Когда меня не станет

— За что я вам вообще плачу деньги?! Почему она в таком состоянии?! — я орал на Леонида Александровича. Я был просто в бешенстве! Если бы я знал, что Катя в таком виде, я бы тут же забрал ее отсюда! А Зорькин, а ее родители? Почему они ничего не сказали мне?! — Андрей Павлович, — врач-бассет был спокоен как стена. Еще бы! Ему то что? — Почему она такая тощая?! — Андрей Палыч! — прикрикнул Леонид Александрович. — Присядьте и мы все обсудим. Я грохнулся на стул, пылая от ярости и желания разнести эту больницу к чертям собачьим! — Что у нее с памятью? — потребовал я ответа. — Давайте начнем по порядку. Катерина Валерьевна перенесла очень сильный нервный срыв, постепенно, ей становится лучше, но это долгий процесс… — Лучше?! — я снова вскочил на ноги, едва сдерживая себя, чтобы не убить этого докторишку! — Да она скоро исчезнет! Вы что ее голодом морите?! — Разумеется нет, — глубоко вздохнул мой оппонент. — У Кати, на фоне сильного стресса, развилась нервная анорексия. Вы знаете, что это такое? — Знаю, — я захлопал глазами, вспоминая слова Милко. Некоторые модели в Зималетто страдали от этой болячки. Оказывается, она может появиться не только от сильного желания похудеть. — Она отказывается от пищи, должен признать, если так пойдет и дальше, то мы будем вынуждены кормить ее через капельницу. А что касается ее памяти… Ее подсознание старается защититься таким способом. Как только она начнет вспоминать, можно будет считать, что она пошла на поправку. — На поправку… Если она только не умрет от голода! — я ходил туда сюда, моя голова гудела от всего увиденного и от слов этого… врача. Принужденное кормление? Капельницы? Ну уж нет! — Я забираю ее. Домой. Или в другую лечебницу. Но тут я ее не оставлю. — Андрей Палыч, вы не имеете на это никаких прав, — напомнил ему Леонид Александрович. — Формально, вы ей никто. — Я поговорю с ее родителями, они согласятся со мной. — Андрей Павлович… — Я все сказал!

***

Я ехал к Пушкаревым и думал о Кате. Да им плевать на нее, в этой психушке! Она всего лишь очередная сумасшедшая для них, они только мучают ее! Надо придумать как уговорить ее родителей, черт возьми! Нужно позвонить отцу: — Отец! — Да, Андрюша, как все прошло? — Ужасно, послушай, мне нужна твоя помощь. Я хочу забрать Катю из этого места, они там ее просто убивают! Помнишь ты говорил о клинике в Лондоне? Это еще можно устроить? — Разумеется. Нина будет рада принять Катю в качестве пациентки. — Отлично! Я сейчас еду к Пушкаревым, нужно добиться их согласия. — Хорошо, я позвоню ей. Только, Андрей, прежде чем ты заберешь ее куда-либо, нам нужно решить вопрос с Зималетто. — Ты говорил с адвокатом? — Да, мы решили попросить Николая Антоновича принять на себя формальное управление Никамодой. Мы не можем прекращать процесс против Зималетто пока не расплатимся с долгами. Ты говорил он надежный человек? — Честно, я не знаю… Катя говорила, что надежный, но, — я сглотнул вспоминая, что весь цирк с отношениями я начал из-за «коварного» Зорькина. Хотя как оказалось впоследствии, он действительно был просто другом Кати, который больше всего на свете хотел, чтобы его подруга детства поправилась. — Да, надёжный. Я поговорю с ним сегодня, когда буду у Пушкаревых. Он там вечно ошивается. — Жду твоего звонка, — папа положил трубку и я сильнее надавил на газ.

***

— Это исключено! — стукнул кулаком по столу Валерий Сергеевич. Я пытался убедить Пушкаревых в том, что Катю необходимо спасать из того места. Но они не сдавались. «Наша медицина самая лучшая в мире!», «Ишь что удумал, забрать ее на другой конец света!», «Мы ее родители, нам лучше знать!» — Послушайте, Андрей Палыч, мы очень благодарны вам за помощь, — вступила в разговор Елена Александровна. — Но это наша дочь и мы хотим как лучше! — Елена Санна! Поверьте мне, я желаю Кате только добра! Но вы ведь видели ее! От нее скоро только воздух останется! Валерий Сергеевич и Елена Александровна мрачно переглянулись, с этим было спорить трудно. — Даже если она поедет, кто будет за ней там смотреть? — сверкнул глазами Валерий Сергеевич и налил себе наливки. — Я не смогу улететь, мне нужно работать! А Лена… — Я поеду с ней, — твердо заявил я. Эта мысль мне пришла в голову сразу же как я принял решение перевести ее в Лондон. Сейчас нужно было спасти Катю во чтобы то не стало! За столом наступила гробовая тишина, а мрачный и молчаливый Зорькин впервые поднял на меня свои глаза. — Вам то это зачем? — спросила ошарашенная Елена Александровна. Я понял, что придется сказать правду, ну или хотя бы часть правды. — Я люблю Катю, у нас с ней были отношения, — сообщил я сквозь зубы. — Так это вы?! Из-за вас она в таком состоянии?! — заорал Валерий Сергеевич. — Убирайтесь из моего дома немедленно! — Валерий Сергеевич, — попытался я вставить хоть слово. — Лена, вызывай милицию! — Валерий Сергеевич! — УБИРАСЯ, Я СКАЗАЛ! — Это не он, дядя Валера! — внезапно закричал Коля и прыгнул между мной и разъярённым Пушкарёвым. Мы втроем вытаращили глаза на тяжело дышащего Зорькина. — В смысле роман-то у них был, это да. Но это не из-за него Катя в дурдоме. — А из-за чего, Коля? — спросила Елена Александровна, хватаясь за сердце. — Ты все знал и молчал?! — Я не знаю из-за чего, — Коля не смотрел мне в глаза, но я, кажется, понял его замысел и согласно кивнул. — И Катя не знает, говорит не помнит, но точно не из-за Андрея Павловича. В этом я уверен. — Пусть так… Но Катя все равно никуда не поедет! Она останется с нами! — Валерий Сергеевич тяжело дышал, но уже более или менее успокоился. — Она не с вами, дядя Валера! Она вообще ни с кем! Я согласен с Андрей Палычем, ее оттуда нужно забрать и как можно скорее! Вы ведь видели это место, да ее другие пациенты и ничегонеделанье сводят с ума больше, чем ее собственный нервный срыв! — Все равно, ехать неизвестно куда, неизвестно с кем… — покачала головой Елена Александровна. — Я поеду с ними, — уверенно заявил Зорькин. — Меня вы знаете сто лет, да и все равно я не могу найти работу. А так хоть Катьке помогу, да и Лондон посмотрю, заодно. — Я возьму все расходы на себя, не волнуйтесь, — я наконец-то обрел голос и чуть не возвел глаза к небу. Господи, хорошо, что Коля вмешался, иначе… — Мой отец знает отличного врача, она русская эмигрантка, которая уже много лет практикует в Лондоне. Если будет нужно, она будет приезжать к Кате каждый день, но оставаться в этой… больнице ей нельзя!

***

Мы с Николаем вышли из квартиры Пушкаревых. Это была настоящая битва! Но я ее выиграл, с помощью Коли…. Коли, который все знал, который согласился оформить на себя Зималетто пока компания не выйдет из кризиса, который поддержал меня несмотря на то, что это я стал причиной Катиного состояния… — Спасибо тебе, — сказал я ему, когда мы уже вышли из подъезда. — Я соврал не ради тебя, а ради Кати. — Я понимаю, но все равно спасибо. Нам придется найти общий язык, чтобы помочь ей, раз ты едешь с нами. — Я это сказал просто так, чтобы уговорить их, — Коля мрачно кивнул в сторону окон Пушкаревых. — Тебе необязательно меня брать с собой, это лишние расходы, да и вообще… — Я не справлюсь один, — я покачал головой. — Ты ее знаешь намного лучше, да и… Вдруг она не захочет со мной ехать, а ненавидеть тебя у нее нет причин. — Значит инструкция была настоящей? — спросил он меня, я лишь тяжело вздохнул и кивнул. — Я думал она это придумала, думал просто подслушала ваш разговор или что-то вроде этого. Зачем же было оставлять такие вещи на виду? — Я не оставлял! Это все Малиновский и его больная фантазия! А я… Я врал ей и многое другое. — Понятно, — хмыкнул Зорькин. — А сейчас? Ты так из кожи вон лезешь, чтобы оправдаться или действительно влюбился в Пушкареву? — И то, и другое, — признался я, правду, как оказалось, было говорить намного легче. — Но не оправдаться, а искупить свою вину. И вернуть Катю, если получится. — Если получится… — повторил мои слова Зорькин и отвернулся, всматриваясь куда-то в темноту. — Ладно, в любом случае надо сначала ее вылечить, а потом видно будет. Я приеду завтра в Зималетто с адвокатами, подпишу все что нужно. Когда ты хочешь забрать ее? — Думаю до конца недели, об оформлении не беспокойся, мы с отцом все устроим. — Ага. Ладно, до встречи. Мне надо матери сообщить что я уезжаю. Увидимся. — Пока, Зорькин.