Гончие Псы

      Весна началась слишком поздно, если снежно-мокрое нечто вообще можно было назвать весной. Апрель, так романтично описанный в «Двенадцати месяцах», напоминал собственную бледную копию: не обещал никаких «подснежников», кроме тех, что потом пытались опознать в нежинских моргах. Паша никогда не обманывался мыслями романтиков, твердивших миру, что весна – время рождения. Он знал, нет ничего мертвее этих трех месяцев, сменявших друг друга кадрами разрезанной пленки. Перфорированного пластика, плавящегося и съеживающегося под солнечными лучами.       Паша не хотел идти на ту глупую встречу с соц.работником, как, впрочем, и всегда. Аполлинария Михайловна, старая женщина, относившаяся к нему теплее, чем родная мать, вышла на пенсию. Она любила угощать его кремовыми пирожными-корзиночками и давать советы, будто Паша – ее внук, а не приставленный к ней воспитанник детдома, но теперь он захаживал к ней сам, принося ее любимые эклеры, на которые та никогда бы не потратилась. Окончить университет экстерном было хорошей идеей. Он, конечно, не был гением, просто старался сильнее других, а после сразу приглянулся небольшой компании, поставлявшей строительные материалы. Должность бухгалтера оказалась не слишком тяжелой и достаточно оплачиваемой, чтобы Паша мог не просить помощи социальной службы, однако та все равно требовала от него каких-то нелепых отчетов, справок с места работы, справок из налоговой и еще кучи других «важных» документов.       Встречи проводила блеклая женщина с ничего не выражающим лицом и незапоминающимся именем. Всегда в офисе, где Паша вынужден был сидеть по полдня, в сотый раз разглядывая один и тот же стенд, содержащий советы для разговоров с травмированными детьми. Он вспоминал Аполлинарию Михайловну, которая ничем таким не пользовалась. Может быть, он не был травмирован, по крайней мере, тогда? Хотелось бы верить.       Сейчас Паша ощущал себя сплошным полем битвы: тут и там лежали агонизирующие надежды, на телах которых пировали недиагностированные неврозы и хохотала закулисница-тревожность. Когда он заметил это, то был не лучше двойного шпиона, в конечном итоге попавшего под перекрестный огонь обеих сторон, равно желавших пристрелить противника. Внутри копошилось мерзкое и скользкое, изгоняемое таблетками с завидной регулярностью.       Идти было надо. Последняя встреча, вполне сносная, была еще осенью, когда сентябрь вдруг порадовал неделей «бабьего лета» перед затяжными дождями, и сносная лишь потому, что рыжий вихрастый парень, встреченный одной из ночей на городской набережной, вернул ему зажигалку и три слова, служащие свидетельством счастливых концов. Весь день у Паши на лице сияла бесконтрольная улыбка. Даже бесцветная соц.работница заметила и отпустила несмешную шутку про влюбленность. Он сделал вид, что не заметил. Нынешняя встреча, несмотря на то, что была назначена в уютном кафе на краю главной площади, не обещала ничего хорошего. От Вани давно не было ни сообщений – брошенных в почтовый ящик желтоватых конвертов без марок и подписей, наполненных исписанными тетрадными листами в клеточку и фотографиями, вроде той, где он и Юра смеются в камеру. Это больно отдавало куда-то в грудь.       За столиком, выставленным на улицу расторопным хозяином, сидели двое: миниатюрная брюнетка со вздернутым носиком и девушка в сером брючном костюме, сжимавшая в руках синюю пластиковую папку.       - Да не появится он! Пошли лучше в ту итальянскую кофейню, про которую я тебе говорила. Там бариста – самый настоящий милашка, и точно в твоем вкусе. – Римма многозначительно качнула головой и перехватила маленький черный клатч, готовясь встать.       - Нет, так нельзя. – Тася нахмурилась. – Десять минут не так уж и много, можно подождать.       - Ой, Стеш, ну и сиди тут одна. – хмыкнула Римма и, покачивая бедрами, как учили на курсах женственности, удалилась в сторону вывески «Panino Dolce». Тася только вздохнула и, ни к кому не обращаясь, разочарованно протянула раздраженное «я же просила меня так не называть».       Паша, какое-то время наблюдавший эту сцену, сначала решил, что капризная брюнетка и есть новый соц.работник – уж слишком вызывающе выглядели ярко-алые губы и внушительный начес, напоминавший о восьмидесятых. Когда она ушла, оставив растерянную собеседницу, тут же шлепнувшую ненавистной папкой об столешницу, он изменил свое мнение. Девушка, розоволосая, как пион, вертела головой в поисках кого-то или чего-то. Паша зашел сзади, чтобы увидеть наклеенную на папку бумажку с именем: Павел Поляков. Очевидно, искали его. Он опустился на стул напротив девушки. Она, в своем костюме и элегантных туфлях, выглядела настоящей леди, в отличие от него, явившегося на встречу в потрепанных джинсах, почти порвавшихся кроссовках, в куртке с чужого плеча, позаимствованной у неизвестного мужчины, имевшего неосторожность забыть ее на скамейке в парке, и плоской кепке, чуть засаленной на козырьке и открывающей вид на золотисто-русые растрепанные волосы.       Тася нервничала. Ей впервые доверили самостоятельно провести встречу. До того, на правах стажера, она только готовила кофе и скрепляла пачки листов желтеньким степлером. Когда Лена внезапно слегла с ангиной, никто не захотел сменить ее, и дело Полякова плавно перекинули Тасе. Теперь она сидела за столиком в своем любимом кафе, поправляла приколотый к отвороту пиджака бейджик «Анастасия Шлиссель. Стажер» и была в шаге от того, чтобы с позором сбежать вслед за Риммой под защиту плюшевых диванчиков и робусты в белых чашках. В горле зудело, хотелось хорошенько прокашляться, и она уже открыла рот, но прямо перед ней, туда, откуда недавно встала подруга, сел лохматый молодой парнишка. Издалека его можно было принять за подростка, но взрослого в нем выдавал тяжелый усталый взгляд и пробивающаяся к вечеру на подбородке щетина. Он протянул руку.       - Павел. Но вы это и так знаете. – Паша указал на свое имя, украшавшее угол папки.       - Анастасия. Но вы это и так знаете. – Тася еще раз привела бейджик в порядок, на всякий случай. – И зачем я здесь тоже, наверняка, знаете, просто Лена заболела, да еще так неожиданно, и на замену никого…       - Вот, держите. – Паша вытаскивает из рюкзака пачку документов и один заполненный крупным округлым почерком лист. – Это с работы, а вот это вам, как новенькой, от Аполлинарии Михайловны.       Тася раньше слышала про Аполлинарию Михайловну, которую, за глаза, побаивающиеся работницы называли Корзиночкой, и не только из-за пристрастия к пирожным. Однако Тасе та всегда казалась дамой если не дружелюбной, то, как минимум, доброжелательной. Теперь вот письмо прислала… Еще и красивое такое, с чернильной завитушкой сверху листа и ровными буквами, написанными перьевой ручкой.       Скучающая официантка в обтягивающей оранжевой футболке с логотипом кафе приняла заказ, и скоро рядом появился поднос с красным горошчатым чайничком и парой чашек. Форменные бланки, старательно заполненные, вернулись на свое место, и Тася, успевшая порядком устать от писанины, осторожно подула на исходящую паром поверхность чая. Пахло мятой и малиной, как в бабушкином доме на Вятке. Тася вспомнила лето в Уржуме, когда местные дети бегали по посадочной полосе заброшенного аэропорта, и она вместе с ними. Когда произошла авария на спиртоводочном заводе, и над городом витал крепкий алкогольный запах, но все удалось замять. Когда домой Тася привезла оберег из травы и птичьих перьев, сделанный девочкой со странным именем Далбарай. Что-то, связанное с жаворонками…       - Ты думаешь о птицах. Не знаю, почему, но ты думаешь о птицах. Маленьких таких, коричневых. – Паша пристально смотрит на ее меняющееся лицо. – Твоя салфетка.       На ней действительно нарисована птица. Конечно, не жаворонок, но что-то похожее. Тася смеется: так задумалась, что про собеседника совсем забыла, одни глупости в голове.       - Это жаворонок. Чай пахнет как у моей бабушки, вот и вспомнилось.       - У тебя есть бабушка? Здорово.       - Ой, прости, я не хотела…       - Ничего, у меня, вроде как, тоже есть «бабушка», и Аполлинария Марковна тоже любит чай с малиной…       Они говорили долго, цеплялись то за одно, то за другое, пока солнце окончательно не потонуло за стеной нежинских домов. Телефонный номер, начирканный рядом с кривоватой птицей, теперь лежал в кармане очарованной Таси, обещая свидание. Паша, идущий вдоль трамвайной линии, мечтательно улыбался, вспоминая девушку с розовыми волосами и понимал, что впервые влюбился.