитаемого, раздражающе спокойного взгляда.              — Ты же понимаешь, что доказать ты можешь только одним способом?              — Да.              — И?              — Докажу.              — Что, так просто? Ты так долго ждал когда мне надоест злиться, а потом вдруг пришёл пьяный… — Чимин обрывает сам себя. Вздыхает рвано, пытаясь взять себя в руки. — Ты собирался уйти, пока я не остановил. Так что мне не особо верится.              — Придётся. Позавтракаешь со мной?              И… всё?              Чимин молчит. Юнги тоже. Молчание затягивается на минуту. Потом на две. Три. Чимин мысленно отсчитывает каждую секунду, чтобы оцепеневший разум вспомнил — это время. Чимин не разучился его чувствовать. И от «нет, не важнее» до «докажу» действительно едва ли прошла минута, хотя от ревности и злости пришлось мучаться полгода.              — Ты же мне не лжёшь? — спрашивает Чимин спустя, кажется, целую жизнь.              — А ты часто ловил меня на лжи?              — Юнги, — шёпотом одёргивает он.              И Юнги словно только после этого понимает насколько неуместно прозвучали его слова. Пусть он, вроде как, прав — Юнги правда не врал. Просто не считал нужным посвящать Чимина в свою жизнь. Намеренно умолачивал. Всего-то.              — Нет, — со вздохом добавляет Юнги. — Не лгу.              Недоверчиво ёжась, Чимин отвечает:              — Мне нужно некоторое время, чтобы подготовиться к завтраку…              

***

      

      …И он выходит странным и молчаливым.              Чимин сидит напротив, неторопливо жуёт, проглатывая всю еду перед с собой с усилием, и просто в один момент понимает — ему нечего сказать Юнги. Да и вид того не располагает к разговорам. Не то чтобы обычно Юнги был чрезмерно болтлив, нет. Напротив — он почти всегда сохранял спокойствие, смотрел осознанными глазами, усмехался уголком губ и говорил с лёгкой насмешкой и снисхождением, олицетворяя собой образ короля, который не позволяет себе непочтительность, но всем своим видом напоминает — он выше.              И ты будешь об этом помнить.              Так Чимин не умел, о чём ему очень часто напоминали: матушка раздражённо кривилась и шипела сквозь зубы, чтобы он не кривился при людях так, словно ему под нос подсунули дохлую крысу. Ему пришлось учиться. Сейчас Чимин сладко улыбался, натягивая безупречную маску, а вместо ненавязчивого снисхождения смотрел с кричащим высокомерием. Бросался в крайности. Не мог попасть в золотую серединку.              Но в нём всегда было так много чувств, бьющих фонтаном наружу. Кажется… хах, а ведь действительно. Он, с его вспыльчивостью, и Юнги, с его хладнокровием, — полные противоположности друг другу.              …А сейчас полные противоположности самим себе.              Потому что Чимин сейчас едва ли способен хоть на какое-то яркое проявление чувств, а Юнги — с его мрачным лицом и отсутствующим взглядом — не похож на того, кто знает что нужно делать.              Или хочет сделать то, что обещал.              Хотя это и обещанием не было. Просто слова.              Тревогу, шипастой лозой взрастающей в груди, немного унимали только та пара коротких взглядов, которые Юнги успел в него кинуть. Мягкие. Будто бы слегка обеспокоенные.              Они расходятся практически молча. Чимин одевается, приказывает страже и слугам держаться позади, чтобы у него было ощущение уединения, и идёт гулять по саду. Ему нужен воздух. Просто свежий воздух. Возможно, не помешало бы рядом и присутствие Тэхёна, но его Чимин решает не звать. Тот поймёт, что что-то случилось, а что ему можно будет сказать?              "Юнги согласился порвать с Джинель. Но мне было так сложно поверить, что я не спросил когда и как он это сделает, что с ней будет и… я же не сошёл с ума, да, Тэхён?"              Той ночью Чимин спит плохо.              Из-за этого он просыпается раздражённым. Долго и придирчиво осматривает свой внешний вид в зеркале, когда к нему заходит один из слуг. И смотрит так, будто сомневается в реальности собственного существования. Он мнётся под прожигающим взглядом Чимина несколько секунд, прежде чем выдавливает нечто дикое:              — К вам пожаловала… госпожа Джинель. Просит принять её.              Первые несколько секунд Чимин уверен в том, что слуга осмелился над ним шутить, как вдруг замирает. Неужели… не может же… или может? Он вновь находит зеркало глазами, смотрит на своё испуганно-взволнованное лицо и прикрывает на миг глаза, прислушиваясь в тишине к треску огня и грохоту обезумевшего сердца.              — Пригласи её.              Он встречает её с идеальной маской.              Она входит со вскинутым подбородком. В идеально сидящем платье, с красиво уложенными волосами, в сверкающих украшениях.              А ещё с воспалёнными глазами и океаном полубезумной ненависти в них.              — Зачем пришла? — он кривится, даже не собираясь изображать вежливость.              — Вы довольны? — цедит она.              Чимин изображает самодовольную усмешку.              — Более чем.              А в голове стучит ошеломляющее понимание: Юнги правда это сделал.              Она стискивает челюсти, окидывая его с головы до ног я-ненавижу-тебя взглядом. Будто ищет что-то. Выискивает. И не находит, а оттого — злится. Чимин осознаёт, что никогда до этого она на него так не смотрела. Ни разу. Не собираясь обдумывать эту странную мысль, он одёргивает себя. И прерывает её, когда молчание начинает затягиваться:              — Ты пришла только ради этого?              Что-то в её лице неуловимо меняется.              — Юнги привязан к вам. К тому ребёнку, которым вы были. Это всегда заставляло его заботиться о вас.              Несмотря на лёгкую дрожь, она звучит спокойнее. Что важнее — абсолютно убеждённо. Этот факт ощущается мерзким плевком в огонь ликования, который разгорается внутри.              — Пытаешься себя утешить?              И вот.              Чимин понимает, что не так — маска. Она у неё разваливается, осыпаясь крошевом под ноги. Поэтому он замечает эту нервную дрожь. Замечает, как она почти отшатывается от его слов. И замечает её яростное желание верить самой себе, когда она вскидывается и говорит:              — Он передумает.              — Нет.              — Передумает, —произносит громче, делая решительный шаг навстречу. Словно для того, чтобы он точно услышал каждое её слово. — Потому что мы с вами совершенно разные. Вы не любите его так, как люблю его я. Вы вообще его не любите. Вас просто раздражает, что нужно с кем-то делиться. Это ведь непривычно для принца, да?              Отчего-то это больно укалывает. Чимин даже не успевает это скрыть. А потом — и вовсе не пытается.              Он не пытался дать своим чувствам имя.              Он никогда не допускал, что может любить будущего мужа.              Но его выворачивало наизнанку лишь от одной мысли, что её чувства к Юнги — любовь, а его — нет.              Нет.              Если это не любовь, то что?              — Откуда тебе знать?              — Потому что гордость вам дороже Юнги. Если бы вы его любили, вы бы не рисковали его потерять. Вы бы никогда его не отталкивали.              Если бы он его не любил, ему бы никогда не хотелось рухнуть на колени и взвыть лишь от мысли, что у Юнги есть кто-то другой.              Она ошибается.              Чертовски ошибается.              — Я просто знал, что он выберет меня.              — Врёте, — выпаливает, не медля. Не сомневаясь. Зная. Чимин пытается не выдать, как его это уязвляет, и вздёргивает нос, одаривая Джинель холодным взглядом. — Вы боялись. Ведь ни ваша красота, ни ваш статус никогда не могли удержать его рядом с вами.              — Тогда почему в слезах сейчас ты, а не я?              — Потому что он ошибся, — повторяет. Верит. — В день вашего приезда он был со мной. Был со мной каждую ночь после. Он всегда возвращался ко мне от других. И возвращался от вас. И так будет всегда.              …Она права. В какой-то степени. Юнги был с ней в день приезда Чимина. Был с ней после. Возвращался.              Но… ахах. Нет.              Он улыбается.              Её от этого прошивает напряжение, проглядывающееся за осколками маски. От не оставит от неё ничего.              Ни от маски.              Ни от Джинель.              — Я не был невинен.              Она, кажется, думает, что ослышалась. Чимин делает шаг навстречу. Ещё. Ещё один. Останавливается на расстоянии вытянутой руки, продолжая улыбаться.              — Познал другого альфу ещё до свадьбы, — уточняет, наклоняя голову набок. — Юнги узнал об этом. И всё равно женился. Забрал сюда. Не стал пренебрегать мной или унижать.              Её глаза распахиваются.              Стекленеют.              — И ни в день моего приезда, ни каждую ночь после он не был уверен в том, будет ли у меня ребёнок от другого. Он не прикоснулся ко мне ни разу до моей течки. До охоты. А после неё — не прикасался к тебе. Я же прав.              И она знает об этом. Как и весь дворец.              Их первый поцелуй. Первая близость. Первый месяц брака, когда Юнги был ему мужем. Был альфой. И сделался тем, кого Чимин делить с другими не хотел. Не мог. Это он. Он вернул Юнги обратно к Джинель. Он возвращал каждый раз, отталкивая от себя. Из-за него она стоит тут, готовая рассыпаться, потому что он прав.                            — Он… он выбирал между нами меня столько раз, что и не сосчитать. Как ты можешь верить в то, что он вернётся к тебе, когда Юнги выбрал сделать больно тебе, а не мне? — он издаёт смешок. И говорит для них обоих, осознавая это внезапно и чётко: — Ты плачешь, потому что ему не хотелось, чтобы плакал я.              Джинель не смотрит на него. Куда-то сквозь. И повторяет глухим, почему-у-меня-не-получается-в-это-верить голосом:              — Он всегда ко мне возвращается.              — Повтори это хоть сотню раз, но это не изменит того, что теперь он всегда выбирает меня. Ты пришла, чтобы убедить не меня в этом, а себя.              Их взгляды встречаются. Её — пустой, и его — прожигающий.              — Убирайся.              Она стоит на месте с секунду, а потом рывком разворачивается и уходит. Как только за её неестественно прямой спиной захлопывается дверь, намёк на усмешку слетает с губ; Чимин делает несколько нетвёрдых шагов в сторону и сломанной куклой на кушетку. Его начинает бить нервная дрожь, особенно сильно отдающая в колени.              Осознание.              Это оно не может в нём утвердиться.              Юнги сделал это. Правда сделал это.              Он выбрал Чимина.              

***

      

      Чимина весь день выкручивает от желания услышать подтверждение от самого Юнги, но выловить его не получается. Чимин посещает покои, зал совета, собирается прогуляться до тренировочного полигона, но на полпути останавливается. Господи, о чём подумают люди, увидев, как их король рыскает по всему дворцу как ищейка, выискивая своего мужа? Позор. Заставив себя вернуться в покои, он ждёт. Лишь когда солнце начинает опускаться, из купальни доносится шум — слуги под его угасающим взглядом бормочат, что его величество просил подготовить ему ванну.              Значит, он скоро будет.              Скоро доносятся только крики.              Так. Крики?              Чимин моргает. Прислушивается, понимая, что правда их слышит, а доносятся они… из купальни? Он тихонько приоткрывает дверь и отчётливо различает два разных голоса — мужской и женский. Юнги. Джинель. Он пересекает купальню и останавливается у неплотно прикрытой двери в тот момент, когда:              — …Этот эгоистичный мальчишка — мой муж. И твой король. Аккуратнее в выражениях, — предостерегает Юнги.              — Вот как ты теперь заговорил, да?              По её голосу Чимин понимает, что она плачет, по зазвучавшему спустя секунду голосу Юнги — что ему это не нравится:              — Послушай…              — Мне надоело молча тебя слушать, ясно?! — прерывает, срываясь на крик. От которого Чимин на миг отшатывается, не понимая почему так удивляется. — Как ты можешь так поступать со мной из-за него?! Я всегда знала, что когда-нибудь ты женишься. Никогда не упрекала из-за других омег, зная, что буду такой же, как они, для твоего мужа. Но почему ты выкидываешь меня из дворца, когда он и сам был до тебя с другим альфой? Он не смеет от тебя ничего требовать!              — Дело не в его требовании, — мрачно опровергает Юнги. И что это должно значить? Чимин хмурится, переставая дышать и подаваясь вперёд в нежелании что-то упустить. — Вы вдвоём никогда не уживётесь в одном дворце.              — Я могу жить вне дворца, — выдыхает она с каким-то кричащим отчаянием. — Мне достаточно просто видеться с тобой. Он не узнает, не будет тебе устраивать неприятностей и…              Почему-то Джинель обрывается.              Чимин нервно облизывает губы, тут же сжимая нижнюю между зубов. Почему она замолчала?              — Ты сказал, что можешь не иметь любовницу, но не можешь не иметь мужа, — резко поменявшись в тоне, произнося каждое слово всё тише и тише. Настолько, что Чимин боится, что ничего сейчас не расслышит. Поэтому он даже не сразу понимает что именно она произнесла. А когда это происходит — каменеет. Поражённый осознанием того, что это имеет смысл. Джинель наскучила, а Чимин, даже если и наскучит, всегда должен быть рядом.              Ведь он муж.               — Дело только в этом? В том, что он твой муж? Если бы женой была я, ты бы выбрал меня?              И Юнги молчит.              Оглушающе.              В ушах дребезжит дрожащий от надежды голос Джинель, тлеющий огонёк которого гаснет, превращая звук в глухое бормотание:              — Почему ты молчишь? Юнги. Скажи мне правду. После всего, что между нами было, я заслуживаю её.              И Чимин явно себе представляет, как она смотрит на Юнги стеклянными глазами, а тот молчит. Возможно, не смеет смотреть в глаза. Возможно, смотрит прямо в них, когда отвечает кратким:              — Нет, — и так же твёрдо, но тише: — Дело не только в этом.              Сердце сжимается.              Не то сладко, не то — больно. Потому что — нет?              Но тогда…              — Значит, я сейчас плачу, потому что тебе не захотелось, чтобы плакал он? — вдруг. Она, кажется, усмехается. Как будто не произнесла слово в слово то, что сказал Чимин. Словно не отшатнулась от эти слов сегодня утром.              — Чимин всегда будет со мной. И ты никогда уже с этим по-настоящему не смиришься. А мне не нравится видеть, как ты угасаешь на моих глазах.              — Поэтому отсылаешь угасать на чужих?              — Так будет лучше. Я уже говорил, что обо всём позабочусь.              — Не будет, Юнги. Мне не будет.              Отчаяние, кажется, выламывает ей хребет. Чимин тихо делает несколько шагов назад, отчётливо понимания, что Юнги попытается её успокоить, а утешать плачущую омегу — прикасаться к ней, стирать слёзы и обнимать.              Поэтому он не пытается заглушить звук шагов, когда идёт в сторону двери. Толкает ту, придавая голосу вопросительность и смятение:              — Юнги?..              И перестаёт моргать, увидев их перед собой. Джинель — разбитую, зарёванную, и Юнги — мрачного, с отпечатком тающего на лице сожаления, которое сменяется досадой при виде Чимина. А тот поджимает губы, вздёргивает подбородок и уходит, бросив обвиняющий взгляд и хлопнув дверью. Держит спину прямой вплоть до того, как оказывается в своих покоях, где выдыхает.              Юнги же придёт за ним?              Он не для того отсылает Джинель, чтобы проигнорировать этот маленький спектакль. Так же?              И к облегчению это так: минут через десять к нему заходит Юнги. Чимин, — к этому моменту уже готовый проткнуть себе пальцы ножом, чтобы унять дикий зуд, — тут же отводит взгляд. Как если бы случайно увидел Джинель в покоях Юнги, но понял, что они там далеко не развлекались. Теперь он расстроен, но ещё недостаточно, чтобы сильно обижаться.              — Она приходила ко мне днём. Я хотел узнать, что ты ей сказал. А потом услышал крики.              — Муж Джинель находится в Ульсане с дипломатической миссией уже несколько лет, — от звучания голоса Юнги Чимин вздрагивает. Почему он звучит так бездушно? — Через два месяца он вернётся, после чего я ему разрешу вернуться в свой родовой замок и вести свои дела там. Она уедет с ним. Я говорил с ней об этом.              — Как уедет с ним? — распахивает глаза Чимин.              — Так.              Юнги просто… возвращает её мужу? Слегка оцепенев, Чимин молча таращится на Юнги, не находя слов. Тот криво усмехается, приваливаясь скрещенными локтями на спинку кресла.              — И что, ничего не скажешь?              — То есть никого кроме меня теперь не будет? — уточняет Чимин. — Никогда?              — Никогда.              Ошеломление, накрывшее от того, что Юнги произнёс это вслух, едва ли задерживается дольше секунды. Просто сначала Чимин понимает само слово, а потом — его звучание.              Его холодное, мрачное, безрадостное звучание.              — Никогда — это долго, — шепчет мгновенно севшим голосом.              — Постарайся его скрасить, — хмыкает Юнги, выпрямляясь. — Ещё вопросы будут?              Чимин нерешительно качает головой.              — Вот и славно, — бросив это, он подставляет взгляду затылок и стремительно направляется к двери, ведущей в купальню, отдаляясь всё дальше и дальше. Чимину отчего-то вдруг кажется, что сейчас обвалится пол, оставив между ними пропасть.              И он останавливает Юнги уязвлённо-болезненным:              — Ты жалеешь?              Жалеет Чимин. О том, что спросил.              — Нет.              И этого мало. Достаточно мало, чтобы Чимин закусил губу до вспыхнувшей боли, впился глазами в спину Юнги, рвано выдохнул, чтобы решиться прошептать:              — Ты не звучишь так, будто хочешь её на самом деле выслать.              Фигура Юнги, ровная, прямая, словно выточенная из камня, вдруг крошится. Плечи опускаются как-то безвольно. Он слегка поворачивает голову, но не смотрит в глаза Чимина.              — Я сожалею не из-за того, о чём ты думаешь.              — Нет?              — Это никак с тобой не связано, и поводов для волнения у тебя нет.              Но я тебе не верю.              Ногти вонзаются в ладони. Глубже. Больнее. Чтобы отвлечься. Не расплакаться.              — Ладно, — на грани слышимости выдавливает Чимин.              И Юнги оборачивается.              Успевает заметить выражение лица Чимина до того, как тот рывком опускает голову. И семь очень долгих, очень унизительных секунд молчит.              А потом подходит.              И просто садится на корточки.              — Чимин.              Чимин хочет ответить что-то, но не делает этого, понимая — если разомкнёт губы, сначала всхлипнет, а потом разрыдается.              Юнги вздыхает. Мнётся, как будто подбирая слова, но не находит. Он как-то рассеянно опускает взгляд, который тут же за что-то цепляется, и хмурится. В следующий миг он с нажимом раскрывает сжатые кулаки Чимина, выворачивая ладони так, чтобы наверх смотрели глубокие следы, оставшиеся от ногтей. И смотрит на них так, что да.              Это конец.              Всё.              Чимин сдаётся.              Он со всхлипом сползает с кресла, больно бьётся коленями и жмётся к Юнги, почти заваливая его. Крепко-крепко обнимает. Смотрит на размытую стену перед собой и хочет сказать так много.              Пожалуйста, не жалей.              Пожалуйста, пусть это будет правдой, пусть не только из-за этого.              И если не только из-за этого, пожалуйста, пожалуйста, не надо расстраиваться из-за того, что ты отказываешься от неё.              Пожалуйста. Потому что я…              — Я люблю тебя.              Тело Юнги напрягается. Чимин невольно смыкает руки крепче, прижимаясь теснее. Спустя целую вечность на макушку приземляется ладонь, ласково прижимающая к себе, и над ухом звучит тихое:              — Я знаю, малыш.