Давай прокатимся

      У Дина есть расчёска, похожая на нож, лезвие которого быстро выскакивает. Ручка выглядит угрожающе, но когда вы нажимаете на её крошечную кнопку, часть расчески вырывается и раскрывается. Они сажают Джека за стол и позволяют ему играть с ней, в то время как стоят в нескольких футах друг от друга, наблюдая, как он нажимает кнопку, хихикает, убирает расчёску на место, затем снова нажимает кнопку. Бесконечно повторяя, просто так, его ноги свисают со стула, и тихий детский смех звенит в тишине.       Ему буквально четыре года. Господи Иисусе.       — Ты... — голос Каса на мгновение дрожит, и ему, кажется, нужно время, чтобы успокоить дыхание, прежде чем бросить острый взгляд на Дина. — Вас не было меньше двух часов.       Дин так рад, что его не зарезали ножом для масла, но это выглядит... действительно плохо. Он сглатывает.       — Кас, я клянусь... Я клянусь, я ничего не делал. Это всё был он. Это было... Я не...       — Кажется, каждый раз, когда я думаю, что тебе можно доверять общение с Джеком, я снова и снова оказываюсь неправ, — холодно перебивает Кас, и Дин замолкает.       — Оу, Кас, эй, — говорит Сэм, когда наступает тишина, — это не... это... — он кажется таким же потерянным, как и Дин. — Послушай, Дин сказал, что Джек сам решил это сделать, верно? Так что, может быть...       — Скажи мне, почему, — огрызается Кас, заставляя Сэма отступить назад, моргая. — Объясни мне, как Джек пришел к этому решению, не поддавшись влиянию. Иногда нужен кто-то заслуживающий доверия, чтобы вмешаться и сказать ему, что решение нуждается в обдумывании, что не нужно спешить, но Дин... — он переводит взгляд на Дина, его глаза сверкают. — Ты не подумал остановить его? Ты позволил ему просто...       — Кас, тебя там не было, — резко перебивает Дин. — Ты понятия не имеешь, что произошло. Ты ведёшь себя так, будто я дал парню зеленый свет или подтолкнул его к этому.       — Так, скажи мне, — шипит Кас. — Расскажи мне, что случилось, и расскажи мне, как ты каким-то образом снова не смог поступить правильно с Джеком, и скажи мне, почему...       — Да пошёл ты, — Дин делает шаг вперед, чтобы ткнуть пальцем в грудь Каса, ощущая, будто тиски сжимаются вокруг его горла, делая его слова грубыми, душащими его. Сердце бешено колотится. — Это чушь собачья. Я... я знаю свои недостатки, знаю, где я облажался, но я не заставлял его делать это. Я не говорил ему делать это. Единственное, что я сказал... всё, что я сказал ...       Какое-то пространственное осознание поражает Дина, как удар под дых, мир вокруг фигуры Каса резко фокусируется, когда он краем глаза замечает движение Сэма. Дин поворачивает голову и видит, что Сэм смотрит вниз, а Джек стоит рядом с ним, дёргает его за рубашку и машет ему вниз. Сэм бросает быстрый взгляд на Дина и Каса, затем присаживается на корточки, как того хочет Джек.       — Да, Джек? — неловко спрашивает Сэм.       — Они ссорятся, — шепчет Джек, или, возможно, он думает, что шепчет, но его все слышат. Он прижимает свои маленькие ручки ко рту и наклоняется, как будто рассказывает секрет.       — Эм, да, они... они иногда это делают, — немного смущённо отвечает Сэм.       Джек издает низкий, ворчливый звук и шепчет громче, на этот раз, вероятно, нарочно.       — Ты должен сказать им, чтобы они этого не делали.       — Знаешь, — сухо говорит Сэм, — я могу это сделать, приятель. Эй, как думаешь, ты можешь сходить за расческой Дина для меня? Принеси её сюда.       — Хорошо, — щебечет Джек, отстраняясь и бросая подозрительный взгляд на Дина и Каса, прежде чем повернуться и броситься к столу.       Сэм встаёт и смотрит на них пустым взглядом.       — Я не собираюсь этого говорить, но он прав. Послушайте, у нас есть, может быть, двадцать секунд, прежде чем он вернется сюда, так что тебе лучше объяснить побыстрее, Дин.       — Ладно, дело вот в чем. Мы с ребёнком... Ну, мы разговаривали. Знаешь, о всяком. Он сказал... он сказал мне, что хочет, чтобы с нами все было в порядке, и мы... — Дин стискивает челюсти, отводя глаза. — Мы только начали, но потом он... он вспомнил свою маму. Начал говорить о том, как ей было грустно, что он так и не стал ребёнком. Затем он начал говорить о том, что ему не нравится быть Богом, что он просто хотел быть ребёнком, и он спросил меня, буду ли я... стал бы я за ним присматривать, если бы он был маленьким. И я... я имею в виду, что я должен был делать? Врать? Сказать ему, что я бы не стал? Конечно, я бы присматривал. Следующее, что я помню, я оглядываюсь, и он просто... он... — Дин смотрит вниз, когда Джек подбегает к ним, размахивая расческой, как трофеем. — Он такой.       — Можно мне её взять? — спрашивает Джек Дина, обхватив маленькими пальчиками ручку расчески, и Дин думает о том, как это похоже на нож, пока ты не узнаешь, что это на самом деле, что на самом деле внутри.       Ребёнок, который является Богом и даже не знает, что у него в руках расческа, похожая на нож, и он хочет ее сохранить.       — Да, — слабо говорит Дин. — Ты можешь взять её, малыш.       — Джек, — бормочет Кас, его голос тихий и какой-то грубый, напряженный…       Он скорбит.       — Да, папочка? — спрашивает Джек, хлопая глазами.       Кас слегка вздрагивает, затем натянуто улыбается.       — Ох... мы с Дином собираемся... поговорить. Оставайся здесь с Сэмом. Я сейчас вернусь.       — Хорошо, — говорит Джек, затем смотрит прямо на Дина, все еще держа расческу. — Ты тоже вернёшься?       «Если я буду жив», — думает Дин.       — Да, — говорит Дин.       Джек, очевидно, решает, что для него этого достаточно, потому что поворачивается к Сэму и сразу же начинает открывать расческу, прося Сэма сделать то же самое. Сэм тихо смеется и приседает, чтобы сделать, как ему говорят, его лицо мягкое и открытое, и Дин не может смотреть на него. Он не может... он просто не может...       Дин поворачивается на каблуках и выходит из кухни, разминая пальцы. Он идет в свою комнату, не совсем уверенный, куда ещё можно пойти, чтобы уединиться, хотя это последнее место, где он хочет ссориться с Касом. Он и так почти не может спать по ночам. Ему не нужна ещё одна причина, чтобы ворочаться в постели, пока его разум прокручивает в голове всё, что когда-либо говорил или делал Кас.       Кас заходит вслед за ним в комнату и встаёт у стола, положив на него руки. Его голова опущена, плечи напряжены. Дин осторожно отходит от двери, закрывая её, и пытается игнорировать желание подойти и переставить Каса, пока тот не станет более расслабленным.       Они не... они даже не…       Дин прислоняется головой к двери с тихим стуком, закрывая глаза. Он такой чертовски глупый, и это не новость, но это новый минимум даже для него. Если бы он только... если бы он собрался с силами, чтобы открыть свой грёбаный рот и просто...       Они не говорили о том, что произошло до смерти Каса. Чёрт, Дина здесь даже не было, когда Кас вернулся. Он напивался в барах на Среднем Западе, игнорируя телефонные звонки Сэма, и раз или два был страшно близок к тому, чтобы бросить Детку с обрыва. По общему признанию, это были не лучшие его моменты, но не проходит и дня, чтобы он не был благодарен за то, что никто не видел его в то утро, когда он проснулся, слушая голосовое сообщения на телефоне от Сэма, в котором говорилось, что Джек вернулся, Кас вернулся, вернись домой, Дин, ты можешь вернуться домой сейчас...       Дин тогда высунулся из Детки, чуть не вывалившись прямо из машины, и его вырвало на стоянке какого-то бара, позади которого он был припаркован, потому что был слишком пьян, чтобы вести машину прошлой ночью.       Несмотря на это, в то утро он с трудом добрался до дома, обливаясь потом при каждой улыбке, выпивка лилась из него как из ведра. Он вошёл, спотыкаясь, запыхавшись, ужасно воняя и выглядя еще хуже, и Кас был прямо там. Он был там. Просто... И Дина чуть не вырвало прямо на его ботинки.       — Господи, Дин, — выдохнул пораженный Сэм, и Джек чертовски грустно нахмурился, но Кас...       Кас окинул его критическим взглядом и сказал почти без интонации в голосе: «Тебе нужно принять душ», и Дин смеялся до тех пор, пока почти не заплакал, но не заплакал, а затем он внезапно толкнул Каса прямо в грудь и продолжил толкать. Он не кричал. Он просто продолжал упираться руками в грудь Каса и толкать. «Уходи», думал он, «уходи, уходи, просто уходи».       Он толкал, пока его собственная грудь не начала вздыматься, и Кас позволил ему, а Сэм и Джек выглядели такими растерянными. Это всё, что было, пока Дин просто не сжал руки в кулаки и не подумал, почти яростно, я хочу, чтобы у него пошла кровь, и потом, я уже делал это. Он ушел, гремя, как мелочь в сушилке, принял душ и несколько дней после этого не встречался взглядом с Касом.       Они не разговаривали. Каждый раз, когда Дин думает о том, как им следовало поступить, он просто возвращается к гневу, такому, от которого не может убежать, от которого он никогда не мог убежать. Это сделало ситуацию такой ужасно неловкой для всех, и Дин знает, что было бы хорошо очистить этот воздух, возможно, это помогло бы, но он не хочет, чтобы воздух был чистым. Он хочет, чтобы это была грязь, маслянистая и скользкая грязь. Он хочет, чтобы это было кроваво.       Никто не может освободиться от этого. Очистка воздуха поможет, и что потом? Гораздо легче уйти, когда все ясно. К черту ясность. Дину хватило ясности.       У Дина никогда не было ясности, но это не имеет значения. Не чини его, если он не сломан, а Кас еще не ушёл, так что...       — Дин, — говорит Кас, и Дин поднимает голову, открывает глаза, чтобы увидеть, как Кас поворачивается, каждая линия, тень и изгиб его лица полны напряжения.       — Да, Кас? — хрипит Дин. Это как Русская рулетка. О чем они заговорят? Что это будет? Вставь пулю, крутани, и что? Это они, это Джек, это погода, или какие мучения, должно быть, испытал Кас в Пустоте, или мучения Дина, пока его не было?       — Джек ... — «Конечно, это Джек», — думает Дин, — если это его рук дело, мы не сможем... нет никакого способа изменить это. Божья воля... Если он сделал это, значит, так оно и будет.       Дин сглатывает.       — Кас, это сделал он. Он хотел этого. Я не понимал, что он имел в виду это буквально, когда сказал, что хочет быть ребенком. Может быть... может быть, я действительно поощрил его, но не нарочно. Я не пытался заставить его сделать это, чувак, ты должен это знать. Я только сказал ему... Кас, я только сказал ему в точности то, что ты бы сказал ему, если бы он спросил тебя. Я сказал, что позабочусь о нем. Что, чёрт возьми, я должен был сказать?       — Ты должен был сказать ему, что будешь заботиться о нём таким, какой он есть. Ты должен был сказать ему, что ему не нужно становиться ребёнком, чтобы с ним обращались как с ребёнком, когда он уже им является. Дин, ты... ты должен был сказать ему, что он идеален, он уже идеален, с ним все в порядке, и мы будем скучать по нему! Мы бы... — Кас обрывает себя, его плечи сгибаются, голова опускается, когда дыхание вырывается из него. — Он ушёл, Дин. Он... я потерял своего... и мы не сможем... мы не можем...       — Черт, — выдыхает Дин, потому что Кас плачет, он скорбит, а Дин видел его плачущим только однажды, но не с такой печалью, как эта. Тогда это приковало его к месту, это был шок для него — видеть, как кто-то... видеть, как Кас плачет от радости, но это не то. Это... это... Дин должен двигаться, он должен двигаться, должен что-то сделать...       — Этого не должно было произойти. Я не должен проигрывать... — подбородок Каса дрожит, а затем он поднимает обе руки и закрывает лицо, качая головой взад и вперед.       — Пожалуйста. Пожалуйста, не... Кас, пожалуйста, не делай этого, чувак. Ну же, пожалуйста, просто... просто... — Дин издает встревоженный звук, практически не понимая смысла произносимых слов. Обычно он не просит. Не часто. Только когда дела обстоят очень плохо. Когда всё так чертовски отчаянно, что он ничего не может с этим поделать, не может остановить это, не может заставить мольбы вернуться, не подавившись ими.       Например, прямо сейчас. Дин интуитивно осознаёт, сколько раз он умолял Каса, молился ему, опускался на свои чертовы колени, чтобы сделать это, и он сделал бы это снова. Он клянется своей жизнью, что прямо здесь и сейчас просто, блядь, будет умолять Каса не делать этого. Внезапно, это самая мучительная вещь, которую он когда-либо испытывал в своей грёбаной жизни, просто видеть, как Кас плачет, он никогда не видел этого, не так, и если бы он мог провести остаток своей жизни, никогда не видя этого, он был бы благодарен.       Кас издает этот крошечный, заикающийся звук, который приглушается его ладонями, его плечи вздрагивают, дрожат, и Дин внезапно резко двигается. Он просто врывается, не в силах больше беспомощно стоять на месте и ничего не делать. «Кас плачет, Кас плачет, Кас плачет», — думает он по кругу, а затем: «это запрещено, прекрати, сделай так, чтобы это прекратилось».       — Эй... Кас, не... — Дин не может заставить свой рот работать правильно, и он чувствует себя неадекватным, бесполезным, беспомощно протягивая руку, чтобы нащупать пальцами изгиб запястий Каса и потянуть его руки вниз. Он сразу понимает, что это ошибка, это заставляет его увидеть, как выглядит Кас, когда он сломлен, и Дин чувствует, что не может дышать, когда сталкивается с этим. Как будто его грудь обрушивается сама на себя. — Господи. Господи, Кас, перестань. Ты должен, блядь, остановиться, чувак, я... я так...       — А ты не думаешь, что я бы так и сделал, если бы мог? — почти рычит Кас, звуча в высшей степени раздражённым из-за того, что он плачет, и дополнительное разочарование, по-видимому, работает контрпродуктивно, заставляя его плакать ещё больше, слезы текут из его глаз быстрее.       — Хорошо, хорошо, хорошо, — повторяет Дин, его голос становится всё громче, когда его охватывает паника. Он приближается, даже не задумываясь, когда опускает руки Каса и тянется, чтобы схватить его, отчаянно водя руками вверх и вниз по ткани рукавов плаща. Его сердце колотится от какого-то неуместного адреналина, который побуждает его, блядь, исправить это, что бы это ни было, сжечь чертов мир, если придётся, но это... это на нём. Это его вина. — Хорошо, давай просто... мы можем не думать об этом какое-то время, мы можем просто игнорировать...       — Что, ребёнка? — огрызается Кас. — Игнорировать его? Не обращать внимания на то, что я снова потерял Джека, и...       Когда слова Каса неестественно прерываются, Дин сгибает пальцы на руках Каса, а затем тянет их вниз, чтобы схватить их, сжимая, во рту пересохло, а в голове один зациклено ревущий сигнал тревоги, в комплекте с красными вспышками, снова и снова. Пальцы Каса безвольно сжимаются, и он крепко сжимает глаза, но слезы всё ещё текут, и Дин не знает, что, черт возьми, делать.       — Ты... ты не... — Дин сглатывает, его сердце колотится. Он слегка размахивает руками Каса, пытаясь заставить его открыть глаза, но тот отказывается. — Кас, там всё ещё Джек. Это всё ещё он. Он просто... он теперь маленький, вот и всё. Ты его не потерял.       Затем глаза Каса резко открываются, и Дин мгновенно понимает, что он каким-то образом облажался. Это очевидно, потому что верхняя губа Каса приподнимается, дрожит, и слезы всё ещё не останавливаются, но он выдавливает:       — Я знаю, что он всё ещё Джек. Я не дурак, Дин.       — Я не говорю, что ты дурак. Я просто...       — Просто совершенно упускаешь суть! Как бы ты себя чувствовал? Что бы ты делал, после того, как я, совершив все свои ошибки с Сэмом, и, уехав с ним на несколько часов, и он был в порядке, он был в порядке, и да, дела шли не очень хорошо, но он был в порядке, счастлив и в безопасности, а мир был наконец спасен, но потом я вернул его тебе обратно, ребёнком, как умом, так и телом, что бы ты сделал, Дин?       — Кас, — шепчет Дин.       — Что бы ты сделал? — нажимает Кас, его голос дрожит от ярости, затем от боли, когда он говорит дальше. — Что бы ты сделал, если бы понял, что больше никогда его не увидишь, после всего, через что тебе пришлось пройти? Что бы ты сделал, если бы твой ребёнок все еще был здесь, но его уже не было? Что бы ты... что...       Он больше ничего не может сказать, и ещё больше слёз льётся из его глаз, голубых глаз, всё ещё таких ярких. Он смотрит прямо на Дина, оставляя выражение лица открытым, обнаженным и грубым там, где Дин может это видеть, как будто он никогда не учился скрывать такие вещи, и Дин едва может смотреть на него. Он не может отвести взгляд, но смотреть на него — пытка.       — Прости, я... — Дин издает обиженный звук и отпускает руки Каса, чтобы дрожащими руками обхватить его лицо и смахнуть слезы большими пальцами, даже не думая об интимности этого действия. Он просто делает это, потому что должен что-то сделать, потому что он больше не может видеть свидетельства того, что Кас плачет, и Кас позволяет ему. Кас откидывается на спинку стола, смирившись, вся борьба покидает его, и он позволяет Дину вытирать слезы, пока они неуклонно вытекают. Плачущий. Просто плачет. — Пожалуйста, чувак. Я не могу... я просто... Мне так жаль. Боже, мне так чертовски жаль. Пожалуйста, остановись. Я... Кас, я...       — Что бы ты сделал, Дин? — хрипло говорит Кас, просто смотрит на него, и просто, блядь, плачет.       Дин продолжает поспешно вытирать слезы, его ладони мокрые, кожа Каса влажная, мягкая и тёплая. Ему кажется, что он дышит через игольное ушко.       — Я бы разозлился, — признается он хриплым голосом. Правда вытекает из него, как из лопнувшего крана, как будто плач Каса бьёт кувалдой по его стенам. — Это бы меня разозлило, и я бы... я бы завидовал в глубине души, что он может... — его рот на мгновение закрывается, и он не может... он не может. — Я знаю, Кас. Я был бы точно таким же. Может быть, хуже. Определенно, более разрушительным. Мне бы это не понравилось, но я бы почти обрадовался, что у него может быть что-то лучшее, чем то, что у него было, и я бы скучал по нему, когда он был рядом со мной. Ты прав. Так и есть, и мне очень жаль. Кас, мне очень жаль. Я так чертовски...       — Он ушёл. Он ушёл, — шепчет Кас и смеётся, его взгляд немного рассеян, как будто он едва осознает, где он находится. — Все Боги оставляют своих подданных. Возможно, я просто делаю предположения, Дин, но у меня есть смутное представление о том, что в какой-то момент давление на них становится слишком сильным. Каждый хочет быть Богом, пока не станет им.       — Кас, эй, — бормочет Дин, наклоняя голову, чтобы попытаться поймать его взгляд, пытаясь вернуть его в себя. Кас моргает. Ещё больше слез проливается, и Дин снова вытирает их. Нежно. Так нежно. — Да, вот ты где. Эй, ты со мной?       — Мне больше негде быть, — бесцветно говорит Кас, удерживая его взгляд. — Но мы не можем... мы не можем оставаться здесь. Джек и я, мы должны уйти.       — Хорошо, — говорит Дин деревянным голосом. Затем резко: — Нет, нет, абсолютно нет. Ты не можешь просто... ты не можешь... нет.       Губы Каса дергаются, и в его тоне сквозит сардоническая ирония, когда он бормочет:       — Ах, теперь он говорит мне, что это не выход.       — Заткнись, — огрызается Дин. — Это плохой выход. Это не единственный выход. Ты не можешь. Ты... ты не можешь уйти.       — Мы не останемся, — отвечает Кас, как будто это самая очевидная вещь в мире, как будто эти слова не являются ножами, входящими под ребра Дина, по одному, по отдельности, тянущим, пока грудная клетка не треснет внутри него, раскалывая его на части. — Я уже думал об этом раньше. Это нужно сделать.       — Конечно, ты думал, — выпаливает Дин. — Это то, чем ты занимаешься, не так ли? Ты просто... ты бежишь на шесть шагов вперед, пытаясь решить одну чёртову проблему, только чтобы сделать её еще хуже, а потом ты уходишь, ты, блядь, уходишь...       Кас снова начинает плакать, ещё хуже, его лицо искажается.       — Чёрт, — выпаливает Дин, разочарование мгновенно покидает его. — Черт, я не должен был... Я не это имел в виду. Я придурок. Пожалуйста, не надо... Мне очень жаль, пожалуйста, перестань плакать. Господи Иисусе.       — Ему нужно... Это нужно Джеку... — Кас борется с этим, говорит сквозь слезы, и стонет, как будто он в ярости из-за этого, но затем он смеётся так, что это скорее душераздирающе, чем смешно. Он позволяет своему лицу упасть вперед в руки Дина, всё его тело обмякло, как будто все его струны были перерезаны сразу. Его глаза закрываются, и он плачет.       — Хорошо... даже не беспокойся об этом, Кас. Мы с этим разберемся. Всё в порядке. Мы... всё будет хорошо. Просто, пожалуйста... просто... — снова отчаянно умоляет Дин, но в данный момент в этом нет смысла. Всё это просто бессмысленная болтовня, он так старательно пытается успокоить, даёт обещания, которые у него нет возможности выполнить.       Дин скользит рукой, чтобы обхватить затылок Каса, притягивая его, пока он не падает, пока он не падает прямо на Дина с влажным вздохом, сотрясаясь от рыданий, и Дин никогда в своей чертовой жизни не чувствовал такого страха. Он никогда не видел Каса таким, и это обнажает его и оставляет беззащитным так быстро, что он даже не знает, что делать.       Он хочет утешить, и именно это, на самом деле, заставляет его обнимать Каса, держась за него, возможно, слишком осторожно, как будто он может сломаться. Он позволяет Касу повиснуть на нём, и думает, немного озадаченный, что ему так тепло.       В этот момент он ожидал, что будет чувствовать Каса меньше, чем обычно, в своих мыслях, но его почему-то стало больше, занимая так много места в голове и руках Дина. Дин чувствует его тело, чувствует, как он дрожит, чувствует, как он плачет сильно и беспомощно. Он видел множество апокалипсисов и никогда не чувствовал себя таким бесполезным, как сейчас.       «Это опасно», — отстраненно думает Дин, его пальцы бездумно перебирают волосы Каса на затылке. Это потому, что он до глубины души знает, откуда берется его сила, что он слаб для этого человека, и он отдал бы Касу абсолютно всё прямо сейчас, только чтобы исправить это, остановить это. Он бы упал на колени и предложил себя без колебаний, не думая о долгосрочной перспективе, не думая обо всем том времени, которое он потратил, отказываясь признать, что он — тот, кого Кас хочет.       Это не ответ, Дин знает это, но его колени все равно трясутся от желания подогнуться.       Кас не держится за него. Он просто прислоняется к нему. Дин чувствует, как его лицо прижимается к плечу, как промокает фланелевая рубашка. Там будет влажное пятно, и Дину придется его стирать, и какая-то его часть хочет сжечь его. Никаких доказательств. Кас не плакал, и Дин не облажался так сильно, и, может быть, они наконец смогут просто прояснить ситуацию. Черт, Дину следовало бы прояснить ситуацию. Он должен был...       — Он не попрощался, — хрипит Кас, и ещё одна дрожь пробегает по его телу.       Глаза Дина закрываются. Он сглатывает.       — Кас, чувак, я не думаю, что он... Я знаю, он не думал, что это будет так для тебя. Когда он был... Ну, я думаю, он намекал на это, и я этого не понимал, но когда он говорил, то сказал, что ты позаботишься о нем. Он знал это, даже не спрашивая. Я не думаю, что он видел это в том, что потеряет тебя, или ты потеряешь его. Он не бросал тебя, ясно? Он был... Он знал, что я привезу его домой.       — Ты должен был... Дин, ты должен был... — Кас, похоже, не знает, что должен был сделать Дин, но он чертовски уверен, что Дин должен был что-то сделать, и Дин соглашается.       Он понятия не имеет, что мог бы сделать, но знает, что облажался. Он всегда так делает. Всё это время, все эти годы он всегда ошибался. Он пытается, но это похоже на то, что он просто создан для того, чтобы всё портить. Он никогда не хотел губить Каса, никогда не хотел уничтожать его, но позволил сделать это, стоя, в тот момент, когда тот улыбнулся и пожертвовал собой, как будто был благодарен за предоставленный шанс, как будто сделать это для Дина было самым лучшим, что он когда-либо мог сделать, чтобы быть достаточно хорошим для него.       — Прости, — снова говорит Дин, не в силах остановиться. Он думает, что знает форму и вкус этого слова у себя во рту. Он думает, что ему придется помещать его перед каждым предложением, которое он произносит. Ему нужно извиниться за то, что он, блядь, существовал в этот момент, и даже тогда этого всё равно было бы недостаточно.       Кас ничего не говорит. Он замолкает, всё ещё прижимаясь к нему. Его дыхание начинает выравниваться, и Дин опасается сделать что-нибудь, чтобы оно снова не пошатнулось. Он думает, что, может быть, плач Каса постепенно прекратится, и он готов провести остаток своей жизни, следя за тем, чтобы это никогда не повторилось. Это, черт возьми, убивает его.       Боль такая чертовски странная, если подумать. Дин хорошо это знает, все её разные формы и размеры. Он не уверен, что все согласились бы с этим, но он знает, всегда знал, и теперь знает наверняка, что причинять кому-то другому, кому-то, о ком он заботится, такую боль, как эта — это худшая боль, которую он когда-либо испытывал. Хуже, чем в Аду. Хуже, чем пытка. Хуже, чем разочарование отца или потеря матери. Это кто-то, кто сейчас здесь, кто-то, кто должен продолжать дышать после того, как он причинил им такую боль.       Это Кас. Это Кас.       Кас медленно прижимается к нему. Он тихо выдыхает и начинает отстраняться, пятясь назад. Дин всё ещё держит одну руку в волосах Каса, другая прижата к его щеке. Когда Кас отстраняется, Дин снова позволяет своим рукам скользнуть по щекам Каса, в последний раз вытирая оставшиеся слезы. Глаза Каса всё ещё красные и слезящиеся, но самих слёз нет. Дин почти вздыхает с облегчением.       О, боже. Этого больше никогда не повторится. Дин не совсем уверен, как этого избежать, но он просто... он не готов справляться с этим. Что-то в этом раздражает его, как ничто другое. Он всё ещё нервничает из-за этого, не решается пошевелиться или сказать что-нибудь не так.       А потом... потом Кас смотрит прямо на него, его глаза широко раскрыты и покрасневшие, его лицо заключено в ладонях Дина, как будто это что-то драгоценное. Он, кажется, застывает, не дыша. Пальцы Дина дёргаются на коже Каса, и он не... он не уверен, что...       «Я мог бы поцеловать его», — думает Дин, мысль приходит к нему, непрошеная и ошеломляющая, а затем: «он хочет, чтобы я это сделал».       Ему даже в голову не приходит спросить: «хочу ли я этого?»       Взгляд Каса опускается, и он намеренно отклоняется ещё дальше, убирая лицо из рук Дина. Они безвольно падают, и Кас, не поднимая глаз, говорит:       — До того, как родился Джек, я планировал... ну, если бы он не вырос так быстро, я бы вырастил его. Я собирался это сделать. Ему нужна стабильность. Школа. Дом. Безопасность.       — Семья, — добавляет Дин, потому что он может говорить о важности этого в детстве, о том, насколько это важно.       Он помнит то далекое воспоминание, но всё равно отчетливое в его сознании. Он может вспомнить, как стоял у окна в приюте для мальчиков Сонни, глядя на Детку, в которой его ждал отец, и Сэм высовывался из окна машины, играя со своим игрушечным самолетиком.       Он помнит, как стоял там, думая, что его семья нуждается в нём. Он помнит правду об этом, когда она поселилась в нём, глядя на Сэма и улыбаясь, потому что его ждал младший брат, и его улыбка сменилась слезами, потому что он остался бы, если бы не Сэм, он остался бы там, остался в приюте в шестнадцать лет и оставил своего отца позади, как его отец оставил его. Но Сэмми — он был членом семьи, он был ребёнком. Ребёнком Дина, на самом деле, и это было важнее, чем то, что нужно было Дину. Семья важна во многих отношениях, и Джеку это нужно в самых лучших отношениях.       — Дин, — тихо говорит Кас, — Джек не может здесь оставаться. Я не буду воспитывать его здесь, не во всём этом.       В тишине Дин снова думает об этом. То чувство, которое пронзило его в шестнадцать лет. Гнев на отца, гнев на брата, гнев на самого себя. Гнев, даже тогда. Но главным образом, это сокрушительное осознание того, что он отдал бы всё ради Сэма, отдал бы всё Сэму, даже если бы это означало отказ от чего-то, и он ни на секунду не возненавидел Сэма за это. Больнее всего было принять это полностью, потому что есть что-то в том, чтобы понять, что твоя жизнь тебе не принадлежит, ещё до того, как ты её проживёшь.       В этом не было вины Сэма. Это принадлежало Джону. Теперь Дин это знает. Он бы ни за что не вернулся и ни черта не сделал по-другому, не тогда, когда дело доходит до того, чтобы отдать всё ради ребенка, и он ни о чем не жалеет.       Итак, он все понимает. Он понимает, что значит делать то, что лучше для кого-то другого, чего бы ты ни хотел. «Ты любишь меня», - мог бы возразить Дин. «Не уходи». Но он знает, что так будет лучше. Он знал с шестнадцати лет, что это такое, задолго до того, как перед ним встал выбор быть своим отцом в сценарии или кем-то совершенно другим.       Это по-другому, но это то же самое. Дин не хочет быть своим отцом. Не в этом.       — Хорошо, — хрипит Дин, выдавливая это. Он резко кивает, стараясь не думать о том, что Кас снова уходит, всегда уходит. — Куда ты собираешься идти?       — Я не... я не знаю, — признается Кас шепотом, его глаза снова начинают слезиться, и черт возьми, нет, к чёрту это, нет, нет, нет, пожалуйста, не надо. — Я не знаю, как мы даже...       — Джоди, — поспешно выпаливает Дин, покачнувшись вперед, его руки наполовину подняты в тревоге. Не плачь, не плачь, не плачь. — Просто... просто до тех пор, пока всё... Только ненадолго, и я... Кас, я найду другое место. Я с этим разберусь. Я со всем разберусь, а до тех пор, я уверен, Джоди не будет против помочь нам, хорошо? Больше ни о чем не беспокойся. Я с этим разберусь.       Кас выглядит испуганным из-за приближающихся слез, и Дин, блядь, почти сдувается, как лопнувший воздушный шарик. Кризис, по-видимому, предотвращен. Боже.       — Ты... разберёшься с этим, — запинаясь, говорит Кас.       — Да. Да, конечно, я так и сделаю. Я просто... — Дин ломает голову. Чёрт, как он собирается с этим разобраться? О, он такой глупый. — Эм, я все улажу. Даже не беспокойся об этом, чувак. Ты просто... сосредоточься на Джеке. Звучит хорошо? Это... тебя это устраивает?       Кас прищуривает глаза.       — Ты ведешь себя... странно.       — Странно, — повторяет Дин.       — Да. Ты... слишком потакаешь. Мне.       — Потому что я хочу помочь?       — Ты хочешь помочь? — Кас бросает вызов, выгибая бровь, и кажется, что он вообще никогда не проронил ни слезинки. Ни стыда, ни смущения, просто задница лучшего друга Дина.       Дин фыркает.       — Я знаю, что мой послужной список отстойный, когда дело доходит до этого, но я бы не стал просто вышвыривать тебя.       — Прости меня, что я не уверен. Твой послужной список буквально отстой, когда дело доходит до этого, — сухо говорит Кас.       — Да, я... я заслужил это, — признается Дин, поднимая руку, чтобы почесать бровь, морщась. Он качает головой и глубоко вздыхает, затем бросает нерешительный взгляд на Каса. — Просто для ясности, я думаю... Да, я хочу помочь. Я не собираюсь оставлять тебя в подвешенном состоянии, чувак. Плюс, я имею в виду, это Джек. Я достаточно облажался с ним, и он... эм... Ну, он...       — Что? — Кас скрипит зубами, ноздри раздуваются.       — Итак, опять же, я не говорил ему этого делать, — бормочет Дин, его лицо покрывается мурашками, как бывает, когда он краснеет. Боже, он уже давно не краснел. Он смутно удивлен, что может это помнить. — Дело в том, что Джек как бы... дал себе смягченную версию своего прошлого. Последние четыре года суммировались таким образом, чтобы ребенок смог понять происходящее. Мамочка на Небесах, папочка ненадолго уехал, он заболел, а потом ему стало лучше. Но эм, я думаю, он должен был, типа, отдать нам все наши роли в своей жизни, верно? Очевидно, ты — его папа. Это просто... я имею в виду, это очевидно, так что это...       — Дин, — совершенно серьёзно прерывает его Кас.       — Да, верно. Просто. Типа, папочка Кас, — говорит Дин, указывая на Каса, затем, кашлянув, указывает на дверь. — Сэм... ну, он немного странный, на самом деле. Это довольно забавно. Он дядя-папочка Сэм, очевидно, потому что он... он мой брат, так что это тоже делает его дядей, за исключением того, что у Джека всегда было много отцов, и это немного сложно, так что Сэм — одновременно и папа и нет, и он решил, что я, эм... — Дин слабо жестикулирует про себя, застенчиво и смущенно, абсолютно не задумываясь об этом слишком сильно. — Папочка Дин. Вот что он... я имею в виду, семейное древо было диким с самого начала, еще до того, как он... но он так сказал, так что я... в его сознании, я...       Кас наблюдает, как он борется, как червяк на крючке, а затем сухо говорит:       — Ты — папочка Дин.       — Верно, — хрипит Дин. — Так.       — Поздравляю, — решительно говорит ему Кас.       — Спасибо, — бормочет Дин, скорчив гримасу.       — В таком случае, папочка Дин, — размышляет Кас, подчёркивая слова чем-то колючим и одновременно забавным, — не стесняйтесь обеспечивать, раз уж ты так склонен.       Мозг Дина собирает вещи и отправляется в отпуск.       Он прокручивает в голове цикл, за которым следует немного нелепое «принесение бекона домой», за которым сразу же следует «подожди, сначала должен быть дом». В этот момент его мозг выключается, и он почти ни о чем не думает. Он отключился, как электронные приборы Сэма, когда он забывает их зарядить, внезапно умирают прямо посреди чего-то важного. Это очень важно, и Дин просто...       Океан — прекрасное место для отдыха.       — Дин, — говорит Кас.       — Мм? — Дин справляется, сильно моргая, возвращенный на землю хриплым, невыразительным тоном Каса.       — Ты снова ведешь себя странно, — с подозрением сообщает ему Кас.       На этот раз Дин не спорит. Он просто кивает.       — Я знаю. В любом случае, эм… К Джоди?       — Да, — бормочет Кас. — Я позвоню ей. И Клэр тоже. Она должна... Если она там, я хотел бы сначала убедиться, что с ней все в порядке.       — Тебе, вероятно, не придется задерживаться надолго, — говорит Дин, несмотря на то, что он понятия не имеет, сколько времени это займет. — Мы устроим вас в кратчайшие сроки.       — Ты уверен, что ты...       — Кас, приятель, я всё понял. Ты просто... заботишься о ребенке. Я разберусь с остальным, хорошо?       — Если ты настаиваешь, — ворчит Кас.       Дин прочищает горло и расправляет плечи.       — Ну, я знаю. Так что, да. Эм, ты... ты... в порядке? Сейчас?       — Я не собираюсь снова начинать плакать, — огрызается Кас, пронзая его острым взглядом.       — О, хорошо, — выдыхает Дин, затем сразу же кашляет и снова чувствует это ненормальное покалывание на лице, когда Кас поднимает бровь, глядя на него. — Просто ты не... ты обычно не... ты знаешь.       — Не плачу.       — Да. Я никогда не видел... не так. Ты когда-нибудь...       — Нет, это не обычное явление, — говорит Кас.       — О, хорошо, — повторяет Дин, а затем ждет, когда пол разверзнется и поглотит его целиком, потому что Кас странно смотрит на него, и это несправедливо. Это Кас плакал, черт возьми. Где его унижение? Боже. — Нет... я имею в виду, ты не знаешь, что это... гм. Да, так что, если бы ты мог и дальше этого не делать, я бы чувствовал... я был бы... это было бы... лучше.       — Лучше, — вторит Кас, теперь обе брови приподняты.       — Для меня. Так было бы лучше... для меня, — Дину следует замолчать. Он должен замолчать. Он должен. — Мне это не нравится.       Кас косится на него.       — Плач?       — Когда ты плачешь, — уточняет Дин, и ему следует абсолютно заткнуться, но по какой-то причине его рот полностью отключился от его мозга. — Я бы хотел, чтобы ты... не делал этого.       — Тебе не нравится, когда я плачу, — говорит Кас, складывая все воедино, обрамляя это так, как будто он только что понял, что имел в виду Дин. — Ты не хочешь, чтобы я это делал.       Дин на самом деле не знает, почему его мозг мечется вокруг этих предложений, как будто они не являются конечным продуктом его разрозненных мыслей, разбитых и высказанных, высокопарных, но честных. Конечно, ему не нравится, когда Кас плачет, конечно, он этого не хочет. Господи, это не странно. Это не что иное, как обычная грёбаная порядочность, так что Дин не совсем уверен, почему это вызывает у него странный приступ паранойи, как будто его разоблачают. О, что, он теперь так чертовски облажался, что показать, что ему не все равно — это проблема?       — В любом случае, — решительно говорит Дин, — я собираюсь отдать тебе свою кредитку.       — Твою — что? — Кас удивленно моргает, глядя на него.       Дин делает шаг назад. Почему они были так близки? Верно, он, блядь, обхватил лицо Каса руками всего пять минут назад. Иисус. Кашляя, Дин нащупывает бумажник, чтобы порыться в нем в поисках кредитной карты. Кредитная карточка. Специальный выпуск Чарли Брэдбери, если хотите.       — Да, держи.       — Почему ты даёшь мне её? — осторожно спрашивает Кас, протягивая руку, чтобы взять, когда Дин сует её всё более настойчиво.       — Ребенку нужна еда, и ему понадобится одежда, и... ну, много чего ещё. Это для всего, что ему нужно. Или что он захочет. — Дин стискивает челюсти. «Не надо, — думает он, почти умоляя себя, блядь, не делать этого. — Не делай этого, не говори этого, не делай, блядь», — Купи и себе что-нибудь хорошее.       Господи.       — Хорошее, — вторит Кас, глядя на него с искренним недоверием, что для него редкость.       — Да, что-нибудь приятное, — говорит Дин, копая свою яму глубже, его голос становится слабее. — Хм. То, что тебе нравится. Для себя. С моими... — И нет, он не такой. Он не такой. Он наотрез отказывается говорить с моими деньгами. Перестроившись, он умудряется натужно прохрипеть: — Например... растение.       Кас открывает рот, затем закрывает его, затем смотрит на кредитную карточку и говорит очень растерянным тоном:       — Спасибо?       — Всегда пожалуйста, — бормочет Дин, наклоняя голову.       — Я... пойду позвоню Джоди и Клэр.       — Да, Кас, сделай это.       Кас действительно уходит, чтобы сделать именно это, и Дин закрывает за собой дверь, слушая, как затихают его шаги, а затем он снова начинает очень тихо, но уверенно стучать лбом об дверь.       Это мало что меняет. Он всё ещё идиот.