Давай прокатимся

      Кас не предлагает отвезти Дина в Бункер, а Дин не спрашивает, уйти ли ему. С заднего сиденья Джек проигрывает на телефоне Каса песню к теле-шоу, которое, по-видимому, ему нравится, подпевая: «познакомьтесь с фузликами, моими приятелями-монстрами, каждый из них индивидуален, и все они такие милые!». Дин внутренне переживает пять стадий горя, слушая это снова и снова, и как только достигает принятия, то ловит себя на том, что качает головой под запоминающуюся мелодию. Кас, который, кажется, травмирован сильнее, беззвучно подпевает с мертвым взглядом.       Когда они возвращаются в квартиру, Джек спрашивает, где Детка, будто она пропавший член семьи, и Дин бормочет что-то о том, что вернет её позже. Джек отпускает это и сосредотачивается на том, что Дин действительно здесь.       — Папа, папа, пойдём, — настаивает Джек, дёргая Дина за руку, утягивая его в комнату. — Ты не видел Замок Клайн. Папа Кас помогал мне построить его! Мы ещё не закончили, но он уже такой большой.       — Ладно, ладно, я иду, малыш, — говорит Дин, издавая смешок и качая головой. Он выдергивает руку из хватки Джека, за что получает свирепый взгляд. — Эй, не смотри на меня так. Я сказал, что иду. Я просто хотел кое-что сказать Касу.       — Про секре-е-ет? — напевает Джек.       Дин морщится и легонько пихает его в спину, подталкивая к его комнате.       — Нет, и если бы ты прекратил поднимать эту тему, я был бы тебе очень признателен, — он снимает воображаемую шляпу. — А теперь давай, удирай. Я сейчас приду. Обещаю.       — Ты же знаешь, да, что он оговорится и случайно расскажет мне про секрет? — спрашивает Кас в тот момент, когда Джек убегает в свою комнату.       — Я надеюсь, что он забудет об этом, — осторожно признается Дин, хотя искренне сомневается, что это произойдет. Всё было бы намного проще, если бы Джек не верил, что Дин и Кас уже вместе, хотя это ещё не так. Или, э-э, никогда. Они не будут...       — Шансы на это маловероятны, но я болею за тебя, — говорит Кас, чуть улыбаясь. — По крайней мере, это хороший секрет? Я понял, что он обо мне.       — Может быть. Неважно, — ворчит Дин, потом прочищает горло. — В любом случае, я знаю, что ты... прошлой ночью, ты хотел... Я думаю... Я имею в виду, надеюсь, что ты в конечном итоге, эм, расслабился после того, как мы... — он закрывает рот, затем закрывает глаза. После долгой, долгой паузы, когда Кас терпеливо ждёт, Дин выдыхает и открывает глаза, чтобы попробовать ещё раз. — Я пытаюсь сказать, что, если хочешь, ты можешь принять ванну с пеной или что-то такое. Я побуду с ребёнком. Всё в порядке.       — Я мог бы воспользоваться этим, — размышляет Кас, наклоняя голову. — Спасибо, Дин. Примерно через час Джеку нужно будет перекусить, обычно он ест фрукты. Он попросит содовую, но дай ему сок. И нет, шоколадное печенье — это не закуска, что бы он ни пытался тебе сказать. А он попытается.       — Ясно, понял, — кивает Дин. Он кусает внутреннюю часть нижней губы, чтобы не рассмеяться. — Значит, ты — строгий родитель, да?       — Ну, мы оба не можем быть бесхребетными, — говорит ему Кас, выгибая бровь.       — Заткнись и иди принимать чёртову ванну с пеной, — ворчит Дин, машет на него рукой и идёт в комнату Джека под хихиканье Каса.       Замок Клайн оказывается набором Лего, который с виду почти как замок. По крайней мере, есть башни. Взрыв цвета и наполовину построенные этажи с маленькими куклами и солдатиками, разбросанными повсюду. Воображение Джека — нечто интересное, потому что у него целая система, созданная для этого места. Он знает имена каждого жителя, а также их жизни, с кем они связаны и что они сейчас делают (потому что они делают что-то только тогда, когда Джек делает это ими). Самое впечатляющее, что он может каким-то образом отличить всех маленьких солдатиков друг от друга, хотя они все идентичны, и он знает их всех по имени. Как ни странно, солдатики никак не связаны друг с другом, но две куклы, которые ничем не похожи, по-видимому, близнецы.       — Собака Спота, Спот, упала в воду и умерла, — торжественно сообщает ему Джек, указывая на одну из кукол и на плюшевую собаку, лежащую на полу.       — Собаку Спота зовут Спот? — спрашивает Дин.       Джек кивает.       — Спот дал такое имя.       — Я... — Дин понятия не имеет, что сказать. — Хорошо.       — Но всё хорошо, потому что собака превращается в рыбу, когда тонет в замке Клайн, так что Спот может навещать Спота, — спешит сказать ему Джек.       — Хороший Спот, — говорит Дин.       — Но мистер Сиси любит есть рыбу, поэтому Спот крадёт все удочки мистера Сиси, — Джек печально смотрит на плюшевую собаку. — Я бы хотел, чтобы он этого не делал. Собаки, которые становятся рыбами, превращаются обратно в собак, когда их вытаскивают из воды в замке Клайн. Но Спот этого не знает.       Дин открывает и закрывает рот, затем кашляет и бормочет:       — Гм, может быть, кто-то другой мог бы отвлечь Спота, пока мистер Сиси ловит рыбу... Спота?       — Нет, потому что тогда мистер Сиси просто бросит Спота обратно, и она снова утонет, — бормочет Джек, нахмурившись. — Мистер Сиси не любит Спот.       — Собаку? Э-э... рыбу?       — Спот — девочка, когда она собака, но мальчик, когда рыба. Мистер Сиси не любит собак, но хочет есть рыбу, и он злится, что Спот крадёт его удочки.       — Мистер Сиси мудак, — говорит Дин себе под нос, его брови взлетают вверх.       Джек серьезно кивает.       — Мистер Сиси — мудак.       — Ах, дерьмо. Я имею в виду... — Дин поджимает губы, затем быстро качает головой. — Нет, не говори так. Твой отец убьет меня. Это плохое слово.       — Мудак или дерьмо?       — О боже. Пожалуйста, пожалуйста, никогда не говори эти два слова, хорошо? Это плохие слова, Джек.       — Ты говоришь их, — указывает Джек.       — Да, но это взрослые слова, и я постараюсь перестать их говорить, — отвечает Дин. — Ты знаешь, что это плохие слова. Дети всегда знают. У тебя будут проблемы из-за того, что ты их говоришь, так что не делай этого.       — Хорошо, — просто соглашается Джек. — Мистер Сиси злой.       — Ну вот, — выдыхает Дин с необычайным облегчением. Кас действительно убил бы его, если бы Джек начал ругаться.       В течение следующего часа Джек устраивает ему «экскурсию» по замку Клайн и всем его жителям. Основная сюжетная линия (Дин не знает, как ещё это назвать) — драма вокруг мистера Сиси, Спот... и Спот. Все остальные в замке Клайн, по-видимому, очень хороши.       Полный провал у мистера Сиси и двумя Спотами становится только сложнее, чем больше проходит времени. В какой-то момент мистеру Сиси удается вытащить Спота (собаку-рыбу) из воды, потому что Спот (кукла) не понимает, что мистер Сиси принес две удочки (веревки от рубашки Джека). Дин странно оскорблен, когда мистер Сиси действительно бросает Спота (собаку-рыбу) обратно в воду, но Спот (кукла) понимает,что Спот (собака-рыба) может снова стать его собакой, и использует одну из украденных удочек, чтобы вернуть свою собаку.       Но, как выясняется, Спот (собака-рыба) иногда любит быть рыбой. Спот (кукла) сначала грустит из-за этого, потому что любит свою собаку, но потом Спот (собака-рыба) говорит, что она вернется и будет его собакой, когда ей захочется быть собакой, но сейчас она хочет быть рыбой. Спот (кукла) понимает и говорит, что Спот (собака-рыба) должен быть тем, кем он хочет быть в любое время, и он позаботится о том, чтобы мистер Сиси никогда не ловил рыбу и не поймал его, чтобы заставить быть собакой, когда он этого не хочет.       — А потом Спот кусает мистера Сиси за ногу и снова становится рыбой, — объявляет Джек, используя плюшевую собаку, чтобы сбить одного из солдатиков (мистера Сиси), прежде чем уронить плюшевую собаку на пол.       — Боже, какая драма, — говорит Дин, фыркая, и вздрагивает от звонка телефона. Джек нетерпеливо карабкается к нему, когда Дин вытаскивает телефон и отвечает, посмотрев на экран. — Привет, Сэм.       — Привет, дядя Сэм! — взрывается Джек, подпрыгивая и наклоняясь ближе, чтобы убедиться, что Сэм его слышит, но чертовски удивительно, как весь мир не слышит его, потому что он очень громкий.       — Скажи Джеку, что я поздоровался, — радостно говорит Сэм.       — Я позволю тебе самому сказать это через минуту. Сначала скажи мне, что ты... — Дин переводит взгляд на Джека, затем отводит глаза. — Как работа?       — Почти уверен, что это просто посолить-и-сжечь, — допускает Сэм, вздыхая. — Ну, Эйлин ни с того ни с сего претендует на тульпу, но мы не сталкивались ни с чем подобным с 2005 года. Мы заключили пари. Участвуешь?       — Я не знаю подробностей.       — Злой призрак убивает местных жуликов. Фактически, это своего рода мститель. Местные жители хвалят его направо и налево, поэтому Эйлин думает, что люди дают ему власть. У меня есть записи о насильственной смерти женщины, которая была убита после взлома с проникновением около шестидесяти лет назад, и её дом был недавно сожжён, прямо перед тем, как всё это началось. В Интернете уже была опубликована статья о явном призраке, так что Эйлин склоняется к тульпе.       — Это возможно, но я встану на сторону Эйлин, просто ради безопасности. Похоже, ты тоже в это веришь. Ты должен найти эту статью, изменить что-нибудь и посмотреть, не изменится ли... — Дин снова смотрит на Джека. — Вещь из статьи.       — Чёрт, почему я об этом не подумал? — фыркает Сэм, затем замолкает на мгновение и снова фыркает. — Я передал Эйлин твои слова, и она сказала, что ты —истинный мозг Винчестеров.       — Скажи Эйлин, что она впервые в жизни не ошибается, — говорит Дин, а затем улыбается, услышав мгновение спустя яркий взрыв смеха Эйлин.       Он слышит, как Эйлин издалека кричит: «Ты такой умный, Дин!»       — Я думаю... как ты считаешь? Там говорится, что на ней белое платье, покрытое кровью. Может быть, оно на самом деле синее? — предлагает Сэм, на фоне слышно щелчки клавиатуры.       — Да. Дай угадаю, она брюнетка? Сделай её блондинкой, — размышляет Дин.       Сэм мычит.       — Хорошая идея.       — Как думаешь, долго вы там пробудете? — спрашивает Дин.       — М-м, самое большее, ещё дня три. Зависит от того, кто прав. А что? Ты в порядке?       — Нет, да, это... я в порядке. Мне здесь хорошо. Просто... Тебе, э-э, нужно, чтобы я...?       — Нет, чувак, мы справимся. По правде говоря, это легкая работа, плюс это не... Я имею в виду, что люди, которых убивают, худшие из худших. Зарегистрированные сексуальные преступники или люди прямо посреди совершения преступлений, это всё равно не хорошо, и это всё еще наша работа, но... — Сэм тяжело, устало вздыхает. — Я полагаю, что это порядком запутано, но это не та работа, что кажется...       — Я понимаю, что ты имеешь в виду, Сэм, — вмешивается Дин, потому что он понимает. Он не сомневается, что Эйлин и Сэм делают всё возможное, но должно быть какое-то облегчение в том, что жертвы не особенно невинны. Пожалуй, не хорошо, что вообще есть жертвы, но было бы намного хуже, если бы жертвы не были преступниками. — Не напрягай свой моральный мозг. Делай своё дело и просто... будь осторожен, хорошо?       — Да, обязательно. Чем ты занимался?       — Тусовался с Касом и Джеком. Кстати, ребёнок практически вибрирует, так хочет поговорить с тобой.       — Дай мне его, — смеясь говорит Сэм.       Дин хихикает и передает телефон Джеку, который немедленно прикладывает его к уху и начинает говорить: «Привет, дядя Сэм! Я скучаю по тебе!»       Следующие двадцать минут Джек разговаривает с Сэмом, рассказывая, как провёл день. Он описывает, как проснулся и позавтракал с Клэр, Кайей, мисс Джоди и Алекс (которой потом пришлось идти на работу), как папа Дин и папа Кас приехали за ним и остались до обеда, затем дает многословное объяснение о замке Клайн и о том, что мистер Сиси — плохое слово, про которое папа Дин говорит, что он не может сказать, но Спот любит Спот, независимо от того, является ли Спот собакой или рыбой. Что отвечает Сэм на всё это? Дин не знает, но может представить.       В какой-то момент Дин наклоняется, поднимая Спота (собаку-рыбу), и тут же роняет его, потому что Джек шлёпает его по руке и очень театрально кладет руку на телефон, чтобы громко прошептать: «Он не хочет сейчас быть собакой, папа!»       — Хорошо, ладно, виноват, — бормочет Дин, сжимая губы, чтобы не рассмеяться, и Джек бросает на него подозрительный взгляд, прежде чем вернуться к разговору.       В конце концов, поток слов Джека превращается в ручеек, он немного успокаивается, разговаривая с Сэмом. Он часто кивает, хотя Сэм его не видит. Дин слушает вполуха, но в основном занимает себя тем, что лениво листает одну из книжек-раскрасок на столе Джека.       Он может сказать, кто какую картинку раскрасил, Кас или Джек, просто по технике. Кас, в отличие от большинства, даже не пытался «раскрасить по линии», так сказать, а вместо этого раскрасил вне линий актуальным цветом и заполнил сам рисунок разными оттенками черного и серого. Итак, фон заполнен зелеными, синими, красными, желтыми и пурпурными цветами, в то время как то, что он должен был раскрасить, остается чёрным, белым и серым. Правда, это выглядит довольно круто, если не странно. Джек, как и большинство детей, раскрашивал всё, что хотел.       — Хорошо, дядя Сэм. Я люблю тебя и тётю Эйлин, — Джек качает головой и протягивает телефон Дину. — Дядя Сэм хочет поговорить с тобой.       — Да? — говорит Дин, когда берет телефон.       — Слушай, мы с Эйлин собираемся куда-нибудь сходить, купим гамбургеров и всё такое, но я хотел спросить, чем ты будешь заниматься, пока я занят.       — Я буду здесь.       — Ты останешься с Касом и Джеком?       Дин мычит.       — Да, только... до тех пор, пока ты... ну, у меня нет причин...       — Чувак, ты не должен мне ничего объяснять. Пообщайся с ребёнком, дай Касу отдохнуть, отдохни сам. У нас всё хорошо, и если что-то изменится, я дам тебе знать. Крутая идея? — проверяет Сэм.       — Круто, да... спасибо, — тихо говорит Дин.       — Хорошо, я позвоню или напишу сообщение с обновлениями, чтобы ты знал, кто был прав, хотя это буду я, — бормочет Сэм.       — Сделай это, Сэм, — говорит Дин, закатывая глаза.       Сэм фыркает и вешает трубку.       — Папа, — объявляет Джек, как только Дин убирает телефон, — я голоден.       — Отлично. Время перекусить, — Дин встаёт с низким стоном и кивает головой Джеку, чтобы тот следовал за ним. Ванная всё ещё закрыта, но работает душ, что, очевидно, следует после принятия ванны.       Джек действительно просит содовую, точнее — «газировку». Дин ставит яблочный сок, и роется в холодильнике в поисках каких-либо фруктов. Он находит лотки с виноградом, дыней, сыром и крендельками и вытаскивает один из них, ставит его перед ребёнком. Джек ест, но предлагает Дину кусочек каждый раз, когда откусывает, и Дин не знает, что это заранее рассчитанная манипуляция, поэтому он, не думая, берёт все, что предлагает Джек.       — Папа, ты съел половину моей еды, — говорит ему Джек, двигая свой пустой лоточек взад и вперед.       — Всё ещё голоден? — спрашивает Дин.       Джек улыбается.       — Только наполовину. Ты должен съесть что-нибудь и дать мне половину своего перекуса.       — Мой перекус, да? — в одно мгновение Дин становится подозрительным, уловив намек на одну ямочку (правую) и подергивание носа.       — Папа Кас держит шоколадное печенье в этом шкафу, — шепотом кричит Джек, указывая на шкаф. — Мне нельзя сейчас его есть, но я и не буду. Ты будешь. А поскольку мы разделили мой перекус, мы должны разделить и твой перекус. Делиться — это заботиться, папа.       — Я... — Дин изо всех сил старается не видеть в этом логики и даже не впечатляться его способностью планировать всё это. — Кто вообще сказал, что я хочу шоколадное печенье на закуску, малыш?       Джек фиксирует его комичным взглядом, который заставляет Дина давиться слюной, когда он пытается не смеяться, потому что это «всё, папа, давай, не будь смешным, все хотят шоколадное печенье на закуску».       Это глупо, но Дин наклоняется, заглядывая в коридор. Дверь в ванную всё ещё закрыта, но Дин не слышит, работает душ или нет. Он искушен только потому, что Кас сказал «нет», что является ящиком Пандоры, который он не хочет открывать прямо сейчас. Кроме того, это всего лишь одно печенье. Или три. Это не причинит ему вреда, он буквально Бог, и Дин съест большую часть, так что все в порядке.       Только когда он достаёт маленький пакетик миниатюрного шоколадного печенья и Джек счастливо жует, Дин останавливается, задумываясь, что он, правда, бесхребетный. Он щелкает языком и смотрит на Джека краем глаза, но Джек просто жует и покачивается на своем стуле, с блеском в глазах наблюдая за Дином.       Они съедают довольно много печенья, когда Дин вспоминает, как Кас впервые назвал его бесхребетным.       — Эй, Джек, хочешь прокатиться, чтобы я купил тебе крошечную шляпу?       — Да, — тут же выпаливает Джек, разбрызгивая крошки печенья изо рта. Он лихорадочно закрывает рот своей маленькой ручкой и жует с широко раскрытыми глазами, сглатывая, глядя на Дина с неподдельным волнением в течение долгого времени. — Да, папа, я правда хочу. Пожалуйста.       Дин фыркает и толкает пакет с последним печеньем к нему.       — Замётано.       Отдаленно раздаётся звук открывающейся двери ванной, и глаза Джека выпучиваются. Он пихает пакет с печеньем в сторону Дина и издает низкий, встревоженный звук, опускаясь на стул. Глупо, Дин реагирует с такой же паникой —поспешно запихивает последнее печенье в рот и встаёт, чтобы засунуть пакет в мусорное ведро. Он резко оборачивается когда Кас входит на кухню, а затем давится проклятым печеньем в тот момент, когда смотрит на него.       Кас почти раздет, только белая рубашка и брюки, без ремня. Он даже без носков, а рукава рубашки скользят по рукам, широко раскрываясь, обнажая предплечья и запястья, и это не... не похоже, что Дин один из тех парней, у которых будут сбои, потому что они видят больше кожи, чем привыкли, но у Дина сбой, потому что он видит больше кожи, чем привык. Его глаза слезятся от того, что он не может проглотить печенье целиком, и он слабо бьёт себя в грудь, глядя на Каса, будто тот вошел, размахивая грёбаным пистолетом, будто это единственная существующая угроза лично для Дина, просто смотреть, как он это делает.       Кас щурится.       — Что ты ешь?       — Ничего, — бормочет Дин с печеньем во рту, все еще немного кашляя. Он наклоняет голову и лихорадочно жуёт, заставляя себя проглотить через сухое горло.       — Печенье, — вздыхая, говорит Кас, будто это какой-то величайший враг, что побеждает слишком многих, и Дин — ещё один храбрый солдат, павший в этой схватке.       — Джек, — хрипит Дин, — иди надевай ботинки, приятель. Ты можешь... ты справишься с этим?       — Хорошо, папочка, — быстро щебечет Джек, по-видимому, более чем счастлив убежать после того, как сделал что-то неправильное.       — Почему он должен надеть ботинки? Куда вы собрались? — Кас щурится ещё сильнее. Его волосы влажные, по шее стекают капли воды. — Я говорил тебе о печенье, и ты всё равно дал его ему. Это означает, что он не будет есть печенье после обеда, Дин. Ты не можешь просто уйти, чтобы попытаться заставить меня забыть о...       Джек наконец закрывает дверь в свою комнату, и Дин уже через секунду стоит у Каса, прижимая его к плите и запустив одну руку в его волосы, повторяя: «ты убиваешь меня, я умираю, что ты со мной сделал, что ты со мной...», а потом он больше ничего не говорит, потому что его рот занят другим.       Кас больше не говорит о печенье, и Дин чертовски рад этому. В течение долгого времени они просто отчаянно борются конечностями, как одна из тех пар из телевизора, что пытаются повсюду дотронуться друг до друга, целуясь, а также практически взбираясь друг на друга, и на все доступные поверхности вокруг них. На самом деле, Касу действительно удаётся сесть на самый край плиты, что действительно впечатляющий подвиг, учитывая, что Дин абсолютно не помогает поднять его даже на дюйм. Он занят, засовывая руки под рубашку Каса, чтобы добраться до кожи. В любом случае, Кас справляется просто отлично.       — Дин, — выдыхает Кас, его голова откидывается назад, когда Дин прижимается губами к его шее, когда они дышат слишком тяжело, чтобы целоваться. Дин обнаруживает, что может носом убрать воротник с пути, — Дин, — и добраться до изгиба его плеча, а также, — Дин, — его ключицы, покусывая и — Дин, остановись.       Дин застывает, не двигаясь, только отнимает рот от кожи Каса. Он всё ещё тяжело дышит, и Кас всё ещё крепко сжимает его, но на секунду они просто замирают. Затем, после долгой паузы, Кас прерывисто выдыхает и убирает руку из волос Дина, чтобы дотронуться до его подбородка, приподнимая его.       — Прости, — бормочет Дин.       — Пожалуйста, не извиняйся, — говорит Кас напряженным голосом. — Это просто... мы были... Это очень быстро шло только в одном направлении, а Джек в любой момент выйдет из комнаты, хотя иногда он всё ещё воюет со своими ботинками. Он никогда не знает, какие именно надеть, так что это может занять некоторое время, но если бы мы продолжили...       — Ты такой ответственный, — чуть жалуясь говорит ему Дин. Он вытаскивает руки из-под рубашки Каса, кусая губу, и опускает взгляд, чтобы посмотреть на него, медленно, чертовски медленно. Боже.       — Это же не для того, чтобы отвлечь меня от печенья, не так ли? — прочищая горло бормочет Кас бормочет.       Дин переводит взгляд на лицо Каса, выдыхая недоверчивый смех. Он кладет руки на бедра Каса, и, боже, бёдра этого мужчины, это чертовски безумно, просто сжимает их, наклоняясь вперед, практически напрямую в рот Каса бормочет: «Если бы я злоупотреблял тем, как возбуждаю тебя в любой момент времени, просто чтобы получить то, что я хочу, это сделало бы меня манипулятивной шлюхой, не так ли?»       — Если это так, то ты, безусловно, манипулятивная шлюха, — сообщает ему Кас низким и тихим голосом.       — Господи, — выдыхает Дин. Он впивается ногтями в бедра Каса, опускает голову ему на плечо, глубоко и медленно вдыхая через нос, осторожно выдыхая. — Мы должны остановиться, чувак. Если мы не... если мы не можем трахнуться, я просто... я собираюсь...       — Ты сам навлек это на себя, — указывает Кас.       — Это твоя вина, — ворчит Дин. — Вышел из ванной, почти, блядь, голый. Чёрт возьми, что ещё я мог сделать? Я чуть не подавился чёртовым печеньем, глядя на тебя. Я чуть не умер, Кас.       Кас хмыкает, довольный собой.       — Если бы ты послушал меня и не ел печенье, этого бы не случилось.       — Если бы ты не... если бы ты не выглядел как... как...       — Как?       — Ты выглядишь так... — Дин снова выдыхает, проводя ладонями по бедрам Каса. Он чувствует дыхание Каса на своей щеке, его рот начинает отвлекаться, ища кожу Дина. Они оба поворачиваются, пытаясь снова найти рты друг друга, ошеломленные и тяжело дышащие. Дин шепчет: — Иногда я даже смотреть на тебя не могу.       — Я не знаю, как перестать смотреть на тебя, — шепчет Кас, затем одобрительно хмыкает у рта Дина, когда тот издает приглушенный звук, маленький и тихий стон, просто ответ на воздействие слов Каса.       Это поражает Дина — разница между ними. Кас так влюблен в Дина, что не может отвести взгляд. То, как Дин относится к Касу... Дин с трудом смотреть на него. Они оба... они так много чувствуют друг к другу, но, похоже, что Кас — такой же яркий, как солнце — для Дина, а Дин — такой же успокаивающий, как луна — для Каса. И вот они, обнимаются и целуются, как идиоты.       Дин не может насытиться. Это его проблема. Это то, что он делает. Он такой, это то, что он делает, он ненавидит этот шаблон в себе. Он как грёбаная пустота, вакуум в космосе, и он вбирает в себя всё, всё это, но он никогда не полон, всегда голоден, зияющая пасть, ожидающая чего-то, чего угодно, что проносится и заполняет пустое пространство. Он хочет, хочет и хочет, и на самом деле он ничего не хочет, но о, о, ему бы очень понравилось, если бы он мог. Иногда он думает, что научится этому. Может быть, Кас научит его.       Это смешно. Дин — человек, который не знает, как хотеть, заставил ангела, который вообще не должен был делать этого, хотеть его. Это почти смешно.       Это ужасно.       Дин губит всё, что получает. Разрушает. Самая страшная часть — он разрушает, хоть и не хочет, но не знает, как остановиться. Это то, чего он боится, и вот он стоит, целуется с Касом, так сладко и глубоко, как только смеет, дрожа от макушки до пяток, думая, или, может быть, молясь: «ещё, ещё, ещё» и «не останавливайся, не останавливайся, пожалуйста не останавливайся», и это именно то, что он хочет? Правда? Дин так не думает. Это нечто большее, нечто гораздо более опасное, но с ним всегда так, не так ли?       — Что ты со мной сделал? — хрипит Дин, когда они отстраняются друг от друга.       — Ты всегда спрашиваешь меня об этом, — бормочет Кас, переводя взгляд между глаз Дина, глядя в них с той же интенсивностью, что и всегда. — Почему бы тебе не сказать мне, что ты думаешь?       — Я думаю... — Дин даже не знает, с чего начать. У них было так много всего. Между ними так много, так много до и после. Он думает о том, как взял лицо Каса в свои руки. Он думает о Касе, посетившем его во сне. Он думает о Касе, шагнувшим через разлом и умершем у него на глазах. Он думает о том, как избил Каса, оставив его в крови. Он думает о том, как встал на колени у тела Каса. Он думает о молитве, он всегда молился, веря в него, что никогда не молился Богу — единственный инстинкт, что хорошо послужил ему. Он думает о том, как плакал умирающий мужчина и о том, как Кас признался в любви со слезами на глазах. Он думает о том, как возвращал Каса, но никогда не получал его. Он думает о желании и нужде, о каждом объятии, каждом споре и каждом поцелуе.       — Дин? — мягко подталкивает Кас.       — Прошлое, что ты мне дал, не подготовило меня к будущему, которого у нас никогда не будет, — шепчет Дин.       — Никогда — только для мертвых, — свирепо, с силой в голосе, говорит Кас, покачнувшись вперед, подходя ближе и пристально глядя на него. — Мы не мертвы, Дин. Мы всё ещё здесь. Мы здесь.       Дверь в комнату Джека открывается, и Дин выпускает дрожащий вздох, отступая на шаг, затем ещё, и сердце дрожит в его груди. Кас смотрит на него, затем сползает, вставая перед плитой, и прочищает горло. Он поправляет рубашку и волосы, Джек вбегает на кухню.       — Хорошо, я готов! — щебечет Джек.       — Хорошо, — хрипло говорит Дин.       — Хочешь, я поеду с вами? — предлагает Кас.       — Нет. Нет, ты... — Дин смотрит на Каса, обводя взглядом все его тело. Он глубоко вздыхает, сердце колотится в груди, в его голосе слышится придыхание. — Останешься дома, просто... просто так.       Губы Каса вздрагивают.       — Хорошо, Дин.       — Пойдём, приятель, — бормочет Дин, поворачиваясь и выводя Джека из кухни.       — Пока, папочка! — кричит Джек. — Я тебя люблю!       — Пока, Джек. Я тоже тебя люблю, — весело отвечает Кас. После преднамеренной паузы его тон падает во что-то дразнящее и заманчивое одновременно. — До свидания, Дин.       — Пока, Кас, — выдыхает Дин, сжимая зубы, чтобы не сказать ничего глупого, хотя слова стучат о его зубы, отчаянно пытаясь вырваться, чтобы Кас мог их услышать.       Он тащит Джека за дверь.

***

      Как выясняется, взять Джека в магазин — риск для всех вовлеченных сторон.       Изначально план Дина состоял в том, чтобы купить Джеку крошечную шляпу и прихватить несколько футболок и штанов на смену, пока он остаётся у Каса. В итоге он берёт крошечную шляпу, упаковку черных футболок, пару пижамных штанов, пару джинсов, упаковку нижнего белья, три разные игрушки, зубную щетку, крошечное желтое платье, бутылку смазки и новую книжку-раскраску.       Да, они разные. Дин знает это. Дин не хочет покупать смазку, когда рядом Джек, болтающий ногами, сидя в тележке, но она стоит на полке, не на своей, как знак из... вселенной или что-то в этом роде. Всё равно Джек занят разглядыванием своего нового платья, а это был крошечный, запинающийся момент, когда Дин застыл на месте от того, что Джек пришел в восторг и показал на платье, крича, что он хочет его, потому что «оно красивое, папа, желтый — мой любимый цвет». В это время мимо проходила пара с маленькой девочкой на тележке, и они с любопытством смотрели на него, явно желая увидеть, что он будет делать. Дин думает... какого черта, правильно? Потому что у Джека уже есть платья, и Кас не возражает, и не похоже, что Дин скажет ребенку, что он не может носить платья. Поэтому, он взял платье и отдал его Джеку, обменявшись улыбкой с парой, которая выглядела довольной его ответом.       Во всяком случае, это то, чем взволнован Джек, когда Дин видит смазку на полке, которая там не должна быть, и бросает взгляд на блаженно рассеянного ребенка, который, вероятно, ничего не заметит, поэтому у него есть только мгновение. У него нет времени думать о том, зачем ему нужен лубрикант. Он просто хватает его и прячет под упаковкой черных футболок. Затем он чувствует себя настолько виноватым и смущённым, что отвечает «да» на просьбу Джека об игрушках и раскраске.       Пожилая дама кассир, кажется, отчаянно хочет ущипнуть Джека за щёчки. Она воркует с ним, будто ему четыре месяца вместо четырех лет, но Джек не жалуется, он «помогает» Дину выгрузить все на ленту кассы, рассказывая кассиру обо всех игрушках, которые он выбрал. Она улыбается, слушая его, как это делают взрослые, когда считают ребенка достаточно милым, развлекая его.       — Спасибо, — любезно говорит Джек, когда она протягивает ему сумку, ставя её в тележку и позволяя ему «помочь».       — Он такой вежливый, — говорит она Дину.       — Эй, не смотрите на меня, — неловко говорит Дин, смущенно улыбаясь. — Поблагодари его другого отца за это.       Именно тогда она берёт лубрикант и поворачивает его, сканируя. Он видит, как она смотрит на бутылёк, думает о том, что только что сказал, а затем понимает слишком много вещей сразу. Его лицо покалывает, когда она смотрит на него, упаковывая смазку и целенаправленно передавая её Дину вместо Джека, который, к счастью, слишком отвлечен игрушками в сумке, чтобы заметить.       — Ну, вам повезло. Мой внук был адом на колесах, — всё ещё улыбаясь говорит она. — Если честно, можно подумать, что он сын дьявола.       Дин закашливается.       — Да. Нам определенно повезло.       Джек блаженно невежественен во многих вещах, и... честно? Дин завидует ему.       Вернувшись домой, Джек немедленно бросается показывать Касу все вещи, которые купил ему Дин. Он надевает шляпу, все еще с прикрепленными бирками, и с восторгом заявляет: «Я — динозавр». Кас вздыхает и смотрит на Дина, выглядя бесконечно любящим, затем кивает Джеку и соглашается. Джек убегает, чтобы разложить свои игрушки, переодеться в новое платье и начать свою новую книжку-раскраску.       — Бесхребетный, — говорит ему Кас.       — Шлюха, — парирует Дин.       Кас заглядывает в пакеты на столе, его брови взлетают вверх. Он достает смазку и фиксирует Дина взглядом, когда говорит: «О, это я шлюха?».       — Ох, как это сюда попало? — нервно хихикает Дин и протягивает руку. — Дети. Они всё время бросают разные вещи в тележку.       — Мм-м, — с сомнением произносит Кас.       — Как бы то ни было, мне нужен душ, — выпаливает Дин, прижимая сменную одежду к груди, как щит. — Ты на детском дежурстве.       С этими словами он протягивает руку и глупо шлепает Каса по руке, будто помечает его, а затем бросается в душ. И если он в душе думает о Касе в одном слое одежды, выглядящем расслабленным после ванны, в то время как его рука сжимает член, то это никого не касается, кроме него самого.       После душа Дин чувствует себя ещё более расслабленным. Он находит Каса и Джека на диване в гостиной. Джек растянулся на коленях у Каса, его ноги упираются в спинку дивана, и он рассеянно касается своего лица и волос одной рукой, глаза устремлены на экран. Кас спокойно смотрит на него сверху вниз, его рука с нежностью пробегает по волосам Джека, и это задевает сердечные струны Дина. Фактически, Дин останавливается на полпути, чтобы просто посмотреть на них, чувствуя, что ему нужно что-то ударить или просто схватить и сдавить их обоих. Желание сдавить — безумие, не обязательно опасное, но всё равно есть.       — Папа, я не вижу телевизор, — скулит Джек.       Это заставляет Дина отодвинуться. Он плюхается на диван рядом с Касом, сдвигая ноги Джека. Он не удивляется, когда Джек немедленно кладёт ноги на колени Дина, возвращаясь к просмотру. Дин разглаживает подол его платья и наблюдает, как маленькие пальчики лениво крутят собственные кудри, а грудь поднимается и опускается. Может быть, это странно, но Дин слушает его дыхание. Просто послушает.       В детстве он дремал, положив голову на грудь мамы или папы, чувствуя, как они двигаются, как бьются их сердца под его щекой, слушая их дыхание, и успокаивался достаточно, чтобы заснуть. Однако, после смерти Мэри, Дину редко удавалось сделать это со своим отцом, а Сэмми стал его ответственностью, поэтому слушать, как он дышит, стало новым утешением, измененным, чтобы соответствовать его новой жизни, переходя от уверенности в том, что кто-то заботится о нем, к уверенности в том, что он заботится о Сэме. Дин ложился рядом с ним в кроватку, а позже, в кровать, просто чтобы смотреть, как поднимается и опускается его грудь, просто чтобы слушать, как он дышит.       В течение следующего часа, пока день приближается к вечеру, Джек ёрзает на них, как на подушках. В какой-то момент Дин чуть не получает ногой по лицу. В другой, Джек кладёт руки Дина и Каса на себя, как одеяло. Он пальцами крутит рукава их рубашек, его взгляд прикован к экрану. Каким-то образом, мизинец Каса оказывается зацепленным за палец Дина, и Дин смотрит на него, сглатывая, когда видит, что Кас смотрит в ответ.       — Хочешь что-нибудь приготовить? — бормочет Кас. — Я знаю, что тебе это нравится, поэтому я решил предложить. Я сделаю сам, если ты не хочешь.       Дин мычит, качая головой.       — Я могу это сделать. Всё хорошо. Хочешь чтобы я приготовил что-нибудь конкретное, что ты хочешь?       — Куриные наггетсы, — кричит Джек.       — Ты уже дважды ел наггетсы на этой неделе, Джек, — раздраженно отвечает ему Кас. Он бросает взгляд на Дина. — Он будет есть только их, если я позволю ему.       — Ты превратишься в куриный наггетс, если сделаешь это, — предупреждает Дин, впиваясь свободной рукой в бок Джека, наблюдая, как тот хихикает и извивается. Он почти падает с них, но их руки ловят его, запутываясь больше, чем просто мизинцы вместе. Дин не думает об этом, пока не чувствует, как пальцы Каса скользят между его пальцев.       — Нет, не превращусь. Люди не превращаются в куриные наггетсы, — возражает Джек, отмахиваясь рукой.       — Не превращаются, — соглашается Кас. — Но это не значит, что ты можешь есть наггетсы каждый день. Ты съешь всё, что приготовит Дин, а Дин приготовит овощи.       — Я? — Дин мгновенно отступает в тот момент, когда Кас косится на него. — Я имею в виду, да, конечно, я приготовлю. Какие овощи ты хочешь, малыш?       — Клэр говорит, что кетчуп — это овощ.       — Кетчуп — это не овощ.       — Хм-м-м... — Джек качает головой из стороны в сторону, постукивая по их рукам. — Макароны с сыром — это овощ?       — Нет.       — Картошка? Кар-тооо-шкаааа.       Дин фыркает, когда Кас снова хмыкает.       — Ну же, ты знаешь, что такое овощи. Ну, эти... зеленые штуки.       — Неправда, — немедленно говорит Кас. — Технически, картофель — это овощ, но из категории крахмала. Есть множество не зелёных овощей, например: морковь, болгарский перец, помидоры, лук, цветная капуста, свекла...       — Ладно, ладно, мы поняли. Ты всегда прав, — бормочет Дин, сжимая его руку. Он закатывает глаза, когда губы Каса торжествующе дергаются. — Эй, у тебя есть болгарские перцы? Думаю, что могу сделать с ними что-то интересное.       — Проверь холодильник.       — Будет сделано.       Дин поднимается, отпуская руку Каса, и впивается руками в бока Джека, щекоча и заставляя его смеяться и извиваться, бросает его на колени Каса. Кас наблюдает, как он уходит на кухню, его глаза следуют за ним, даже когда его рука поглаживает волосы Джека, пока тот снова укладывается и смотрит телевизор. Дин улыбается ему, прежде чем исчезнуть на кухне, направляясь к холодильнику.       Честно говоря, стряпня Дина хороша. Большая часть навыков появилась из-за сложных ограничений, которые были, когда они жили в мотелях. Честно говоря, большую часть времени он делал какую-то серьезно странную хрень, но они с Сэмом ели это, потому что у них не было выбора и потому что они выросли, делая это. Даже сейчас Сэм будет есть тосты с майонезом и сухими крошками лапши быстрого приготовления. Дин по собственной воле ел пакеты с ароматизаторами, разрывая их, чтобы вылизать, будто они были деликатесом.       Дело в том, что кулинарные навыки Дина определенно расширились позже, когда у него появилась полностью оборудованная кухня и доступ к рецептам с телефона. К счастью, Дин не собирается готовить макароны с сыром и ветчиной и называть это едой, хотя Сэм съел бы это с тем же ностальгическим обожанием, которое испытывает Дин, когда ест пирог. Сэм думает, что это было так же хорошо, как и Дин думал, что мясной рулет его мамы был исключительным, до того, как узнал, что она покупала его в Piggly-Wiggly. Очевидно, Дин не будет звонить Сэму и рассказывать, что ветчина и макароны с сыром, которые он готовил ему в детстве, просто были выброшены вместе, но он также не хочет, чтобы Джек испытывал это. Он будет есть овощи и блюда, которые не просто подогреты в микроволновой печи.       И он делает.       Джек сидит за столом и скептически тычет в фаршированные перцы, бросая сомнительные взгляды на Дина, пока не откусывает кусочек, и ему, очевидно, это нравится, потому что он начинает есть. Дин фыркает в свою содовую, когда тот объявляет, что теперь любит овощи, и Кас вздыхает с чистым облегчением. Перед Касом стоит тарелка, но Дин положил в неё половину своей порции. Когда Джек не смотрит, Дин крадет у него из тарелки и потому кажется, что Кас ест, и Кас каждый раз кладет руку на бедро Дина под столом, сжимая его в знак благодарности. Дин краснеет и делает вид, что благодарить не за что.       Когда ужин закончен, Кас заставляет Джека остаться за столом и приносит рабочие листы — бумагу, где Джек пишет буквы, определяет цвета, читает предложения и решает задачки. По-видимому, это обычный порядок, потому что Джек выбирает свой любимый карандаш (который выглядит точно так же, как остальные, что предлагает ему Кас), и приступает к работе, похоже, находя это весёлым.       Дин вспоминает, как однажды его учитель, один из немногих фаворитов, сказал классу, что ему нравятся дети, что не хотят учиться. На секунду Дин подумал: «ох, он полюбит меня», но затем учитель резко улыбнулся и сухо объявил, что ему не нравятся дети.       Шутка заключалась в том, что все дети хотят учиться, и мистер Типпер был одним из немногих учителей, которые действительно смотрели на Дина и думали, что однажды он вырастет и станет кем-то. Он запустил ластиком в затылок Дина, когда тому было пятнадцать и, блин, Дин поймал его, когда неторопливо выходил из класса, и в тот день, когда он пошутил, он посмотрел на Дина и сказал: «Ты мой самый нелюбимый ребенок, ты отправишься туда, где я никогда не буду».       Ирония этого, конечно, заключалась в том, что он действительно был там, куда в итоге отправился Дин. Дин узнал его на дыбе в Аду, и всё равно разорвал его на части. Мистер Типпер не узнал его. Однако тогда Дин был довольно неузнаваем.       Чак, должно быть, нашёл эту параллель забавной.       Дин начинает убирать, и Кас помогает ему в перерывах с помощью Джеку. Джеку всего четыре года, но когда он уменьшился, то поставил себя на уровень этого возраста, так что ему нужно учиться. И он хочет, потому что, по правде говоря, все дети хотят. Сэм, черт возьми, хотел. Дин тоже, но в конце концов, он больше хотел узнать о вещах, что будут держать его ближе к отцу. Теоретически Джон был…       Ну, на самом деле, Дин понятия не имеет. Время от времени он помогал Сэму с домашней работой, более простыми вещами, но обычно это делал Дин. Любимым занятием Джона было обучение умению держать пистолет, и Дин хорошо усвоил этот урок с самого раннего возраста.       Шесть. Ему было шесть лет.       — Дин? — шепчет Кас.       — Хм? — Дин моргает, поднимая взгляд от тарелки, которую он моет в течение последних пяти минут. Она очень чистая, и Кас ждет, чтобы сполоснуть её, глядя на него нахмурившись. — Ч... Э-э, прости. Я здесь. Просто... задумался.       — О чем?       — Эм... О детях?       Кас поднимает брови.       — В общем, или Джек? Или ты про Сэма?       — Они оба. О себе, может быть, или как я не был... — Дин обрывает себя. — Я не знаю, почему я говорю тебе это. Всё, молчу.       — Могу я... сделать предположение? — спрашивает Кас.       Дин фыркает.       — Тебе нужно разрешение?       — Ну, я думаю, что это может быть... есть шанс, что это может быть пугающе, в некотором смысле, и это может разозлить тебя, — Кас наклоняет голову к нему. — Особенно если это правда. Я уверен, что это правда.       — У меня был хороший день, — бормочет Дин. — Я не хочу, знаешь, быть... этим.       — Хорошо, — просто говорит Кас и замолкает.       Они возвращаются к уборке, стоя рядом друг с другом, и Дин осваивается в этом. Домашняя обстановка поглощает его. Он знает, что это так. Они с Касом стукаются локтями, каждый раз поглядывая друг на друга, а Джек сидит за столом с высунутым изо рта языком, тщательно вычерчивая алфавит. Они сыты, спокойны, и вместе. Дину это нравится. Ему это слишком нравится.       В какой-то момент Кас ополаскивает ложку и роняет её с раздражением, когда вода брызгает на него. Он поворачивается и протягивает руки Дину, встречая его взгляд сквозь ресницы, улыбка играет в уголках его губ. Дин прочищает горло, вытирая мокрые руки ближайшим к нему полотенцем.       — Ты хочешь, чтобы я... — Дин показывает на руки Каса, имитируя закатывание рукавов.       — Пожалуйста, — тихо говорит Кас.       Язык Дина кажется пришитым к нёбу, но он протягивает руку и начинает закатывать правый рукав Каса, пальцы медленно скользят по его теплой коже. Он использует одну руку, чтобы закатать рукав, в то время как другая опирается на предплечье Каса, следуя за тканью вверх. Кас смотрит на него, и Дин смотрит в ответ, и всё кажется таким чертовски чувствительным и напряженным внезапно.       Сердце колотится, Дин начинает с левого рукава, он сглатывает. Это так глупо, так глупо, но он так возбужден прямо сейчас, что это... ну, во-первых, это неуместно рядом с ребенком, сидящим в пяти футах от них за столом. Он ничего не подозревает, но всё же. Во-вторых, это буквально голые гребаные предплечья Каса и возможность касаться их, так что Дин не должен быть здесь, жаждущий притянуть его к себе и просто прикоснуться к нему везде.       Сколько времени прошло с тех пор, как они целовались? Дин вдруг не может вспомнить. Прямо перед магазином? Прошло несколько часов, и это не должно быть... это не так долго, но он чувствует, будто прошли годы, будто он отсутствовал достаточно долго, чтобы иметь оправдание для тоски, которая нарастает сейчас в нем. Этого недостаточно. Этого никогда не будет достаточно. Дину этого недостаточно, и он не может насытиться.       — Спасибо, Дин, — низким и грубым голосом урчит Кас.       — Джэ-эк, — произносит Дин, и имя срывается на середине, — не пора ли тебе спать?       — Папа, я ещё не искупался, — рассеянно бормочет Джек, обижаясь, что Дин торопит его, что может быть правдой, немного, но нет. Дин просто уверен, что, блядь, сойдет с ума раньше, чем Джек заснёт и оставит их с их глупыми, неуместными взрослыми вещами.       Дин хочет так много глупых, неуместных взрослых вещей прямо в эту секунду.       Кас чуть улыбается и отворачивается, чтобы закончить с посудой, вежливо не поднимая вопрос о том, что Дину нужно время, чтобы выровнять дыхание.       После того, как посуда готова, Дин и Кас садятся с Джеком, чтобы помочь ему закончить задания. На самом деле, он умный парень. В чём-то продвинутый для своего возраста, но в чём-то... нет. Дин не знает, является ли это результатом его уникальных обстоятельств, или это просто ребенок. В любом случае, Джек любит учиться, любит задавать вопросы и любит узнавать новое.       Когда он заканчивает, Кас берёт бумаги и кладёт их в папку на холодильнике, которую Дин, по какой-то причине, находит чертовски очаровательной. Просто он один из тех родителей, что хранят каждую мелочь, которую делают их дети, так чертовски гордятся, что бы это ни было. Это мило, и Дин почти уверен, что его сердце разорвется в груди.       Джон выбросил борцовский трофей Дина. Дин долго хранил коробку из-под обуви с каждой хорошей табелью успеваемости или наградой, которую Сэм когда-либо получал, возя ее с собой в течение многих лет, пока Сэм не забрал ее с собой, отправляясь в колледж. «Никто не заботился о моем обучении, Дин!» — кричал Сэм во время одного из споров, прежде чем уйти. Дин швырнул коробку из-под обуви ему в грудь и крикнул: «Верно, конечно, никто этого не делал, потому что, по-видимому, я для тебя именно "никто"! Так что же это, чёрт возьми, такое, а? Прими это, блядь, забери это, когда уйдешь, потому что мне всё равно». И Сэм сделал это. Сэм забрал её, и Дин больше никогда её не видел. Она, вероятно, сгорела, во время пожара с Джесс.       — Мы должны... — Дин обрывает себя, затем прочищает горло и натянуто улыбается Касу. — Ты должен купить один из этих огнеупорных сейфов, чтобы положить в него действительно важные вещи, Кас. Особенно вещи, связанные с Джеком. Просто... просто чтобы... чтобы сохранить их...       Лицо Каса смягчается, и он говорит очень тихо:       — Я куплю его, Дин.       — Помогите мне выбрать пижаму, — говорит Джек, протягивая руки, хватает их и вытаскивает из кухни.       Джек останавливается на пижаме с супергероями, и Дин узнает некоторых, по крайней мере, Халка и Человека-паука. Кас готовит ванну, поэтому Дин проскальзывает в комнату Каса и садится на край кровати, глядя на свои руки. Он сжимает кулаки, наблюдая, как натягиваются шрамы на его костяшках пальцев, растягиваются, будто им больно. Он расслабляет руку и наблюдает, как шрамы сморщиваются и расслабляются, потрепанные и усталые, будто их вскрывали слишком много раз. В этот момент он чувствует себя точно так же, как и его шрамы, сжатым и расслабленным, готовым к ярости и так чертовски уставшим.       Дин пишет Сэму, проверяя его — он в порядке, затем закрывает глаза и не открывает их снова, пока Джек не вбегает в комнату, одетый только в пижамные штаны, с накинутым на его худые плечи пушистым полотенцем. Он без колебаний врезается в Дина, отбрасывая его покрытые шрамами руки, будто они вовсе не опасны.       — Папочка, высуши мне волосы, — требует Джек, улыбаясь ему и подпрыгивая на цыпочках.       — Хорошо, наклони голову вниз, малыш, — смеясь говорит Дин.       Джек подчиняется, и Дин перекидывает полотенце на мокрые волосы, хихикая, когда он упирается руками в колени Дина, будто точно знает, что произойдет. Дин обматывает полотенце вокруг головы на максимальной скорости, ухмыляясь, когда слышит приглушенный смех Джека. Когда он убирает влажное полотенце, игриво проводя им по лицу Джека, Джек лучезарно смотрит на него сквозь беспорядок влажных кудрей, которые разлетелись во все стороны.       — Спасибо! — щебечет Джек, затем хватает полотенце и выбегает из комнаты.       Шрамы Дина кажутся такими тонкими, когда Джек рядом.       Чуть позже Джек зовет его из гостиной, так что Дин перестаёт жалеть себя и встаёт, присоединяясь к нему и Касу на диване. Джек садится между ними и передает Касу книгу, его голова ложится на руку Дина. Дин читает название, что-то про Сердитую Обезьянку, затем развлекается, слушая, как Кас вслух читает книгу.       Он не читает разными голосами для Джека, как Дин для Сэма, но есть что-то успокаивающее в том, как ровный скрежет его голоса никогда не колеблется над словами, грохочущая интонация, что превращает слова в нечто мистическое только потому, насколько глубоко он говорит. Кроме того, Дин уже знает эту рутину, потому что это так близко ко сну Джека. Это способ «выключения» Джека: чтение перед сном, когда он опирается на Дина и смотрит на картинки в книге, прикрыв глаза, пока Кас читает.       Книга, как и ожидалось, о сердитой обезьянке, которая продолжает говорить, что она не сердитая, хотя так и есть, и все её маленькие лесные друзья травят её за это, а также пытаются заставить её сделать то, что, по их мнению, сделает её менее сердитой. В конце концов, она просто сердита и может быть такой, зная, что позже ей станет лучше. Дин мог бы подумать, что это Кас каким-то образом организовал чтение этой книги специально для него, чтобы отметить некоторые моменты, но Джек выбрал книгу.       Несмотря на это, когда Джек говорит: «Иногда тебе просто нужно почувствовать свои чувства», Кас смотрит прямо на Дина, когда тот хмыкает в знак согласия. Требуется искреннее усилие, чтобы не оттолкнуть его, но Дин справляется.       — Давай, приятель, давай уложим тебя в постель, — говорит Дин после того, как Кас по просьбе Джека читает книгу еще раз.       Они идут за ним в его комнату, и он бежит к кровати, чтобы взять свою плюшевую лягушку, затем забирается под одеяло. Он сонно моргает, когда они включают ночник с ангелом. Когда свет гаснет, он сразу же начинает прослеживать форму нимба глазами.       — Спокойной ночи, Джек, — шепчет Кас.       — Спокойной ночи, папочка, я люблю тебя.       — Я тоже тебя люблю.       — Папочка, — на этот раз по-настоящему шепчет Джек, протягивая руку к Дину.       — Да? — Дин опускает руку, чтобы Джек мог взять её.       — Ты останешься сегодня?       — Да, малыш, останусь.       — Значит, ты будешь здесь, когда я проснусь?       — Конечно, буду.       — Ты обещаешь?       — Обещаю.       — Хорошо, — тихо говорит Джек, держа его за руку и улыбаясь маленькой и милой улыбкой. — Спокойной ночи, я люблю тебя.       — Спокойной ночи, малыш, я тоже тебя люблю, — бормочет Дин, затем стоит, пока Джек держит его за руку и проводит взглядом по нимбу на потолке, моргая всё медленнее и медленнее, пока его глаза не закрываются, а пальцы не ослабевают, падая обратно на кровать.       Дин и Кас тихо выскальзывают, закрыв за собой дверь. Они останавливаются снаружи, глядя друг на друга, затем Дин отводит взгляд и уходит в комнату Каса. Кас следует за ним.       — Ты в порядке? — спрашивает Кас, когда закрывает дверь.       Дин садится на край кровати, выдыхая взрывное дыхание. Он смотрит прямо перед собой, сцепив руки вместе, его разум мчится с мыслями, которые он, кажется, не может ухватить. Он тупо думает: «я делал это целый день, и все в порядке. Все хорошо».       — Раньше, на кухне, когда ты... — Дин хмурится, затем качает головой. — У тебя была теория, но я не хотел ее слышать. Почему ты просто... не сказал мне?       — Ты спрашиваешь, почему я не стал говорить что-то, что могло бы расстроить тебя, когда тебе не обязательно было это слышать, и когда ты этого не хотел?       — Я не знаю. Я не... я не знаю, — Дин трёт лицо руками. — Я думал о... я имею в виду, просто быть ребёнком, каким не мог быть Сэмми, но должен был стать, каким я не мог быть. Джек тоже не мог быть им, и теперь он ребёнок, и это... я просто вижу так много себя в нем.       — В Джеке? — с любопытством спрашивает Кас, подходя и садясь на край кровати рядом с ним.       — В моём отце, — хрипит Дин. — Я вижу себя в своем отце. Или кем я был, когда... до того, как Джек уменьшился, потом немного сейчас, и я не... Кас, я не хочу быть таким, как он, как мой отец, потому что я был... Сэм был... это было нечестно по отношению к нам, то, как он...       — Дин, — мягко говорит Кас, кладя руку ему на плечо.       — Не надо, — Дин отстраняется, качая головой, и рука Каса опускается в пространство между их телами. — Не пытайся делать это комфортное дерьмо прямо сейчас. Скажи мне, что ты собирался сказать.       — Я не буду способствовать твоей потребности корить себя за то, за что ты и так уже достаточно себя коришь. Я также не буду поощрять тебя искать какой-то способ отговорить себя от хорошего настроения по поводу сегодняшнего дня, как будто ты этого не достоин. Ты достоин.       — Кас, просто... просто скажи мне, чувак. Давай. Я хочу знать. Что бы это ни было. Нет причин, чтобы я просто...       — Открылся? — сухо предлагает Кас. Когда Дин кивает, он тяжело вздыхает. — Хорошо. Если я скажу, ты должен позволить мне прикоснуться к тебе. Это компромисс.       — О, теперь мы идем на компромисс, — бормочет Дин, но он машет рукой в неопределенном жесте согласия.       Кас на коленях перемещается по кровати, вставая позади Дина. Прежде чем Дин может напрячься больше, чем уже есть, Кас просто... ложится на его спину, тёплый тяжёлый вес, его подбородок цепляется за изгиб шеи Дина, его руки опускаются вокруг шеи и груди, слегка накладываясь друг на друга. Дин автоматически поднимает руку, чтобы схватить его за запястье, и закрывает глаза, когда чувствует, как волосы Каса касаются его щеки.       — Мое предположение, или теория, как ты сказал, заключается в том, что это происходит только в трех случаях. Наиболее распространенная — это когда тебя толкают за грань и принуждают. Всё становится настолько плохим, или ты так напуган, что вырывается злость, показывая страх, и ты открываешься, как в агонии, взывая о помощи. Я буду использовать пример со мной, более свежий. Когда мы поссорились и попали в Чистилище, был момент, когда ты был вынужден столкнуться с мыслью, что потерял меня, что, теперь я понимаю, испугало бы тебя в любом случае, но это также было в момент ссоры, что так же не помогло делу. Сэм был в опасности. Мэри была мертва, как и Джек. Всё было... всё шло не так. Ты уже был настолько измотан, что, когда ты подумал, что со мной что-то случилось, тебя вытолкнули за грань и заставили открыться... даже в безумной надежде, что ты не потерял меня, это всё равно было под давлением.       — Я имел в виду каждое слово, Кас. Ты должен это знать. Я... я хотел... я должен был...       — Я знаю, что ты имел в виду. Я знал это, даже тогда. Когда ты открываешь себя, ты не лжешь. Ты лжешь, когда пытаешься не открываться, но когда ты это делаешь...       — Я будто выплескиваюсь повсюду, — хрипит Дин. — Я в гребаном беспорядке, и я не могу этого скрыть, не тогда, когда я...       — Открываешься, — заканчивает Кас. Он целует шею Дина. — Ты бы не молился мне в тот день, если бы тебя не толкнули за грань. Ты был вынужден сделать это.       Дин ничего не говорит, потому что Кас прав. Это чувство вины, которое зудит под кожей Дина. Он должен был извиниться раньше, но в первую очередь он не должен был делать это дерьмо. По правде говоря, он бы вообще не извинился в тот день, если бы не был так чертовски напуган. Он бы цеплялся за свой гнев, пока он не был вынужден отпустить его своим страхом. Кто знает, как долго он был бы таким для Каса, если бы не Чистилище? Это неправильно, и он это знает.       — Есть также, когда ты открываешься в вызове. Ты мог бы сказать, что это гнев, но я считаю, что это вызвано неповиновением. Ты открываешься, споря о чём-то, используя, как это повлияло на тебя в качестве доказательства. Это... это причиняет тебе боль, но ты делаешь это, потому что твоё чувство справедливости начинается и заканчивается твоими собственными обязательствами.       — Ты пытаешься сказать мне, что я обнажаю свою душу, чтобы заставить других людей чувствовать себя плохо? — бормочет Дин.       Кас издает тихий звук, означающий «нет», который Дин никогда не слышал от него раньше, но это мило. Он звучит расслабленно, несмотря на текущую тему, как будто прикосновение к Дину доставляет ему такое удовольствие, что ничто не может его успокоить. Честно говоря, они говорят не о его проблемах, так что у него нет причин быть таким напряженным, как Дин прямо сейчас.       — Ты делаешь это, не для того, чтобы заставить кого-то чувствовать себя плохо. Я думаю, ты делаешь это из собственного чувства добра и зла. Опять же, я буду использовать себя в качестве примера. После Чистилища... ох, в первый раз...       — Почему это Чистилище всегда с нами, а?       — Я нахожу это подходящим, — размышляет Кас. — Мы встретились в аду.       Дин фыркает.       — Да, хорошо, ты достал меня оттуда.       — Во всяком случае, после событий Чистилища, в первый раз, ты переписал свои воспоминания. Но дело не в этом. Прежде чем я показал тебе, что на самом деле произошло, прямо перед этим, ты был... очень взволнован. Виновен. Ты винил себя, и ты винил меня за то, что я не был осторожен. В этом вызове ты открылся мне и признался, что чувствовал, будто подвел меня, точно так же, как ты чувствуешь, будто подвел всех, кто тебе дорог. Конечно, ты помнил события так, как тебе нужно, но прежде чем я показал тебе правду, ты открылся вопреки себе. В наказании. Покаянии. Ты причиняешь себе боль, потому что считаешь, что должно быть больно, и ты делаешь больно другим, а также больно себе, потому что ты чувствуешь, что причиняешь им боль.       Сглотнув, Дин думает об этом. Он не может этого отрицать, хотя отчаянно хочет. Его мысли сразу же идут к Мэри, как он стоял перед ней, и она говорила: «ты не ребенок», и он так зол, так чертовски зол, что она предпочла работать с британскими хранителями знаний после того, как они пытали ее ребенка, его ребенка, его брата, и что она взялась за дело, которое чуть не убило Каса, что она лгала им, что она просто не попыталась быть гребаной матерью, когда у Дина никогда не было гребаного выбора в этом, и он чувствовал, как раскалывается его грудь, говоря: «Я никогда им не был». Он тоже хотел вскрыть ее грудь, точно так же, как вскрыта его.       Так же Дин не может и подтвердить это, хотя и сомневается, что ему это нужно. Он сидит неподвижно, как доска, его челюсти сжаты, а глаза горят. Он крепко держит запястье Каса, слишком крепко, и Кас кладет на него другую руку, нежно поглаживая тыльную сторону скрюченных пальцев. Он прижимается головой к Дину, прижимается губами к его шее, а волосами — к щеке. Дин закрывает глаза и двигает челюстью, прислоняя голову к Касу, выпуская дрожащий вдох.       — Это... там, в Чистилище... — Дин замолкает, его голос падает до шепота. — Если бы я знал, что ты не... что ты собирался остаться, я бы остался. Ты... Кас, ты знаешь это? Я бы остался с тобой.       — Я знаю, — тихо говорит Кас. — Ты сказал мне, что не уйдешь без меня. Я солгал тебе, потому что я... ну, я не хотел, чтобы ты оставался в этом заражённом месте.       — Уйти без тебя было намного хуже, — признается Дин хриплым шепотом. Признание в этом обжигает его изнутри, так много стыда было вложено в это за то время, в то, как его разрывает желание, чтобы Кас никогда не уходил.       — Я не мог приговорить тебя к такой жизни.       — И поэтому ты приговорил меня к чему-то худшему.       Кас фыркает мягким смехом.       — Ты понимаешь, что делаешь это прямо сейчас? Открываешься, чтобы причинить нам боль, споря о правильном и неправильном.       — Нет, нет, — бормочет Дин, немного защищаясь. Он не... Он просто... он... хорошо, может быть, он...       — Я так сильно тебя люблю, — говорит Кас тихо и проникновенно. Он имеет в виду их. Он правда любит.       Дин сглатывает.       — Я хочу, чтобы ты этого не говорил.       — Это ложь. Косвенно. Я имею ввиду, когда ты хочешь услышать это. Когда ты чувствуешь себя хорошо, счастлив, тебе нравится это слышать. Хотя иногда это ошеломляет тебя, ты обожаешь это, Дин. Однако, когда ты расстроен или думаешь о себе негативно, ты не хочешь этого слышать, потому что не думаешь, что заслуживаешь это. Или просто заслужить это, точка. То есть мою любовь, — спокойно объясняет Кас.       — Хорошо, я бы не хотел, чтобы ты говорил это прямо сейчас, — исправляется Дин, глубоко вздыхая.       — Ну, к сожалению для тебя, ты действительно ничего не можешь сделать, чтобы остановить меня. Я могу закончить каждое свое предложение этим утверждением, поскольку оно так же окончательно, как и пунктуация. Я люблю тебя. Что ты будешь делать? Я люблю тебя. Ты никогда больше не заговоришь со мной? Я люблю тебя.       — Ты мудак.       — Ты упоминал, — хмыкает Кас и улыбается. — Я люблю тебя.       — Заткнись и скажи мне третью причину в этой твоей сумасшедшей теории.       — Ох, ну, это будет самым тревожным для тебя, чего, честно говоря, не должно быть, но, зная тебя, так и будет. Это то, что я предположил на кухне.       — О, так ты думал о других вещах?       — На кухне? Да, я думал об этом.       — Ты много думаешь обо мне, да? — спрашивает Дин.       Кас смеётся.       — Это правда, ты никогда не покидаешь мой разум. Всё —это всё ты. Весь мир — это ты, куда бы я ни посмотрел.       — Мир испорчен.       — Как я уже говорил, это испорчено всё, что только может? Честно говоря, Дин, если бы мир был просто испорчен, и только испорчен, ты бы не любил его так, как любишь.       — Да, хорошо... неважно. Давай, ударь меня этим. Я постараюсь не быть мудаком.       — Это на самом деле распространено среди большинства людей. Ты делаешь это меньше всего. Я начну с другого примера, связанного со мной, но мы должны вернуться назад. На много-много лет назад, когда всё было ещё так ново.       — О, первые дни, да? Господи, я давно не думал о том, чтобы помолодеть. Так, когда? В какой момент?       — Ты помнишь ту ночь, когда ты...?       Брови Дина взлетают вверх, когда Кас внезапно утыкается лицом в шею Дина и почти лопается от смеха. Это тихий, грубый смех, но он наполнен искренним весельем. Губы Дина рефлективно скручиваются в улыбке.       — Что смешного? — бормочет Дин, улыбаясь, несмотря на весь этот разговор.       — Я просто... — Кас издает еще один тихий смешок, затем слегка поднимает голову. — Полагаю, я просто нашёл юмор в твоих некогда отчаянных попытках переспать со мной, по сравнению с твоей последней отчаянной попыткой бороться с тем, с кем я переспал. Ах, как изменились времена. Мы зашли так далеко.       — Пошел ты, — ворчит Дин, затем ворчит. — Подожди, ты говоришь о... что это было? Ты назвал это какой-то обителью или чем-то вроде этого, верно?       — Обитель порока, — бормочет Кас. — Хотя, на самом деле, у меня не было права судить, даже тогда. Я быстро влюблялся в тебя, как в переносном, так и в буквальном смысле. В то время я этого не понимал, но я был на пути к тому, чтобы стать... ну.       — Шлюхой, — предлагает Дин, его губы дергаются.       — У этого слова много коннотаций, большинство из которых уничижительны, если не все. Я бы не стал классифицировать большинство женщин в ту ночь как шлюх, не имея в виду, что у них было много сексуальных партнеров, что никогда не было плохо. Конечно, есть базовое определение, что шлюха — это проститутка, но опять же, это не плохо. В этом контексте, я полагаю, они были шлюхами, но я бы не имел в виду это в оскорбительном контексте, который многие делают. Ты знаешь, что Кроули однажды назвал меня шлюхой?       — Он... подожди, серьезно?       — Мм. Я тоже прижал его к стене.       — О, так я не особенный?       — Я бы с радостью убил его, если бы он мне не был тогда нужен. Ты очень особенный для меня.       — Это было во время вашего маленького свидания с ним, не так ли? Ты почти изменял мне с Кроули. Господи, неудивительно, что я был зол. Прошло много времени с тех пор, как я думал обо всем этом... дерьме.       — Давай не будем возвращаться к этому. Для протокола, Кроули и я никогда... ну, я полагаю, что последствия, безусловно, были, но даже тогда ты был единственным, кто по-настоящему привлек мое внимание, — Кас фыркает и утыкается подбородком в плечо Дина. — Однако, ты... Ты и Кроули. Вы двое. Я... мне это не нравилось.       Дин кашляет.       — Да, давай не будем возвращаться к этому. Итак, он назвал тебя шлюхой. Например, потому что... подожди, это было...       — В том смысле, что я сделаю все, чтобы получить то, что я хотел, что, так долго, был тобой? — сухо спрашивает Кас. — Да, именно поэтому он назвал меня шлюхой. Я, очевидно, не признался бы ему в этом, но он был, в некотором смысле, полностью прав. В этом смысле я — шлюха. Для тебя, в частности. Я бы сделал много, много всего, чтобы иметь тебя, включая, по-видимому, просто поцелуй в тот момент, когда я понял, что это может сойти с рук.       — Ты также называешь меня шлюхой.       — Ты шлюха, чтобы я остался.       — Я... ладно, — говорит Дин, потому что что на это сказать? Ничего. Он ничего не говорит.       — Я очень благодарен за это, — предлагает Кас, как будто это делает его лучше.       — Отлично, — бормочет Дин, поджимая губы. — Просто пара шлюх. Потрясающе.       Кас хихикает.       — В любом случае, ты открылся мне и в ту ночь, хотя я тогда этого не осознавал. Я был очень... далёк.       — Киборг Кас, — поддразнивает Дин, кусая нижнюю губу, чтобы скрыть усмешку. Он чувствует, как его лицо начинает гореть, и он думает, что не должен так чертовски стесняться этого, того откровения, что у него было, но он все равно стесняется. — Эм, вообще-то, я думаю, что я... Кас, я думаю, что я вроде как был влюблен в тебя тогда, чувак.       — Ты?       — Немного. Может быть. Я не знаю. Я почти уверен, что хотел... ну, если бы всё пошло немного по-другому, я, вероятно, трахнул бы тебя. Сумасшествие, да?       — Если бы я только знал, — задумчиво говорит Кас.       Дин сдерживает смех.       — Угу. Перейдем к делу. В чём я открылся тебе той ночью?       — Ты сказал, что-то, что в то время было фактом, который ты бы не признал, не открывшись. Ты сказал мне, что не смеялся так сильно в течение долгого времени, в течение многих лет, и что тебе было веселее со мной в те двадцать четыре часа, чем с Сэмом в течение многих лет, хотя ты также сказал, что я не был веселым. Ты также сказал, что чувствуешь себя прикованным к своей семье, и что, оставшись один, ты счастлив. Конечно, это была точка, когда ты снова начал лгать и закрываться, потому что не понимал, что открылся, сказав мне, что прошло много времени с тех пор, как ты смеялся или чувствовал себя непринужденно со своим братом, одиночество не делало тебя счастливым, но ты не хотел сталкиваться с тем, что источником твоего несчастья было одиночество, которое, как ты чувствовал, ты не мог исправить. Точно так же, на кухне, когда ты начал открываться, ты остановился и сказал, что обычно ты этого не делаешь.       — Тогда с Сэмми было тяжело. Черт возьми, все не перестало быть трудным. Стало лучше, снова стало хуже, просто повторяется снова и снова. Нам потребовалось некоторое время, чтобы... чтобы разобраться в этом, я думаю, и во многом это была моя вина. Большая часть. Сейчас всё тоже не просто, постоянно, потому что я гребаная обуза. В любом случае, это всего лишь пример, и я не говорю, что согласен, но ты сказал, что... ты думаешь, что этому есть причина, так назови её?       — Хм, — Кас делает долгую паузу, затем обхватывает его подбородок, заставляя повернуть голову. Он немного отодвигается назад, чтобы они смотрели друг на друга, а затем говорит: — Поцелуй меня, прежде чем я скажу.       — Настолько плохо, да? — бормочет Дин, все равно наклоняясь, его взгляд скользит вниз ко рту Каса.       Кас не отвечает ему, просто склоняется, встречая Дина на полпути, наклоняя голову, чтобы их рты подходили друг к другу. Таким образом, там много языка, который на самом деле не подходит для текущей темы разговора. Брови Дина все равно поднимаются, его глаза закрываются, когда звук рождается в его горле. Свободная рука, не сжимающая запястье Каса, поднимается, чтобы обвиться вокруг его головы, удерживая его там. Боже. Чёрт, это хорошо. Это так хорошо.       «Чёрт, чёрт, чёрт», — думает он. Это его последняя мысль на некоторое время, когда Кас заставляет его голову откинуться назад, чтобы поцеловать сильнее и глубже. Он пытается изогнуться, оказаться внутри Каса, стонет и забывает о том, как был напряжен и испорчен всего несколько минут назад. Кас удерживает его на месте, прикусывая целует его, заставляя его голову кружиться, а затем отстраняется. Он тяжело дышит, его глаза блестят, когда они открываются, губы скользкие и влажные.       — Ты делаешь это, когда счастлив, — хрипло говорит ему Кас. — Потому что ты хочешь быть узнанным. Потому что ты так отчаянно хочешь, чтобы кто-то увидел тебя, увидел всего тебя и не оставил, как только увидит. Потому что ты чувствуешь себя хорошо в этот момент, и тебе так легко вспомнить все моменты, которых у тебя не было, и ты хочешь выпустить все вещи, что занимают пространство внутри тебя, которое ты хочешь заполнить лучшими вещами. Потому что ты хочешь быть честным с кем-то, ты так много лжёшь себе, Сэму, и это то, чего ты не хочешь делать, когда ты счастлив. Когда ты счастлив, ты хочешь отпустить все причины, по которым ты не был, и сохранить все причины, по которым ты есть.       Дин убирает руку с головы Каса и отворачивается, во рту пересыхает, горло сжимается. Сердце колотится в груди. Его желудок сжимается.       Он думает о том, как стоял в ночи, молодой и одинокий, с ангелом, который последнюю ночь на Земле провел с ним. Он думает о том, как стоял на кухне с тем же ангелом, их ребенком всего в нескольких футах, и открыл рот, чтобы поговорить о вещах, о которых никогда не говорил, просто чтобы вытащить это, озвучить, чтобы кто-то ещё знал об этом, может быть, даже удалить это, насколько любой может удалить вещи, которые сшивают их вместе. Он был так... он был так чертовски счастлив весь чертов день, даже не осознавая этого, даже не зная, что просто хотел отбросить всё сломанное дерьмо в сторону, или выйти и взять все остальное, что заставило его чувствовать себя лучше.       Он понимает, почему Кас сказал, что это может его разозлить. Это пугающе. Это чертовски страшно. Это та правда, которая высасывает весь дым из комнаты и раскрывает всё, пыль оседает слишком быстро. Он был счастлив. Он счастлив. Что он сделает с этим? Что он должен делать, зная, что то, что он продолжает говорить себе, что он не может сделать, делает его таким чертовски счастливым, что он инстинктивно хочет отпустить все дерьмовые вещи, которые он прижимал к себе и запирал годами? Что он должен делать, когда то, что делает его счастливым, по-настоящему счастливым, это то, чего он не может иметь?       И он может. Он знает, что может. Кас дал бы ему это в мгновение ока. Джек был бы в восторге. Сэм поддержит его. Единственное, что сдерживает его — это его собственный чертов страх, и то, что заставляет его чувствовать себя менее испуганным, менее злым, более готовым открыться и отпустить, это то, что он так чертовски боится позволить себе.       Кас сказал, что он уже делает это, и он... он знал, что это так, абстрактно. Теперь он здесь. Он был с Касом весь чертов день и не потерял его. Ничего не произошло. Ничего не случилось, но что-то могло, потом, и это будет его вина, он, блять, знает это, и тогда он не сможет оправиться, он не может... он не может так поступить с ними, но Боже, он хочет... он ничего не хочет, и он хочет так сильно, чтобы сделать это... просто...       — Я не могу, Кас, — задыхается Дин, ничтожный и слабый, потому что цепляется за это. Он есть. Он должен. Он уже говорил, что убивает тех, кого любит больше всего, и он чертовски сильно любит их обоих.       — Ты можешь, ты просто думаешь, что не можешь. Ты, Дин. Прямо сейчас, ты. Завтра ты это сделаешь. В течение нескольких дней ты планируешь, и этого пока достаточно.       — Не навсегда. Не долгосрочно. Нет... я не могу взять на себя это. Я ничего не могу тебе обещать, Кас.       — Ты можешь, — настаивает Кас, тихо и серьезно. — Ты чувствуешь, что не можешь, но ты можешь.       — Нет, ты этого не получишь, ты не... никто никогда этого не получит. Я знаю, что мог бы, технически, но я не стану, — говорит Дин, и это склоняет всё, всё это, под совершенно новым углом. — Я отказываюсь. Я не делаю этого, не для тебя и Джека. Что произойдет, когда я разозлю не того человека или не того монстра, и они придут за тобой и Джеком? Что произойдет, если я останусь здесь вместо того, чтобы пойти с Сэмом, и из-за того, что меня там нет, Сэм не вернётся? Что произойдет, если... если я буду здесь постоянно, и однажды просто уйду, и Джек потеряет меня? Что произойдет, если я отдам тебе всё и потеряю тебя? Кас, когда я говорю, что не могу — я не могу.       — Дин, ты постоянно страдал от этого или вариаций этого на протяжении многих лет, так что я полностью понимаю, почему ты так чувствуешь, но мне нужно, чтобы ты выслушал меня, когда я скажу тебе, что ты всё ещё можешь. Мне нужно, чтобы ты услышал меня, когда я говорю, что есть пути, компромиссы, решения, идеи. Если ты этого хочешь, ты можешь это получить. Желание этого — нас, не является автоматической гарантией того, что ты каким-то образом разрушишь всё, после того, как рискнул.       — Ты не можешь в это верить. Ты не можешь честно верить в это, после всего, что мы... после всего этого. Ты не можешь.       — Я должен. Я отказываюсь верить в обратное, не когда это касается моего сына. Не тогда, когда это касается тебя. Моей самой большой борьбой в отношении тебя была вера в то, что я не могу получить то, что хочу; теперь я верю, что могу, и я этого хочу. Я хочу тебя. Я вижу это, если не ясно, то очень близко, и я хочу этого, Дин.       — Как, черт возьми, ты не боишься, Кас?       — Конечно, у меня есть свои страхи. Тем не менее, я не думаю, что удержание себя от вещей, которые я хочу, спасет меня от этих страхов. Я думаю, что иметь то, что я хочу, и активно поддерживать это в безопасности и заботиться о нем — гораздо лучшая альтернатива, — серьезно говорит ему Кас.       — Да, ну, может быть, если ты не считаешь себя угрозой, — отвечает Дин, отворачиваясь и наклоняясь, зажмурив глаза.       — Ты тоже не должен, — Кас целует его шею, спину, затем бок. Его губы призрачно скользят по коже. — Я думаю, что все было бы намного проще, если бы ты решил увидеть себя так, как я вижу тебя.       — Я не буду этого делать, — бормочет Дин, выдыхая глубокий вдох, а затем сразу же резко втягивает его обратно, когда Кас целует особенно эрогенную область на его шее. Его глаза открываются, затем снова закрываются. Кас делает паузу, оценивает, затем прикасается ртом на этом месте с большим намерением. — Кас...       — Я не называю себя шлюхой несерьёзно, Дин, — шепчет Кас ему в кожу. Он сильно сосёт, мыча, когда Дин стонет. — Ты сказал мне, что хочешь этого. Ты сказал это. Я знаю, что ты счастлив. У меня нет причин не иметь то, что я хочу, и я этого хочу. Я действительно хочу.       Голова Дина падает сама по себе, давая Касу больше места для исследования его шеи. Его рот открывается, дыхание прерывается, и рука Каса скользит вверх, чтобы поместиться вокруг его горла, не держа крепко, просто находясь там. Однако это вряд ли имеет значение, потому что прикосновение заставляет его запинаться в резком дыхании, когда он отводит руку назад, потянувшись к Касу, и находит его бедро, сжимая его. Кас издает низкий, грязный звук на его коже.       — Кас, — шепчет Дин, так же, как верующий выдыхает: «Иисус», когда ищет спасения, находясь в секундах от того, чтобы сдаться.       — Ты можешь. Хотя бы попробуй? — грубо просит Кас, покусывая изгиб шеи Дина и сжимая руку вокруг его горла.       — Я всё испорчу, Кас. Ты же знаешь, что я так и сделаю, — хрипит Дин, тяжело дыша, его грудь вздымается, когда свободная рука Каса скользит дальше вниз по его груди. — Я всегда так делаю.       — Мы не согласны, — Кас не стесняется этого. Он просто обхватывает член Дина прямо через штаны, опускает ладонь вниз и издает ободряющий звук, когда Дин вскрикивает и выгибается в такт, его бедра подергиваются. — Я думаю, что ты сделаешь это с любовью, как всегда. Ты можешь. Я обещаю, что ты сможешь.       — Я не могу, — протестует Дин, его голос напряжен, и жалкий скулеж вырывается из его рта, когда рука Каса убирается от его члена, как упрёк.       Кас вздыхает и говорит:       — Скажи мне, почему.       — Потому что я... — стонет Дин сквозь стиснутые зубы, когда Кас снова кусает его за шею. — Я просто не могу. Я не переживу это, и я больше не буду причиной того, что всё идет не так. Я не могу, потому что я люблю этого ребенка, и я люблю тебя, и я не могу этого сделать, Кас. Я...       Слова Дина задыхаются, когда пальцы Каса сжимаются вокруг его горла, сжимая его очень внезапно, а затем быстро отпуская. Кас отрывает рот от горла Дина с резким вдохом, и он резко разворачивается вокруг него, поворачиваясь лицом к нему. Дин моргает, открывая глаза, пораженный, и Кас смотрит на него с такой интенсивностью, что это безумие.       — Ты любишь меня, — шепчет Кас.       — Я... — Дин захлопывает рот в тот момент, когда понимает, что на самом деле сказал это, что это выпало из его рта, когда кровь из его мозга утекла вниз.       Кас сглатывает.       — Я знал, что ты... я полагаю, в некотором смысле, я всегда знал, что ты заботишься обо мне и любишь меня, как любишь свою семью, но ты... Дин, ты имеешь в виду... это значит, что ты...       Дин наблюдает, как Кас нехарактерно борется за слова, его сердце колотится, а рот плотно закрыт. Трепет паники начинается у основания его горла, когда глаза Каса приобретают красноречивый блеск, блеск, который Дин получает каждый чертов раз. «Пожалуйста, не плачь», — отчаянно думает он. «Не плачь о любви, которая того не стоит».       — Ты любишь меня, — повторяет Кас, и его голос срывается, блеск в глазах становится ярче. — Ты влюблен в меня. Дин, ты... ты... — Кас прерывает себя тихим звуком, собираясь заплакать, он вот-вот, блядь, заплачет, и Дин кивает. Он кивает, потому что да, да, конечно, это так, он так влюблен в него, что едва может дышать, и он кивает, просто кивает и продолжает кивать, даже когда Кас кивает в ответ так же отчаянно, расплываясь в улыбке и плача точно так же, как перед смертью. — Ты влюблен в меня. Ты любишь меня.       — Я люблю тебя, — шепчет Дин, как будто это какой-то секрет, но на самом деле это не так. Это не секрет. Конечно, он любит. Он осторожно протягивает руку и обхватывает щеки Каса, смахивая слезы. — Конечно, я люблю.       — Ты никогда не говорил, — хрипит Кас.       — Я не... какое-то время я не знал. Я не хотел знать, потому что это делает все это намного сложнее. Я хочу, Кас, я действительно чертовски хочу, но я все еще... — Дин резко сглатывает. — Я не могу. Любовь к тебе и Джеку только укрепляет меня в этом решении. Я не изменю решение.       — Это мило, что ты думаешь, что это сработает, особенно сейчас, — говорит ему Кас совершенно серьезно, даже не моргнув глазом. Когда Дин моргает на него, искренне застигнутый врасплох, он улыбается. — Те, кого ты любишь, Дин... ну, ты сделаешь для них всё. На самом деле, я не знаю, как я пропустил знаки, но подтверждение словами, безусловно, помогло. Я думал, что ты хочешь меня, но знать, что ты любишь меня так, это... Я имею в виду, ты правда думаешь, что уйдёшь?       Дин смотрит на него, затем выпаливает:       — Извини?       — Детали мы обсудим позже, — говорит Кас.       — Я... что? — Дин издает шипящий звук, когда Кас резко толкает его обратно на кровать. Он недоверчиво смотрит на него. — Какого чёрта? Ты не можешь просто...       — Да, я могу, — Кас улыбается ему. — Ты влюблен в меня.       — Это не гребаный козырь, мудак. Я могу любить тебя до ада и обратно, но...       — А ты любишь?       — Да, но дело не в этом, — огрызается Дин, указывая на него пальцем. — Просто потому, что я люблю тебя, это не значит, что ты можешь просто... просто отменить мои... мои решения по...       — Я буду бороться с твоими страхами вместе с тобой. Честно говоря, Дин, есть так много разных способов справиться с этим, где мы все получаем то, что хотим. Чего тебе не хватает, так это воображения, в основном из-за твоей тревоги, связанной с единственным концом, который, как ты предвидишь, ты когда-либо получишь, но мы будем работать и над этим. Но позже. Сейчас мы должны заняться сексом.       — Это... по сути, это похищение, ты знаешь, и ты не можешь предложить секс, как будто это... как будто я просто сдамся и...       — Значит, ты не хочешь заниматься сексом? — вмешивается Кас, начиная расстегивать рубашку, наблюдая за ним ясными глазами. — И похищение предполагает, что я держу тебя против твоей воли, а против твоей воли подразумевает, что ты этого не хочешь, но теперь мы оба знаем, что это просто... ложь. Ты сам себе хозяин, Дин. Если ты не хочешь, чтобы я остался здесь с тобой... — он наклоняет голову, снимая рубашку и небрежно отбрасывая её в сторону, открывая так много, так много кожи. Его губы изгибаются, когда глаза Дина опускаются и начинают беспомощно блуждать. — Ну, ты дашь мне знать, если решишь, что не хочешь, чтобы я оставался с тобой.       — Ты знаешь, что этого никогда не случится, — хрипит Дин, его пальцы дергаются на кровати.       Глаза Каса сияют от восторга, когда он шепчет, низко и немного игриво: «Шлюха».       — Чёрт, — выдыхает Дин, зажмурив глаза и сжимая кулаки. — Хорошо. К черту все это. Мы можем поспорить об этом позже. Просто... просто иди уже сюда.       — Я рад, что мы пришли к согласию.       — Ты манипулятивная шлюха.       — За что ты когда-нибудь скажешь мне спасибо, — легко отвечает Кас, говоря и двигаясь легко, как птица в полете, как будто любовь Дина снова дала ему крылья.       Печально то, что он не ошибается. В тот момент, когда Кас наклоняется, чтобы поцеловать его, Дин, жалкий и чертовски сраженный, всхлипывает ему в рот и думает: «спасибо, спасибо, спасибо».