Вселенная любит дураков

Чонгук склонился над вновь обесцвеченной головой Кима и скрупулезно окрашивал его корни. Аммиачные пары уже прожгли обоим дыхательные пути, и парни поддерживали словесный контакт, дабы один из них не свалился без сознания на кафельное покрытие. — Я бы выбрал вампира. Это же очевидно, — Чонгук наносит мазок за мазком, словно Тэхен — его полотно. Они на пути создания шедевра. — А я - оборотня. Он теплый, — Тэхен обращается к туалетной плитке напротив. — Неужели ты так хочешь жить вечно? — А кто не хочет? — Я не хочу. Чонгук оценивает проделанную работу и, зажимая в зубах кисть, надевает на Кима полупрозрачную шапочку. — А летом что будет? - спрашивает он, надеясь на продолжение диалога. Тэхен на это промолчал и уставился в аннотацию к использованию краски для волос, будто впервые окрашивался. Чон, зачистив поле битвы его таланта и дешевой цветной краски, вышел курить на балкон.

***

В постели тепло, постиранное белье головокружительно шуршит запахом лаванды. Будто Тэхен цветок, доставленный из самой Голландии. — Фиолетовить, фиолетовлю, — шепчет Тэ своему отражению в телефоне и нежным шлейфом оборачивается к Чону, выискивая в чужих глазах оценку своей оригинальности. Чон, поразмыслив, произнес: — Оригинально. И из Тэхена будто выбили все силы, он буркнул что-то неопределенное под нос и отвернулся. — Что не так, Тэхен? — Ничего, все в порядке. — Нет, не в порядке. Тэхен с большим усердием зарывается в лабиринты простыней. — Как хорошо, что ты это понимаешь. — Я понимаю сам факт, но не причину. — Я не хочу это обсуждать, — передразнивает Ким его давешние слова, — отныне вообще никогда. Фиолетовый Тэхен был бессилен от своей открытости. Он имел куда более слабую позицию перед Чонгуком, и потому много истерил и замыкался в себе. Он недоверчиво принимал заботу. Чонгук пытался работать по ситуации — не перегибать палку. Но отчетливо понимал — Тэхен ждет подвоха. Весной, действительно, стало тепло и птицы запели, без фальши. Фальшь это только Чонгук. Сидя на лекции по японскому языку, он превосходно не вникал в особенности прошедшего времени и усердно разрабатывал план. Сейчас же он направляется в кафедру, забирает, к чертовой матери, документы и бросает всю эту заранее обреченную авантюру с образованием. Матери и Чонгыну он скажет, что жизнь его, как востоковеда, упорно не складывается, а Тэхену, что учеба — это полный отстой. Он верит в свой талант и станет вторым Рембрандтом без корки. Да, самое то. Но он опрометчиво забыл, что Вселенной его планы к черту не сдались. Какая жалость. Выходя из кабинета, он застывает в метре от фиолетовой макушки. Толпа расходится в разные стороны и Тэхен разве что не растворяется среди любителей востока. Бесцветным голосом он склоняет голову набок: — Я искал наушники в твоей сумке. Наткнулся на учебник по истории востока и сначала не придал этому значения, а потом все вдруг наслоилось. Все те моменты, которые будто от сердца что-то отрывали, дали о себе знать. Я надел шапку и отправился в учебную часть. Представился аспирантом профессора по религиоведению и запросил список студентов гуманитарных дисциплин… — Востоковеды, значит, перекрашиваться не могут? Тэхен лишь разрезал пространство на составные своим молчанием. От этого некомфортно до узлов под сердцем. — Я учусь на специальности, которую всей душой ненавижу, и другим признаваться не хотел. — Это ведь не единственное, что ты всей душой ненавидишь, — качает головой Ким. — Ты не понимаешь. Ты совсем-совсем не понимаешь. Но он понимал, потому и молчал все эти четыре с лишним месяца. Он Тэхена чувствовал. — Ты должен был рассказать. Подождите… А многое ли ему, Чонгуку, рассказывали? Мозг пикает. Данных не хватает, необходим анализ. — Я тебе ничего не должен был, мы всего навсего напарники в этом фестивале самолюбства. Тэхен пошатывается, нащупывая в себе рану от своего же оружия. — Как раз об этом, нас сегодня ждет Француз, — бездушно бросает он, разворачиваясь. Лавандовый шлейф тянется по коридору к дверям, оставляя Чонгука в болезненной тишине.

***

Блестки, бисер, искусственный и настоящий жемчуг, глубокие разрезы, высокие платформы, короткие юбки, широкие брюки, замочки и, неподходящие им, ключики. Чонгук протискивается сквозь слипшиеся потные тела. Запах лаванды фантомно висит в воздухе и Гук, ворочаясь меж узких стен лабиринта, ищет его источник. Находит. Тэхен впивается губами в Бон Донука. Урода с факультета духовых инструментов, у него то опыт в обсасывании фаллических предметов внушительный. Долго так целуются, с явным наслаждением. У Донука и вовсе задница вибрирует в восторге. Пока подсознание дымится и пикает, тело действует быстро и резво. Он хватает табурет у стойки и подсаживается прям напротив. Смотрит, скалится. Глаза Донука блаженно открываются, но, замечая опасность, застывают намертво. Так лань реагирует на приближение хищника. — Чонгук? — бормочет Бон алыми губами, его указательный палец носится в воздухе. — Я… Мы… Иисус, помоги. Чонгук не Иисус, но на некую магию все же способен: — Исчезни. Тэхен кивает своим мыслям и переводит свои алые губы к Чонгуку: — Ты теперь посягаешь на мою личную жизнь? — Мы, как минимум, не чужие люди. Считай, это был совет. — Значит… сначала ты говоришь, что мы друг другу ничего не должны, — Тэхен держит себя в руках с заметным проигрышем, — А теперь раздаешь нахуй никому не нужные советы. С кем я сейчас говорю? С Чонгуком лгуном или Чонгуком притворщиком? Это ведь Тэхен не побрезговал чужими губами, не смыв даже Чонов отпечаток со своих. — Кто из нас притворщик? Ох, с кем это я сейчас говорю? — Чон по-девичьи передразнивает оппонента. — С Чон Чонгуком! А я тогда с кем говорю? С Тэхеном притворщиком или Тэхеном блядуном? В толпе колышутся вздохи и ахи, обвивая беззащитного Кима со всех сторон. Чонгук без понятия чья чаша весов сейчас переваливает за отметку «Я обиделся» и разбираться в этом, честно, не хочется. Старший же хочет казаться злым и разочарованным, но дрожащие ресницы и рвано вздымающиеся ноздри его предательски выдают. Безоружный он тихо произносит: — Какой же ты урод. Как мог я такого урода… Какой ты урод, Чонгук. Напыщенный, несчастный, безнадежный урод! Где-то в мире одобрительно кивает головой один Чимин, а, может, и Хосок… Юнги, Чонгын, Сокджин с Намджуном, его начальник в круглых очках, медсестра, грузчики? — Уж извини, что больше не веду себя как романтизированный концепт, который ты там напридумывал в своей голове. Тэхен обмякает совсем. Нельзя его отпускать, катастрофически нельзя, не успеешь — смерть. Да, у них своеобразные отношения, но он без Тэхена уже, кажется, не способен как полагается функционировать. Чонгук берет его за запястье, но, посмотрев в глаза Тэхена, тут же возвращает его хозяину. Пальцы будто сами распускаются и от былой самоуверенности не остается ни записки, ни волос в раковине. — Я в этот блядский цвет из-за тебя перекрасился. Вы ощутимо погибли. Начать игру заново? В глазах Тэ бушует море и выливается за неустойчивые края, на что сердце Чонгука предательски реагирует. Бескомпромиссно разом он увидел, как изменилось лицо Кима с того хэллоуина. Что-то в нем будто треснуло и Чону захотелось упасть на колени и молить о прощении, но Тэхен уже выходил из гостиной. Сердце оторвалось от всех сосудов, и жизненно важный орган медленно скатывался по организму за ненадобностью. Тут Тэхен развернулся и подошел ближе. Чон был бы рад даже очередной пощечине. В конце концов — вторая ведь, говорят, к счастью. — Верни ключи, сегодня я отправлю твои вещи курьером. И, побрякивая, он исчез. Абсолютно исчез. С, подвластным лишь ему одному, превосходством. «Вот ты и кретин», — говорят то ли студенты в толпе, то ли подсознание в бестолковой голове. В университет он больше не приходил. На телефон не отвечал. У профессора Чон узнал, что студенту по неким обстоятельствам разрешено было сдавать экзамены преждевременно. По каким — конфиденциальность. Богема, мать его. Был ли он у себя дома, Чон не знал наверняка, дверь ему в любом случае никто не открывал. Учебный год незаметно окончился, как и необходимость друзей Тэхена контактировать друг с другом. Оборвалась, словно гнилая веревка. Когда Чонгук просидел с вечера до самого утра напротив Тэхеновых окон и сделал вывод, что дома Кима нет, он стал обзванивать Шута, Француза и Пом-пом. — Слушай, я сейчас на пилатесе. Так, пажди, — Пом-пом слышимо отложила телефон и спустя полминуты снова откликнулась, — так о чем это мы… Точно, нет, я без понятия где Тэ. Я ведь говорила тебе насчет его прошлого. Может, тебе пора двигаться дальше, ну знаешь. — Пом-пом, ты должна понять, у нас все было не так, мне нужно его найти. — Пом-пом я только во время занятий. Сувон. — Сувон, пойми меня. — Я, честно, без понятия. Мы с ним никогда особо не секретничали, даром, что за одним столом посиживали. Ладно, я на пилатесе, пока. Француз ответил только с третьего раза. — Да, Чонгук? Хмм, Нет, а что случилось? Вы разошлись? — Ненадолго. — Ха-ха-ха, с тобой дольше всех вышло, — даже смехом не назовешь. Чонгук одарил стену перед собой ненавистным взглядом. — Француз, хотя бы какие-нибудь зацепки? Может, ты знаешь адрес его бабушки? — Француз я только для друзей, пока. Испанец красноречиво брякнул трубкой. На все попытки дозвониться до Шута он получал пресловутое: «Номер отключен или находится вне зоны действия сети, пожалуйста, позвоните позднее». Вот уроды. Так незаметно набежало лето и покрылось пленкой, словно парное молоко.