Давай прокатимся

      Сэм и Эйлин уже в квартире Каса, когда они туда приезжают. Джек немедленно выходит из себя, направляясь прямиком к Эйлин. Он еще не видел её, так что это неудивительно.       — Тётя Эйлин! — выпаливает Джек. Он как бы подпрыгивает, так что она никак не может прочитать по его губам, но кажется поражённой его волнением.       — Привет, Джек, — говорит Эйлин, удивленно моргая. Она присаживается на корточки, и в тот момент, когда она опускается до его роста, Джек бросается, чтобы обнять ее. Эйлин всё ещё моргает, её брови хмурятся, и она в замешательстве смотрит на Сэма.       Сэм кашляет, затем поднимает руки, чтобы использовать язык жестов, и говорит:       — Ты... Тётя Эйлин. По отношению к нему. Всё нормально?       — Не подумал предупредить ее? — сухо спрашивает Дин.       — Я не был уверен, как это сделать, — признается Сэм, показывая Эйлин «Прости», которая медленно кивает.       — Ты такой маленький, — говорит Эйлин, похлопывая Джека по спине. Он отстраняется, чтобы улыбнуться ей, и она держит его за руки, оглядывая с головы до ног. Через мгновение она слабо улыбается. — Тётя Эйлин, да? Полагаю, это делает тебя моим любимым племянником.       Сэм краснеет, а Дин отлично проводит время.       — Ты моя тётя, потому что Сэм — мой дядя-папа, но он говорит, что я больше не должен называть его так, потому что люди могут запутаться, что это значит, так что теперь он просто мой дядя, потому что он брат папы Дина и папы Каса, но он также мой папа, и я не думаю, что у многих людей так много пап, что грустно, так что, может быть, мне не стоит огорчать других людей, — очень быстро на одном дыхании объясняет Джек.       Эйлин кивает, потом качает головой.       — Я уловила, наверно, только половину из этого, но я тебе верю.       — Я хочу сказать тебе пальцами, как дядя Сэм, но я не знаю как. Извини, — говорит Джек, притормаживая и хмурясь.       — Все в порядке. Мы можем научить тебя, если хочешь, — говорит ему Эйлин, улыбаясь, когда он просиял.       Джек быстро кивает.       — Хорошо. Прямо сейчас!       — Я научу тебя кое-чему прямо сейчас, но потом ты должен пойти посмотреть свою комнату, — Эйлин притягивает его руки и держит их. — Хорошо, чему ты хочешь научиться в первую очередь?       — Э-э-э-э... — Джек продолжает тянуть, очевидно, размышляя, затем замолкает и улыбается. — Ты можешь научить меня, как сказать «я люблю тебя»?       Эйлин хихикает.       — Конечно. Есть два способа. Смотри.       Она показывает ему, пока Дин, Кас и Сэм стоят рядом и наблюдают. Пару раз ей приходится протягивать руку и поправлять пальцы Джека, но в остальном он быстро справляется. Это легко для него, будто сказать «Я люблю тебя» — это то, что должно быть всегда, будто это что-то настолько простое, что ты можешь говорить это каждый день. Дин наблюдает, как Джек немедленно поднимает руку с мизинцем, большим и указательным пальцами, показывая Эйлин «Я люблю тебя», как только она говорит ему, что у него получилось. Он попросил в первую очередь выучить это, просто для того, чтобы сначала сказать ей об этом.       Дети. Боже.       Джек продолжает показывать «Я люблю тебя» всем снова и снова, прежде чем по-настоящему обрадоваться новому месту. Ему вдруг захотелось увидеть всё, поэтому Сэм начинает экскурсию по дому. Дин уже видел его и последние два дня он помогал затаскивать мебель. Кас и Джек еще не видели, но они выбрали свою мебель из вариантов, которые Дин присылал на фотографиях.       Квартира довольно хорошая, если честно. В ней есть всё необходимое. Открытая кухня рядом с гостиной, короткий коридор с четырьмя дверями: крошечная прачечная, ванная, комната Каса и комната Джека. За раздвижной дверью есть небольшой внутренний дворик с парой стульев, где можно посидеть и посмотреть на поле позади дома. Это одно из тех зданий, в которых от силы всего восемь квартир, так что у Каса есть соседи, но Дин проверил их, они в порядке. Это относительно... нормально.       По правде говоря, комната Каса пустая. У него есть кровать, Дин разорился и купил ему одну из тех больших, что могут нагреваться или охлаждаться с помощью пульта дистанционного управления. Есть стол и это все. Встроенный шкаф пуст. Стены пусты. Единственные яркие пятна в комнате — голубое одеяло на кровати и коричневый письменный стол. У него даже нет стула, чтобы сесть за стол, потому что Дин пытался собрать его и в итоге сломал. Да, вот такая он, блядь, находка.       Между тем, комната Джека — это нечто совершенно другое. Ребенок будет по уши в игрушках. Кас позволил ему выбрать буквально всё, нет абсолютно никакой организации или темы, вообще. У него есть сундук Lego для его игрушек. У него есть балдахин принцессы над кроватью в виде гоночного автомобиля. Его шкаф раскрашен в желтые, зеленые, розовые, пурпурные и оранжевые цвета. На полу ковер, с рисунком леса, среди которого вьются железнодорожные пути. Маленькое детское кресло с какой-то диснеевской принцессой, Дин ни хрена не знает, что за принцесса, он просто знает, что это не русалка. Маленький изящный комод детского размером с множеством укромных ящичков. Короче говоря, похоже, что в комнате Джека взорвалась внутренность детского разума.       — О, мне нравится! — Джек заявляет в ту же секунду, как заходит внутрь, затем энергично подписывает «Я люблю тебя» каждой стене, прежде чем чуть не упасть головой в свой сундук с игрушками.       Они оставляют его наедине с этим, закрывают дверь и возвращаются в гостиную. Там тоже довольно просто. Только диван, ковёр, телевизор и два кресла, поставленные около журнального столика. Дин плюхается на диван, но тут же сожалеет об этом, когда Кас опускается рядом с ним, в то время как Сэм и Эйлин садятся в кресла. «Это должно быть наоборот, — думает Дин. — Пара должна быть на диване».       — Мы не успели распаковать все книги, которые купили для него. Мы собирались положить их в шкафчики на его комоде. Они в верхней части шкафа, обе коробки, — говорит Сэм, откидываясь назад с порывистым вздохом.       — Спасибо, Сэм, — бормочет Кас, уставившись на свои колени и нахмурив брови. Мгновение спустя он поднимает глаза и улыбается. — Искренне. Я ценю вашу помощь. Всех вас.       Сэм одаривает его ленивой улыбкой.       — Нет проблем, чувак. Эй, когда Бог избирает тебя дядей, ты делаешь то, что должен делать.       — Как именно я стала тётей в этом сценарии? — спрашивает Эйлин, приподнимая брови.       — Эм, я почти уверен, это было бы потому, что мы встречаемся, — признается Сэм, осторожно наблюдая за ней. — Когда он... ты знаешь, вернулся, он сделал это полностью. Ему серьёзно четыре, так что... поскольку мы вместе, в его представлении ты его тетя, потому что я его дядя.       Эйлин напевает, поднимая руки, чтобы сказать.       — Расслабься, Сэм. Я понимаю, что ситуация немного... сложная. Всё в порядке.       — О, последние новости, — выпаливает Сэм, поворачиваясь к Касу. — Итак, я говорил тебе, что собираюсь разобраться в этом, но все знания об изменении возраста довольно сложны. Пойми, есть заклинания, которые должно вернуть кого-то в исходное состояние, если его изменили с помощью магии.       — Я не думаю, что оно поможет, — устало признаёт Кас, опершись локтем на подлокотник дивана и потирая пальцами висок. — Я не уверен, что Божья воля считается магией.       — Может быть, и нет, но попробовать стоит, — предлагает Сэм, поднимая брови.       — Вы о чём? — Дин не понимает, о чём они говорят, и все поворачиваются, чтобы посмотреть на него, Эйлин следует указаниям Сэма. — Почему мы вообще говорим об этом? Что ты имеешь в виду, говоря, что это стоит попробовать?       Сэм хмурится.       — Только то, что я сказал. Это стоит попробовать.       — Попробовать что? — огрызается Дин. Он поворачивает голову, чтобы посмотреть на Каса, который на этот раз не смотрит на него. — Кас, ты не можешь серьёзно думать об этом, чувак.       — Я даже не уверен, сработает ли оно, — тихо говорит Кас, закрывая глаза.       Дин сжимает челюсти.       — Это не имеет значения, сработает или нет. Ты не можешь быть уверен, что это не причинит ему вред, или боль, или...       — Это не причинит ему вред. Оно не может. Ничто не может.       — Это даже не... Не в этом дело, Кас. Ты серьезно думаешь об этом? Он хотел...       — Он много чего хотел, Дин, потому что ему было четыре года еще до того, как он стал так выглядеть! Если бы у него там был кто-то, кто дал бы ему понять, что он не обязан этого делать, тогда, возможно...       — Ты все еще винишь меня в этом. Чертовски типично. Знаешь что? Почему бы тебе просто не признать, что это не имеет никакого отношения к тому, чего хочет он, и все это о том, чего хочешь ты? Каким же гребаным эгоистом ты должен быть, чтобы...       — Не надо, — рычит Кас, резко поворачивая голову, и его глаза распахиваются. Он пристально смотрит на Дина сверкающими глазами. — Не смей этого делать. В моих намерениях никогда не было и никогда не будет ничего эгоистичного. Я хочу для него самого лучшего, я всегда этого хотел. Ты последний человек, который может говорить со мной об эгоизме по отношению к нему.       — Пошёл ты, — выплёвывает Дин, вскакивая с дивана, чтобы развернуться и указать на него. — Дело не во мне. Всё дело в нём, а ты ведешь себя эгоистично. Ты ни черта не знаешь о том, каково это, быть таким маленьким и видеть, как твой чёртов отец смотрит на тебя так, словно ему не хватает кого-то другого, как будто ты не можешь быть самим собой, чёрт возьми, потому что он потерял этого человека. Ты понятия не имеешь...       — Это определенно звучит так, будто речь идет о тебе, Дин, — шипит Кас, без секунды колебаний поднимаясь с дивана. — Если кто и ведет себя эгоистично, так это ты. Я понимаю, что для тебя так проще, потому что, когда он выглядит таким, как сейчас, легче не совершать твоих глупых, глупых ошибок. Должно быть, у тебя так тяжело на душе, от того, что тебе больше не приходится смотреть на него и видеть всё, что ты сделал, будто он новый человек, с чистого листа. Как ты думаешь, может быть, просто может быть, он сделал это, потому что хотел, чтобы хоть раз с ним обращались так, как с ним всегда следовало обращаться?!       — Эй, ребята! — кричит Сэм, вскакивая со стула, чтобы встать между ними, как только Дин делает шаг вперед, сжимая руки в кулаки. — Прекратите это! Что, черт возьми, с вами двумя не так?       — С ним! Это с ним всё не в порядке! — взрывается Дин, тыча пальцем в Каса через плечо Сэма. — Ты хочешь обвинить меня в этом? Ладно, продолжай, Кас. Это не меняет того факта, что у него есть шанс получить то, что он всегда должен был получить, то, что он заслуживает, и ты хочешь отнять это у него, потому что ты чертовски эгоистичен! Ты видишь, как он чертовски счастлив, и хочешь все испортить? Почему? Из-за твоего собственного горя?!       — Он должен был получить это раньше! — ревет Кас, протягивая руку и хватая Сэма за плечо, чтобы подтолкнуть его обратно к креслу. Сэм чертыхается и натыкается на него, чуть не опрокидывая, и Дин немедленно ощетинивается.       — Эй! Прекрати, блядь...       — Или что, Дин?! М? Что ты будешь делать? Сразишься со мной за то, что я осмелился обращаться с твоим братом без особой заботы? И что я должен сделать тебе за то, что ты сделал с моим сыном?       — Господи Иисусе, — выпаливает Сэм, умудряясь привести себя в порядок с помощью Эйлин.       Кас протягивает руку, чтобы схватить Дина за рубашку спереди, сжимая её в кулак и слегка встряхивая его.       — Он должен был получить всё это раньше. Он всегда это заслуживал, а ты этого не видел! Ты хоть представляешь, как он уважал тебя, как боготворил, как отчаянно хотел заслужить твою привязанность, гордость и любовь?       — Я не делал его таким! — выпаливает Дин, толкая Каса в грудь, чтобы попытаться освободить немного места между ними, но Кас не двигается с места. — Я возненавидел его в тот момент, когда увидел, и никогда этого не скрывал! Я никогда, блядь, не врал об этом! Я не заставлял его...       — Нет, это была моя вина! — Кас кипит. — Потому что он соединился со мной на вселенском уровне ещё до того, как родился, а я так сильно люблю тебя, что не могу отделить это от самого себя. Узнав меня, он узнал, каково это — любить тебя!       — Хорошо, значит, его любовь началась с тебя, но откуда, черт возьми, ты думаешь, началась моя ненависть, Кас? Я ненавидел его за то, что он забрал тебя у меня! — кричит Дин, и на этот раз, когда он резко толкает Каса, Кас на самом деле отшатывается и опускает руки.       — Это была не его вина, — хрипит Кас, свирепо глядя на него. Его ноздри раздуваются.       Дин стискивает челюсти.       — В то время меня это не волновало. Я был таким... я был... — он не может этого сказать. Он тяжело дышит и качает головой. — Знаешь что? Я понимаю, что это сложно, я и он. Я знаю, что ненавидел его, пытался убить и всё такое. Я знаю, окей? Но, по крайней мере, я это знаю. По крайней мере, я вижу свои ошибки и хочу сделать лучше. Ты даже не видишь свои собственные чёртовы ошибки, когда ты их совершаешь, и я пытаюсь... Кас, я пытаюсь тебе сказать. Почему ты, блядь, просто не хочешь меня выслушать? Ты никогда не слушаешь меня, и, может быть, если бы ты хоть раз...       — Я не уверен, что слушать тебя, когда речь заходит о нём, в моих интересах, просто основываясь на имеющихся в данный момент доказательствах, — саркастически бросает Кас. — Как это было? Пробовал убить ребенка. Относился к ребенку, как к чудовищу. Извинился, старался сделать лучше, но на самом деле... можно ли сказать честно, если бы ты верил — а ты сказал, что всегда верил — что он «уйдет на темную сторону»? Попробовал положить ребенка в гроб. Когда это не удалось, пробовал убить его снова. Когда он вернулся, ты пытался сделать лучше, но опять же, можно ли говорить об этом честно, если ты никогда не видел его как члена семьи, а ты сказал, что это так. Мой ребенок. Он не был тебе семьей, Дин? Ты был готов и сейчас готов пожертвовать им, но не мной? А потом... потом, после всего, ты даже не мог попытаться стать лучше. Ты пожелал ему спокойной ночи, как будто это была рутинная работа. Ты водил его на прогулки, не общаясь с ним, потому что не можешь вынести даже намека на уязвимость. А потом, в один прекрасный день, он ушел, он просто ушел, и ты испытал облегчение.       Дин делает решительный шаг назад. Он чувствует... его трясет. Он дышит? Едва ли. Всё онемело, насквозь. Он смотрит на Каса широко раскрытыми глазами, и они расплываются. Черт, они расплываются, он плачет, он вот-вот заплачет, он ненавидит, когда он, блядь, плачет. Боже.       Но на этот раз он это заслужил. Кас прав. Он просто изложил всё это, каждую вещь, которую делал Дин, каждый момент, когда он всё испортил. Снова и снова. Зацикленно. Одно за другим. Дин с трудом моргает, его горло забито болью, даже глотать действительно больно. У него ужасный, болезненный спазм в животе, и его пальцы дрожат, и он просто... он...       Поговорим о жестокой честности, а? Господи, Кас определенно не тянет с ударами. В нем нет ничего нежного, но внезапно его руки нежно касаются лица Дина, и он не помнит, как Кас потянулся, чтобы обхватить его щеки, но он приходит в себя и обнаруживает, что Кас вытирает его слезы. Гнев Каса раскололся, превратившись во что-то другое.       — Мне жаль, — хрипит Кас. — Я не должен был...       — Уйди, — хрипло говорит Дин, опуская голову в руки Каса на одну секунду, только на одну, потом еще на одну. Его руки такие осторожные, такие нежные. Дин прижимается к ним, пока нежность не выталкивает еще больше слез из его глаз, а затем он делает влажный вдох и резко отстраняется. — Да, я пойду...       — Дин, — шепчет Кас.       Дин резко качает головой и наклоняет голову вперед, направляясь к входной двери и быстро выходя через нее. К счастью, он добирается до Детки прежде, чем потеряет самообладание. Он в безопасности, внутри, хватается за руль и наклоняется вперед, чтобы прижать лицо к тыльной стороне ладоней, изо всех сил стараясь не расплакаться, как идиот, и, как и во всем остальном, с треском проваливается.       Какое-то время он просто сидит там и плачет, и это всё.       Пока не происходит это.       Раздается отчаянный шлепок по окну Детки, который заставляет Дина вздрогнуть от унижения, удивления и обиды. Он немедленно поворачивается, чтобы дать по мозгам тому, кто стучит в окно Детки, и немедленно проглатывает слова, когда видит Джека. Дин прочищает горло и отворачивается, чтобы попытаться вытереть лицо, затем открывает дверь и видит, как Джек хмуро смотрит на него.       — Ты не можешь уйти, — тихо говорит Джек.       — Мне действительно нужно, приятель, — хрипит Дин, снова прочищая горло, когда прерывается на середине. Он вздыхает. — Я просто...       — Почему вы с папой Касом поссорились? — спрашивает Джек разочарованно. — Прекратите это делать. Тебе не следует этого делать. Вы кричите друг на друга, и мне это не нравится.       Дин закрывает глаза и поворачивается, ставя ноги на землю, а локти на колени. Он намеревается встретиться взглядом с Джеком и сказать ему какую-нибудь чушь о том, что он поймет, когда станет старше, но потом ему действительно требуется секунда, чтобы взглянуть на лицо Джека, увидеть черты, которые изменятся, увеличатся, чтобы превратиться в молодого человека, которым он был раньше, и тогда Дин не может ничего сказать из-за комка в горле. Он думает обо всех способах, которыми он облажался, и о том, как зол Кас из-за этого, и как он зол, виноват во многих вещах, и как хорошо было целовать его, а он не... он не может исправить.       Он не должен плакать при ребенке. Это одна из тех вещей, которые ты не делаешь. Ты не ломаешься перед людьми, ради которых ты должен быть сильным. Но даже сейчас он не может остановить это. Его лицо просто разрушается, и он автоматически отодвигается, чтобы попытаться скрыть это, отвернуться, его грудь чертовски болит.       Джек придвигается ближе, протискиваясь между его руками и коленями, его маленькие ручки обвиваются вокруг шеи Дина, и что Дин может с этим сделать, кроме как обнять в ответ?       — Всё хорошо, папочка, — говорит он тихо, почти шепотом. — Ты можешь плакать. Всё в порядке. Папа Кас всё ещё любит тебя. Я тоже тебя люблю. Мы не хотим, чтобы ты уходил.       «Господи Иисусе», — думает Дин, его лицо морщится, и он не знает, смеяться ему или заплакать сильнее. Он делает какую-то странную смесь того и другого, но влажный смешок перерастает в более резкий звук, когда плач берет верх.       Он думает о своем отце, сидящем возле двери у номера мотеля, рыдающего в бутылку виски, и когда Дин попытался обнять его, он взял Дина за лицо и повторял: «Мэри, я никогда не хотел этого без тебя, ах, Мэри, посмотри на него, он так похож на тебя», и в конце концов опустил руки и заорал Дину: «вернись внутрь, не заставляй меня смотреть на тебя». Он думает об этом, о том, как он утешал своего отца каждый раз, когда тот ломался, как это было в первые дни, но в конце перестало существовать. Он думает о том, как утешал маму. Он думает о Джеке, обнимающем его сейчас, и думает: «однажды он возненавидит меня так же, как я ненавижу их, и хорошо, хорошо, он должен это сделать».       — Джек, — хрипло шепчет Дин, отстраняясь, чтобы посмотреть на него, пытаясь улыбнуться и справиться с чем-то маленьким и дрожащим внутри. — Эй, приятель, эм... Это немного странно с моей стороны говорить, но... но ты... ты...       — Что? — спрашивает Джек, моргая.       Дин сглатывает.       — Ты когда-нибудь помнишь что-нибудь до того дня, когда сидел со мной в Детке? До того, как мы купили все эти новые игрушки, купили тебе новый дом, и ты поехал и остался у Джоди?       — Нет, — говорит Джек, качая головой. — Я родился, потом мама ушла на Небеса, а папы Каса некоторое время не было, но потом он вернулся, и я заболел, но потом мне стало лучше, и всё было хорошо.       — Верно, и... и что я делал? — Дин хрипит, его сердце колотится в груди.       Брови Джека сошлись на переносице.       — Ты...тебе было очень грустно, когда папы Каса не было, а потом...       — А потом? — подсказывает Дин.       — Я не знаю, — признается Джек, пожимая плечами. Он выглядит так, будто это не имеет значения. — Я правда не помню, я был очень маленький. Я был ребенком. Может быть, именно поэтому. А что ты делал? Дядя Сэм учил меня разным вещам! Это я хорошо помню.       Дин крепко зажмуривает глаза. Конечно, Джек помнит это, потому что Сэм ни разу не облажался с ребенком, пока Дин не стал комаром в его ухе, который убеждал его, что он плохой. Он всегда заступался за Джека, до тех пор, пока тот действительно не стал таким, и даже тогда он боролся на каждом шагу. Что Джек должен помнить о Дине? Ничего. Абсолютно ничего.       — Ты испёк мне торт на день рождения, — внезапно говорит Джек, и глаза Дина распахиваются. Он моргает, а Джек сияет. — Ты взял меня на рыбалку! Ты позволил мне сесть за руль. О, папочка, можно мне снова сесть за руль? Мы оба можем ненадолго уехать, а потом, когда вернемся, папочка Кас будет скучать по нам, и тогда он больше не будет кричать на тебя , потому что он будет скучать по тебе. Но мы не можем отсутствовать слишком долго, иначе мы сами будем скучать по нему.       Дин издает слабый смешок, слегка шмыгает носом и тянется, чтобы поднести руку к глазу.       — Нет, э-э, я почти уверен, что твой папа разозлится ещё больше, если я просто сбегу с тобой, не сказав ему. И, э-э, ты точно помнишь, как я позволил тебе сесть за руль?       — Нет!       — Отлично... что ж, может быть, в следующий раз я позволю тебе сесть за руль.       — Правда? — глаза Джека выпучиваются, его взгляд скользит по Детке, как будто она немного пугающая, но в то же время лучшая вещь, которую он когда-либо видел.       Дин помнит, как был маленьким, был чертовски взволнован, когда Джон протянул руку и усадил его к себе на колени. «Руки на руль», — сказал он, смеясь, в то время как Дин подпрыгивал на месте и визжал каждый раз, когда они подъезжали слишком близко к обочине. «Ты разобьешь нас, Дин, ты должен крутить рулём, малыш», — сказал ему Джон, и Дин не знал, что всё это время он держал ногу на тормозе, не знал, что они ехали всего десять миль в час, не знал, что в тот момент он был не единственным водителем. Мэри с большим животом улыбалась на пассажирском сиденье, а когда Дин кричал: «Я делаю это, мамочка, я еду», — она смеялась и говорила: «Да, милый, ты едешь».       После смерти Мэри Дин был слишком напуган, чтобы попытаться забраться к отцу на колени и сесть за руль. Он не хотел потерять отца или брата.       — Да, малыш, правда, — Дин снова улыбается, и это режет его лицо, причиняя боль. — Я хочу сказать тебе кое-что действительно важное, хорошо, и я хочу, чтобы ты меня услышал, Джек. Я хочу, чтобы ты меня услышал.       — Я слушаю, — говорит Джек, послушно кивая головой.       — Если ты думаешь, что должен быть таким маленьким и выглядеть так, чтобы получить те хорошие вещи, которые я тебе когда-либо давал, или какие-нибудь другие хорошие вещи, которые ты заслуживаешь, ты не должен этого делать, — Дин смотрит в глаза Джека, изучая их, ища какой-то признак того, что Джек из прошлого там, ждёт, слушает. И не может ничего найти. — Я должен был... Было много всего, что я должен был сделать или сказать тебе, но я говорю тебе сейчас, малыш. Я... несмотря ни на что, я буду любить тебя так же, как сейчас, даже если ты вырастешь. Когда ты вырастешь. Ты меня слышишь?       Джек моргает на него, а затем говорит:       — Я тоже буду любить тебя, когда ты состаришься, папочка.       Дин закрывает глаза, медленно выдыхая. Он понимает, почему Кас хочет, чтобы Джек вернулся к тому возрасту. Прямо сейчас Дин хочет того же, хотя бы для того, чтобы Джек знал, что ему никогда не нужно было этого делать. Он думает, что Джек хотел этого, но, если он не вернёт ребенка и не спросит его, они никогда не узнают всех его мотивов. Боль нарастает внутри него, и он хочет, чтобы Джек вернулся, прежний Джек, даже если это всего на мгновение.       — Вернись, вернись, — шепчет Дин, всё ещё закрыв глаза. — Джек, вернись.       Когда Дин открывает глаза, Джек просто ребенок, и он выглядит, как ребенок. Растерянный, с перекошенным лицом, он говорит:       — Откуда вернуться, папа? Я здесь.       — Да, — хрипит Дин, — ты здесь.       — А ты вернёшься? — спрашивает Джек, протягивая руку, чтобы схватить его за руки и потянуть за них. — Давай, давай вернёмся внутрь. Хочешь посмотреть мои игрушки? У меня есть мягкая игрушка, которая выворачивается наизнанку. Одна сторона — злое лицо, а другая — счастливое.       Дин прочищает горло и позволяет Джеку поднять его на ноги. Он не удивлен, увидев Каса, стоящего на тротуаре и смотрящего на них, когда они идут. Он бросает взгляд на Дина, но Дин быстро опускает глаза на Джека. Он всё ещё держится за руку Дина, болтая без умолку.       — Эй, приятель, — бормочет Дин, присаживаясь на корточки рядом с Джеком и делая глубокий вдох. Он не уверен, что Джек не догадывается, ему всего четыре года, поэтому он не понимает, что значит факт, что Дин оставил дверь Детки широко открытой.       — Что? — спрашивает Джек, улыбаясь. — Ещё у меня есть Кен, но все знают, что у Барби машины круче.       Дин понятия не имеет, о чём, черт возьми, говорит Джек, но согласно кивает.       — Конечно, все знают, и я буду в восторге увидеть всё это, когда ты покажешь мне позже, но прямо сейчас...       — Я хочу показать тебе прямо сейчас.       — Я знаю, что ты хочешь, и мне жаль, что ты не можешь, но... будет лучше, если я пойду, хорошо?       — Нет, — почти мгновенно возражает Джек, крепче сжимая пальцы Дина. — Тебе не нужно уходить. Мы не хотим, чтобы ты уходил. Ты можешь остаться с нами, не так ли? По крайней мере, еще немного? И дядя Сэм и тётя Эйлин. Пожалуйста, папочка? — он наклоняет голову, чтобы посмотреть на Каса. — Скажи папочке Дину, чтобы он не уходил. Ему ведь не обязательно уходить, верно?       Кас сглатывает, и его грудь, кажется, сжимается от глубокого вдоха. Он смотрит на Дина, затем смотрит на Джека, выдыхает и говорит:       — Дин сказал, что ему нужно уйти, так что мы попрощаемся, хорошо? Скажи ему, что ты... скажи ему, что будешь скучать по нему, и что ты любишь его, а потом попрощайся.       Глаза Дина мигают, закрываясь. Его сердце сжимается в груди. Скажи ему, что ты будешь скучать по нему и что ты его любишь. Боже. У Дина болит горло.       — Нет! Нет, это глупо! — Джек вырывается, набирая скорость, чтобы закатить истерику прямо посреди улицы, где все могут увидеть. Дерзкий. Заклинивший. Непреклонный. Абсолютно уверен в том, из-за чего, черт возьми, он закатывает истерику. — Это глупо, папочка, и ты глупый. Вы оба такие глупые!       — Эй, — резко говорит Кас.       — Джек, — говорит Дин с такой же суровостью, чувствуя себя чертовски ужасно из-за того, что виноват в этом кризисе. Чёрт, парень прав. Он глупый.       Джек продолжает закатывать истерику, какой они еще не видели. Как правило, он хороший ребенок, за исключением некоторых случаев. Когда Кас говорит ему что-то сделать, он, чаще всего, немедленно делает это. Когда Дин говорит ему «нет», он задаёт много «почему», но он принимает «нет» без слёз. Его худшие минуты были в машине, потому что он хотел, чтобы Дин пришел и сказал ему «Спокойной ночи»; и потом, когда он бросил телефон Каса в окно Джоди, потому что он не говорил с Сэмом в течение двух дней, и Сэм не отвечал, так что Кас пытался забрать телефон, обещая, что он позвонит ему позже, а Джек совершенно не имел на это сил.       Это, сейчас, отличается от обоих случаев тем, что два других не были настолько... беспокоящими. Очевидно, что Джек, орущий во все горло и швыряющийся телефонами — маленький гадёныш, но Джек ни в тот, ни в другой раз не плакал очень сильно. Но сейчас это, безусловно, вызывает тревогу. Он плачет так сильно, что его лицо краснеет, и он давится этим, заикаясь, произносит слова и цепляется пальцами в рубашку Дина, решительно отказываясь отпускать.       Джек продолжает всхлипывать, как это делают дети, когда они плачут так сильно, что у них начинается учащенное дыхание, и все, что ему действительно удается выдавить, это:       — Д... не уходи, не... папа, не...       Он также ни хрена не хочет иметь ничего общего с Касом. В ту секунду, когда Кас присаживается на корточки рядом с ним, Джек издает яростный звук и отворачивается от него, а затем отклоняется каждый раз, когда Кас пытается прикоснуться к нему. Дин морщится, когда Кас смотрит на него. Что? Он такой же потерянный, как и Кас. Ну, нет, не совсем такой. Не то, чтобы Сэм никогда не делал этого, но в то же время Сэм этого не делал. Сэму никогда не приходилось это делать. Дин никогда не оставлял его.       — Просто останься, — шепчет Кас, его голос грубый и напряженный от тревоги. Он выдерживает взгляд Дина, его горло сжимается. — Дин, пожалуйста, останься.       — Хорошо, хорошо, эй, — бормочет Дин, почти мгновенно сдаваясь и протягивая руку, чтобы обхватить ладонями щеки Джека, вытерая слезы. — Успокойся, приятель, дыши. Вытри это, мастер-манипулятор. Ты обвел нас всех вокруг пальца, да? — дыхание Джека продолжает сбиваться, поэтому Дин намеренно делает глубокий вдох и медленно выдыхает. Он опускает руки и потирает руки Джека, наблюдая, как тот копирует дыхание. — Вот и всё. Выше голову, приятель. Я останусь, хорошо? Всё в порядке. Вдох и выдох, малыш.       Джек издает тихий звук и шаркает вперед, чтобы прислониться к Дину, кладет голову ему на плечо и шмыгает носом каждые несколько секунд, когда его дыхание приходит в норму. Каждую секунду его маленькая грудь вздрагивает и сотрясается, и ему приходится снова успокаиваться. Дин вздыхает и потирает его спину, наблюдая, как Кас встает на ноги, затем тоже встаёт, прижимая Джека к груди.       Джек хнычет, как будто снова собирается заплакать, когда Дин пытается пойти и закрыть дверь Детки, так что это приходится сделать Касу. Дин ждет его, повернувшись так, чтобы Джек мог видеть Каса, потому что его расстраивает, если это не так.       Они возвращаются внутрь. Эйлин и Сэм стоят у окна, когда они входят, но, похоже, очень быстро пытаются отойти. Дин подходит к дивану и снова садится. Кас очень демонстративно садится в глубокое кресло. Эйлин сидит рядом с Дином и со странным выражением лица наблюдает, как он гладит Джека по спине.       На какое-то время все стихает. Джек уже дышит нормально, так что Дин толкает его голову плечом и спрашивает:       — Эй, не хочешь пойти посмотреть свои игрушки?       — Нет, — бормочет Джек.       — Голоден? Хочешь перекусить? — Дин пытается.       — Нет.       — Ты хочешь...       Джек прерывает его, набычившись:       — Хочу остаться с тобой.       — Хорошо, Джек, хорошо, — говорит Дин со вздохом, отводя глаза от всех, кто на него смотрит, то есть... буквально от всех.       Итак, Джек, черт возьми, остается на нём, крутя воротник фланелевой рубашки Дина между пальцами, шмыгая носом каждые десять минут. Он плакал так сильно, и Дин понимает, но его так и подмывает усадить Джека и заставить его высморкаться. Он этого не делает, хоть и близок к этому.       В конце концов Сэм и Эйлин уходят. Джек тихо произносит:       — Пока, дядя Сэм. Пока, тётя Эйлин, — но всё ещё не отрывается от Дина. Становится очевидным, что он просто не собирается этого делать. Он не двигается, когда Кас встает и выходит из комнаты, хотя в конце концов произносит:       — Куда ушел папа? — угрюмо спрашивает Джек.       — Э-э, в ванную, я думаю, — врёт Дин, почти уверенный, что Кас пошел в свою комнату. — Ты должен быть с ним помягче, малыш. Ты не можешь злиться на него только потому, что злишься на меня. Это не его вина, ясно?       — Я зол и на него и на тебя, — поправляет Джек, звуча как маленький ботаник, такой прилежный... будто ему не четыре года.       Дин щёлкает языком.       — Он-то что тебе сделал, а? Кроме того, любит тебя до чертиков и обратно... буквально.       — Дело не в этом. Неужели ты не понимаешь?       — Ладно, забудь об этом, чувак. И, ну, если быть честным, то — нет, не совсем. По правде говоря, малыш, я мало что знаю, когда речь заходит о твоем отце. Видит Бог, я пытался. Господи, ты даже не представляешь.       — Папа Кас — хороший папа. Он лучший папа, — сообщает ему Джек. — Я просто не знаю, почему он собирался позволить тебе уйти, когда он не хочет, чтобы ты уходил. Я знаю, что вы поссорились, но он любит тебя, и ты любишь его. Так что я злюсь.       — Это... это... — Дин сглатывает, утыкаясь нижней половиной лица в линию руки Джека, закрывая рот. Ему не следовало спрашивать. «Он любит тебя, и ты любишь его», — крутится в голове Дина, и он не знает, что с этим делать. Он онемел от этого.       Джек, очевидно, заявил о своем гневе, как об объявлении войны, поэтому ждет, что Дин скажет что-нибудь в ответ, например, будет спорить, но Дину абсолютно нечего сказать. Поэтому они молчат. Джек фыркает и возвращается к покручиванию воротника Дина, по-видимому, одержимый ощущением ткани в руке. Дин встает и подходит к одному из кресел, устраивается поудобнее и раскачивается взад-вперед, закрывает глаза и отдается движению, поглаживая спину Джека и глубоко дыша.       Дин, возможно, задремал, но резко просыпается, когда слышит, как Кас входит в комнату. Джек всё ещё на нем, но он определенно спит. Он пускает слюни на плечо Дина, потому что, конечно, это так. За окном темнеет. Уже поздно, наверное, Джеку давно пора спать.       — Господи, прости, — хрипит Дин, кряхтя, когда наклоняется вперед и встаёт, всё ещё держа Джека. Рука Джека безвольно опускается. — Почему ты не разбудил меня, чувак? Я уложу его в постель.       — Я не хотел будить тебя, — тихо признается Кас. — Вы оба мирно спали.       Дин мычит, его голос все еще хриплый от сна. Он заходит в комнату Джека, включает свет и идёт к кровати. Ему приходится наклониться, чтобы опустить Джека, что его спина не очень ценит, плюс вся эта прозрачная штука, свисающий балдахин принцессы, мешает Дину. Он шлепает по ней с тихим раздражением после того, как укладывает Джека, а затем игнорирует её, чтобы укрыть покрывалом с динозаврами на его кровати в форме гоночной машины. У ребенка так много тем, что это безумие.       — Папочка, — бормочет Джек, его глаза едва приоткрываются. Он выглядит немного невменяемым, как могут выглядеть только дети.       — Да, приятель, это всего лишь я. Спи.       — Ты остаешься?       — Засыпай, Джек, — тихо говорит Дин, сглатывая. Он протягивает руку и гладит Джека по голове, убирая волосы с лица.       — Хочу, чтобы ты остался, — шепчет Джек, его веки трепещут. — Обещай мне, что останешься.       Дин начинает напевать, несмотря на хрипоту в голосе, несмотря на комок в горле. Он думает о своей маме, поющей «Hey, Jude», и, неосознанно, напевает под эту мелодию. Джек бормочет:       — Обещай, папочка. Ты должен пообещать, — и еще несколько раз, но в конце концов он отступает. Его рот расслабляется, и Дин проводит еще несколько минут, гладя его по голове и напевая, прежде чем останавливается.       Сделав глубокий, судорожный вдох, Дин встает рядом с кроватью Джека, его колени подгибаются, а сердце сжимается. Он поворачивается и не удивляется, увидев, что Кас стоит в дверях и наблюдает за ним. Дин так хорошо осознаёт Каса, его присутствие, всё время в любом месте, делая что угодно. Кажется, он всегда замечает Каса в любой комнате, поворачивающегося к нему, притянутого. Дин подходит к нему, делает глубокий вдох и прочищает горло.       — Ты уходишь, — тихо говорит Кас.       — Да, — хрипит Дин. — Он... он сейчас спит, так что это мое единственное окно. И это так... к лучшему.       Кас изучает его лицо.       — Ты вернешься?       — Я не знаю, — тихо признается Дин. Он делает шаг вперед, планируя выйти за дверь, но тело Каса поворачивается, преграждая ему путь. Это слишком сближает их, и мозг Дина отключается. — Кас...       — Если ты думаешь, что это к лучшему, — говорит Кас, сильно моргая. Его глаза начинают сиять. — То, что ты делаешь... что бы это ни было, и я не... я буду...       — Ты и твой гребаный ребенок со слезами, чувак, — Дин издает жалобный звук и подходит ближе, протягивая руку, чтобы провести костяшками пальцев по разрезу скулы Каса. — Если ты делаешь это нарочно, то ты настоящий засранец, знаешь?       — Я не нарочно. Я всегда скрывал это, потому что то, что я чувствую к тебе... то, что ты заставляешь меня чувствовать... Дин, я так сильно чувствую тебя, — шепчет Кас.       — Ты так добр ко мне, — урчит Дин, не в силах сдержаться, смягченный этим. Это мило. Это заставляет его краснеть, но, черт возьми, это мило. Кас тоже краснеет, вместо того чтобы плакать, так что это все, что имеет значение.       — Да, я совершенно охвачен тобой, — соглашается Кас, прочищая горло и отводя взгляд. — Всегда был. Мне не следовало... Раньше, когда я сказал...       — Остановись, перестань, хорошо, — выдыхает Дин, наклоняясь и прижимаясь ртом к Касу, когда он собирается ответить. Кас вздрагивает и издает тихий звук в глубине своего горла, почти хриплый стон, скулёж, а потом целует Дина в ответ.       Это мягко, медленно. Нежно. Обожающе. И Дин не так уж ошеломлен этим. Он потерян в этом, да, полностью погружен во все переживания, но он не тонет. Он чувствует каждую часть поцелуя, каждую его секунду, и это хорошо. Он теплый, мягкий и странно сладкий. Дин совершенно не представляет, как он тут очутился, почему он это затеял и что это значит. Он обнаруживает, что на самом деле ему все равно, по крайней мере, сейчас, пока это продолжается, все внутри него утихает, успокаивается. Он чувствует себя... укреплённым.       Когда они расстаются, легко, как дыхание, Кас бормочет:       — Ты все равно уходишь.       — Да, Кас, — заставляет себя сказать Дин, опуская руку, делая шаг назад и выдыхая. — Я все равно ухожу.       И знаете что?       Он уходит.