Вселенная любит дураков

Просыпается он в обед, закутанный во влажные от пота простыни, усердно протирает пыль и вымывает раковины, стряпает из содержимого холодильника себе и матери обед, а потом берет блокнот, уходит в парк, где часами зарисовывает прохожих и курит, пытаясь не сталкиваться взглядами с пожилыми женщинами и инспекторами из муниципалитета. Докурив, он критичным взглядом осматривает свои зарисовки: Осиновая роща; Тэхен в полный рост; бегун с померанским шпицем; Тэхен в профиль; школьники с ранцами вдвое больше них; глаза Тэхена и родинка на нижнем веке; семья из трех человек на пикнике; полуголый Тэхен, нежно расположившийся на рыхлой поверхности бумаги. Чонгук списывает это на начальную стадию шизофрении и закрывает блокнот. А вечером возвращается к себе в комнату, пускает взгляд в любую из деталей интерьера и говорит себе: "Сегодня я пить не буду, сегодня я пить не буду, сегодня…" И не замечает, как оказывается в баре с бокалом спиртного в руках. Если бы «TC Candler» проводил конкурс на самого безнадежного неудачника, то он оказался бы первым в списке кандидатов. Бар «Щильман» невооруженным глазом отличался от обычных баров в этом районе Сеула. Сюда не заглядывали парочки, а молодые студенты не забегали потанцевать и подцепить парочку венерических болячек. Сюда приходили спиваться с горя и изливать душу одному единственному бармену по имени Ли Досонг. У Господина Ли взгляд всепонимающий, зрелый и пронзительный. Не то, что у Чимина. Неловко сидеть под таким взором, будто оголяющем все твои грехи. Хочется невольно упасть к ногам бармена и завопить: «Святой отец, я согрешил!». — Досонг-хен, вы когда нибудь видели божество? Ли отрицательно качает головой. — А я видел вот. Меня благословило! — что-то его в этом баре частенько разводит на религиозную тематику. То ли от того, что решетки под потолком походят на церковные, то ли от того, что, будучи в отчаянии, ничего не остается как припасть к дяде на небе, который тебе поможет. — Я его когда впервые увидел, меня будто осенило: в жизни язык не повернется назвать кого-то красивее. И я так привык к нему. Мы вместе — единое целое. Всегда считал факт его великолепия — элементарной истиной, что и озвучивать не стоит. Слова — всего лишь последовательность букв. Я же знаю, что он прекрасен, и он это -тоже- знает. А, оказывается, надо было говорить. — Так ты педик, получается? — Совсем вы меня не слушаете, Досонг-хен. Вот бы наблюдать за тем, как длинные пальцы обвивают потное горлышко бутылки и, возможно, еще кое-что нечто столь же продолговатое, но куда более биологическое. Сейчас бы к Нему, в Его объятия, замять в ладонях Его одежду и дышать запахом, который выделяет исключительно Его организм. Заменить необходимость в кислороде на запах Ким Тэхена. А может так оно уже и произошло? Человеческая суть до ужаса адаптивна. Что же, в таком случае, Чонгуку осталось недолго. Столь кропотливое самоубийство. Одинокий представитель регрессивного общества спасает мир от мудаков. Со временем Чон перестал узнавать себя в зеркале. Лицо осунулось и стало напоминать изображения из лекции о вреде алкоголизма, которые показывают пятиклассникам в средней школе. Чонгук даже представлял, как школьники безучастно раскачиваются за партами, утомленные внезапной промывкой мозгов, и ухмыляются каждому слайду. А потом всплывает фото Чонгука, и все сразу, как прикованные, застывают, машут руками и прикрывают от ужаса глаза со словами: «я в жизни и капли алкоголя в рот не возьму», «это уже совсем перебор». Страшно, вырубай. Чонгуку осталось привязаться к своей депрессии, чтобы она тоже его бросила.

***

— Существует тонкая грань между тем, чтоб быть одиноким, и испытывать одиночество, — втирает Чон очередному случайному собеседнику за барной стойкой. В баре сегодня чуть больше неудачников, чем обычно. Привычно толстые ребята ходят из угла в угол, метают дротики и пускают шары в бильярде, то и дело сканируя помещение на предмет скандала. У подобного вида руки чешутся постоянно. — В том, чтобы быть абсолютно одному нет определенного характера. Ох, как-то нескладно у меня выходит, — Чонгук трет лицо. — Просто один ты и все тут, — все же не сдается он. — Просыпаешься один, один отовариваешься в супермаркете. Приходишь в офис, и коллеги, дабы избежать пресечения личных границ, и слова помимо «здравствуй» не скажут. Хоть в известке лицо извозюкай — сделают вид, что не заметили. Кому-то от такой жизни сплошное наслаждение. А вот одиночество. Одиночество — сука! Вот сижу я в этом баре, с тобой вот разговариваю. Ну… ты спишь, судя по всему, а людей вот неравнодушных полно — только толку то? Собеседник высказывает полную безучастность характерным посапыванием. — Да чего ты к парню пристал то? — бубнит Досонг, зажимая в зубах зубочистку. — Мы общаемся. — Да он в отключке уже минут тридцать. Скандалисты уставились на Чонгука. Пик-пик-пик. Цель обнаружена. Чему же вселенная хочет его научить? Чонгука начинают оттягивать от барной стойки, он что-то бессвязно кричит, а, в попытках устоять, задевает кого-то в толпе, и начинается сплошная какофония. Ему мажут по челюсти и уже почти отправляют отсыпаться в углу бара, как четыре мясистые лапы отгоняют шакалов и, схватив Чона по обе стороны, выносят из бара. Наступает такой момент, когда человек уже не способен контролировать свою жизнь надлежащим образом. Остается поддаться течению и плыть в его направлении. Его небрежно забросили на заднее сиденье автомобиля и Чон уже смирился со своей участью. Какой прекрасный день, чтобы умереть. Чимин бы на похоронах слезы полил знатно, вспомнил бы как Чонгук ему отдал набор цветных ручек с запахом фруктов. Хосок бы театрально припал к могильной плите со словами: «Боже, каким я был дураком!». «Угу», — протянул бы Юнги и выпустил дым в пасмурное небо. Толпа в трауре бы завыла: «Погиб гений»… Постойте, а какой вообще сегодня день? Судя по всему, он спросил это вслух потому что один из верзил за пассажирским сидением ответил: «Вторник, вот такой ты еблан… напиваться во вторник» голосом предательски похожим на Намджуна. — Ладно, давай без выражений, — выруливая с парковки, добавил водитель голосом Сокджина. В том, что его похитили его же братья не оставалось сомнений. Сводные, сводные братья. Намджун повернулся к младшему, кряхтя уже по-взрослому. Два мужика с построенной карьерой и семейной жизнью. В чертовски идущих им костюмах. Видимо, только с работы. — Там в кармане сиденья бутылка с водой и бумажные пакеты. Блеванешь на обивку салона, скажем твоей матери, что мы делали, что могли, но тебя пришили в баре. Чонгука не тошнило, он выпил не больше обычного, и к моменту драки лишь немного прихмелел. Ему просто было ужасно тоскливо и тоска заливала его синей тягучей трясиной. Он выдул полбутылки и откинулся на спинку. Город размывало той же синевой, что у Чона внутри. Тем же оттенком, что и Тэхенова голова когда они впервые встретились. Интересно, какого цвета волосы Тэ летом? — А теперь рассказывай, — вырвал его из размышлений Намджун. — Что? — Почему нам приходится вырываться из плотного графика в начале рабочей недели и спасать тебя от алкоголизма? — Хрен я что буду вам, Чонгыновым шпионам, рассказывать. Не дождетесь, — он сглотнул горькую слюну и добавил — Вы работаете на абсолютное зло, одумаетесь. — Нас просила твоя мать. Мама, действительно, в последнее время места себе не находила, передвигалась тенью и ждала его до самого утра. Проходя мимо нее в свою спальню, его спина заливалась свинцом под усталым взглядом. — Все равно не дождетесь. На что Намджун с Сокджином лишь устало переглядываются. Ким-старший разгоняется, а метров через пять сворачивает в направлении междугородней трассы. Намджун бесстрастно закуривает и усердно ловит приличную музыку по радио. Спустя минуты поисков из динамиков доносится голос Тома Йорка. «Будь что будет» проносится бегущей строкой в обуглившемся рассудке Чонгука. Он просит сигарету у брата и тоже закуривает.

«Передвигаясь от океана к океану, ты изведаешь мир. Но пьяные разговоры и случайные знакомства сделают тебя еще более одиноким».

***

Он не заметил как провалился в глубокий зябкий сон. Ему снились все те, кого он потерял по ходу своей недолгой жизни: Отец, попугайчики, друзья и, наконец, Тэхен — незаживающая рана. Расцепив отяжелевшие веки, он не сразу понял, что уже светало. Четыре утра, не меньше. Намджун и Сокджин вели бессвязную беседу о своих домашних питомцах. На этом диалоге Сокджин свернул в небольшой городок... Скорее — поселок городского типа, название которого Чон рассмотреть не удосужился. Проехав вдоль закрытых лавок, Сокджин свернул в очередной раз, и машину окружили одноэтажные домишки, больше смахивающие на халупы. Он то и дело сравнивал свой маршрут с заметкой в смартфоне, и наконец припарковался у дома под номером 604В. Ким-старший велел ожидать его команды и какое-то время Чонгук без особого интереса наблюдал за тем, как он пересек разрушенный в хлам передний двор и беседовал с хмурой, морщинистой хозяйкой. — Погнали, — позвал Намджун уже снова засыпающего Чонгука, расценив неопределенный жест Сокджина за знак. В доме стоит трудноопределимый запах. Что-то кислое смешивается с чем-то горелым и порождает нечто тошнотворное. Оттого, войдя, парни слегка пошатываются. Кимы принимаются обходить дом по периметру. — Рано вы со своими оценщиками заявились, нормальные люди еще спят, — женщина явно не в восторге от нагрянувших трудяг в костюмах. — У нас по плану еще тринадцать домов в округе, — Сокджин с отвращением растирает пыль меж пальцев. — А кто этот мальчик? Намджун явно хочет присесть, но не знает куда: — Он сын застройщика. Мальчик же проходит к подобию гостиной и замечает округлых форм тушу на диване. Глаза непроизвольно обводят лицо и застывают на родинке под губой. Прям как у… Стены трещат или у Чона кости надламываются? Не могли Сокджин с Намджуном вот так, спроста, привезти его сюда, чтобы он поглазел на своего отца. Это гнусно! Грязные игры, он в них не играет. Он в домике. Мужчина приподнимается на локтях и, сквозь пелену бессмысленно прожитой жизни, смотрит на Чонгука. Чон не увидел ничего во взгляде. Ничто не вздрогнуло трепетом, не затеплило его изнутри. Один из миллионов таких же взглядов, которые тут и там разбросаны по Щильману. — Чего надо? — бурчит голос, уже почти ничего Гуку не напоминающий. Одна фраза сейчас способна разделить жизнь Чонгука на до и после и изменить жизнь некоторых из присутствующих. Вероятно. Но главным образом он изменит свою. Вода имеет очень занимательное свойство. Она движется в своем темпе, неумолимо, вольно и бесстрастно. Она, по сути, всего навсего выполняет свою работу. Но камни точатся безнадежно, безвозвратно. Навсегда. Навсегда — такое страшное слово. — Да ничего, у вас в санузле потолок осыпается, Сокджин-щи, внесите в протокол, - на лицо лезет подобие улыбки. - Всего хорошего. Чонгук вышел, уже чрезмерно театрально поправляя воротник футболки, и вспомнил, что в санузел он и не заходил. Стоило ему переступить через порог, как эмоции захлестнули его снежной лавиной. Это вроде как ненормально. Сейчас же, типа, середина июля. Однако, один крайне предусмотрительный синоптик лавину все же предсказывал. Чон прошел еще метров шесть от входной двери, уселся на тротуар и слезы градом посыпались из него, пугая местных кошек. Намджун и Сокджин встали среди глиняных гномов и гусениц на газоне и позволили Гуку наконец выпустить из себя всю ту боль, что он запивал дешевым пойлом. И Чон лопнул. Словно воздушный шарик, который насильно заполняли водой с примесью токсичных отходов. Он полушепотом, иногда останавливаясь, чтобы заглотить сопли или перевести дух, рассказал братьям всё. Начиная с обеда в доме у Хосока в середине октября и заканчивая вечеринкой у Француза. Ему было стыдно перед друзьями за то, что самостоятельно вырыл колоссальную яму между ними. Настолько глубокую, что ее не закидать теперь ни одними слащавыми извинениями. И, как это обычно бывает, все из-за пустяка. Ему стыдно перед матерью за то, что не принимал ее заботы. Ему даже совсем-совсем немного стыдно перед Чонгыном, который, на самом деле, в разы лучше того ничтожества, распластавшегося на диване за его спиной. Но больше всего ему было нестерпимо плохо без Тэхена. Нить, связывавшая их, запуталась и разметалась настолько, что теперь совсем неясно, как следовать по ней дальше. Задание непосильной сложности... особенно, когда цель упорно не хочет, чтобы ее искали. Ему обидно за то, что отчетливо знает: с Тэхеном можно было быть искренним, настоящим, его можно было уминать в своих объятиях, прятать от всего мира за широкой спиной и даже дарить то самое - ужасно пошлое на букву «л». Тот ведь в этом так нуждается, они оба, на самом деле. Однако, тот Чонгук из прошлого этого Тэхена из настоящего не знал. Им не удалось друг друга застать. Разминулись на одной из вечеринок и прошли мимо, запутавшись в пространстве и времени. С тем Тэхеном, что тоже из прошлого, так было нельзя. Он бы снисходительно пробежался взглядом по оголенному Чонгуку с его «нюньками» и без особого интереса пошел дальше. Правда, которую все отказываются принимать. Па-ра-докс. Он плакал так долго, что сходящий на хрип голос было не различить за завыванием утреннего ветра, колыханием листвы и скрипучих калиток. Его голова, будто залитая кровью, упала перед ним меж колен, и Чонгука вырвало. Прямо на газон его отца-алкоголика и мачехи-неврастенички. Превосходно опустевший он присел на бампер Сокджинового автомобиля. Братья опустились по обе стороны и машина ощутимо просела. Намджун подал ему воды. — Знаешь, Гук, в мире всегда будут лишения и сожаления, — Сокджин устало разглядывает дома, испытавшие на себе насилие времени, безработицы и, судя по всему, парочки помповых орудий. — Ободряюще. — А то! Но всегда идет компенсация, один значительный плюс — это ты сам. С каждым разом ты становишься взрослее, и взгляды твои неименуемо расширяются. — Все мы движемся и останавливаемся, движемся и останавливаемся. Иногда одно перевешивает другое. Такова жизнь, — Намджун поместил ладонь на Гуково плечо и совершил до ужаса простой и незамысловатый жест. Жест, тривиально называемый заботой. — Помирись с друзьями. Возьми яйца в кулак, - Сокджин сжал ладонь в кулак и поднял ту высоко над головой, - и посмотри им в глаза. Если простят — настоящие, если нет — значит оно и к лучшему. Все равно настоящая дружба это слишком редкая роскошь, чтобы быть у каждого часто и надолго. Чонгук провел взглядом взмывшую с дерева стаю птиц: — Только пообещайте, что вы не расскажите маме и Чонгыну, что я пидорас. — Как самокритично, — отшучивается Намджун. — Да не расскажем конечно, — рассмеялся Сокджин. — А то папа еще скажет, что это мы виноваты, мол, не надо было тебя в детстве по заднице бить. — Что? — нелепо моргает Чонгук, но братья уже встали и отстранились. — Да не бери в голову, ты спал тогда, — произносит Сокджин и садится в машину. — Пустяки, из-за этого быть не может, — добавляет Намджун и закрывает за собой дверцу. Чонгук без единой мысли смотрит на растрескавшийся асфальт, фыркает от своей естественной и безжалостно забытой беззащитности и тоже садится в автомобиль. К Братьям. Какая разница, сводным или нет?

***

По приезде, он разгреб свалку в комнате и блаженно потянулся к потолку. Тело стало податливым, но на душе по-прежнему висел булыжник. За спиной раздался стук в дверь и Чон машинально бросил взгляд на предплечье. Все под контролем. Голова Чонгына, чуть оробев, пролезла в комнату: — Там твоя мама уехала, пойдем ужинать, я уже начал. Пибимбпаб из супермаркета стынет в общей тарелке. Чонгын как-то подозрительно моргает в свою тарелку, и Чонгук находит объяснение в бутылке соджу по правую руку от отчима. Выглядит он так… будто сейчас начнёт душещипательный монолог. — Знаешь, я своего отца тоже знал плохо. Он работал гос-инспектором, часто был в разъездах и получал, — мужчина помахал дулей в воздухе, — с грош. Мы его всегда с нетерпением ждали, набрасывались. Только сойдемся, как он снова уедет. И так все детство. Однажды он приехать не смог и выслал подарки. Мне пришел пакет от него. На пакете было написано: «Привет из Ульсана». Не представляешь, как я на него был зол и обижен. Потом не общался с ним. Он ушел с работы когда мне исполнилось семнадцать. Родился мой младший брат и они зажили полноценной семейной жизнью. Хонджун, братик мой, всю любовь получил, всю заботу. А я, — он снова показал дулю. — Это я сейчас понимаю, что он все делал ради нас, что выхода не было. Время другое. Да и я родился рано, не ждали меня в общем. Понимаю, да только поздно уже. И оттого мне страшно было тебе отчимом становиться. Этих бесов хоть родная мать воспитала как надо, а тут ты. Честно, Чонгук-и. Не держи зла на меня. Хочешь стаканчик соджу? «Что происходит?», — подсознание наконец словило одну волну с хозяином и отчетливо недоумевает. — Нет, я завязал. — Точно, прости. Я тоже давно не пил. Однажды так накидался, что, — тут он начал расстегивать на себе рубашку. — Смотри. Под рубашкой, под самым сердцем, набита кривая-косая татуировка. Надпись многозначительно гласила: «Life sucks on the ball». Точнее, Чону хотелось верить, что в ней есть некий смысл. — Я был в Новом Орлеане. Мы с сокурсниками напились до одури и пошли бить татушки. Я хотел, чтобы это была надпись «Жизнь отстой» на кирпичной стене. Похожая у одного, известного в те годы, рэпера была, — он подсел к пасынку поближе, чтобы тот как следует рассмотрел. Кожа мурашками покрывается от непривычной близости к Чонгыну, физической и совсем немного духовной. — Ляпнул как-то недодумав. Лежал потом дергался на кушетке. Думал, что тату-мастера со мной смеются, а не надо мной. Ушел в восторге, а поутру чуть коньки не отбросил. Отчим нетрезво фыркает и готов от души и искренне над собой рассмеяться, но Чонгук лишь с сочувствием похлопывает того по плечу. Ему жаль мужчину и жутко обидно за нелепый партак. И, возможно, именно за то, что на таком хорошем человеке такой ужасный партак. Может, когда-нибудь он покажет ему свои.

***

Четверг. Чон бесцеремонно прокрался на скамью для болельщиков и долго наблюдал, как Юнги обходит Хосока, забрасывая мяч выше допустимого для Чимина диапазона. Парни его тоже сразу заметили, но продолжили играть, никак особо не реагируя. Чонгук уперся локтями в колени и бесстрастно рассматривал поле, занимавшийся закат, своих бывших-лучших-друзей и поймал себя на мысли, что правда-правда-очень-очень скучал. — Чонгук, ты долго там сидеть будешь и мечтать? — раздалось с поля голосом Юнги. — Я ведь не могу в одиночку их выносить, это гнусно. — Не надо его звать, — Хосок направился к рюкзаку переводить дыхание, — я заебался проигрывать. Чимин, неторопливо потянувшись, вылез из-за сетки и присел рядом с Чонгуком. С минуту они наблюдали за тем, как Хосок жадно поглощает охлажденный энергетик, а Юнги мяч за мячом попадет в кольцо. Без особых усилий, просто так. Закрепляет в общем сознании причину, по которой это поле названо в его честь. Робкое «извини», сказанное ими в унисон, повисло легким облачком. Воодушевленные, они сцепили друг друга в объятиях, резко, и без единой посторонней мысли. Летнее солнце с явным нежеланием спускалось к горизонту, заливая все вокруг алой краской. — Вы чего там, пидоры, обнимаетесь? Вы еще переспите, — Хосок с досадой выбросил пустую жестянку. Чонгук отпрянул первый. Некоторые элементы завершили свое странствие и вернулись на прежние места. — Так вы знали, что Чимин тоже того? — Да еще с класса четвертого, — Юнги безучастно забросил трехочковый в корзину, достал пачку сигарет и закурил. — Когда он в лагере предложил Хан Кидуку выйти за него замуж. — У Хана тогда чуть штаны не отвисли под давлением нервной системы, — добавляет Хосок, перекидывая рюкзак через плечо. Чимин лишь выводит замысловатые узоры кончиком пальца на поверхности своих шорт. — Может, уже вместе обнимемся, раз на то пошло? — Чонгук привстал со скамьи и раскинул руки. Еще минут пять прохожие стороной обходили, сцепившихся в круг, четырех парней. Чонгук прижимался лбом к трем другим, и игла неопределенных чувств проткнула его насквозь. Только вчера он считал, что баскетболы по четвергам, идиотские шутки и совместные объятия — это тот этап жизни, который принято называть пройденным. Радуясь ошибочным заключениям, он буравит облегчением ту же точку под ногами, в которую уставились и трое его друзей, и оттого не сразу понимает по какой причине на асфальте появляются мокрые пятна. — Кто ревет? — рявкает Юнги. — Я не реву, — удивленно лепечет Чимин. — И я не реву, — шепчет Чонгук. — А я реву, — протяжно воет Хосок. Все, как один, поднимают головы. Хосок сливается с бурым небосводом: — Мне твоя мама звонила, еще зимой. Говорит: «Как жаль, что вы с Чарен расстались, такая пара была. Хорошо, что вы с Чонгуком можете поддержать друг друга. Как он там?». Я тогда так разозлился. Понял сразу, что ты наверное сейчас там с этим своим крашенным трахаешься. Злился, но выдал: «Спасибо, тетя Реджун. Чонгук-то в порядке, в магазин вышел за продуктами. А мне вот так плохо…», но она бросила трубку. Чимин с доблестью сдерживал смех. — Но мне так вдруг спокойно стало, — Хосок переминается с ноги на ногу, — я так сразу вдруг подумал, что еще не поздно. Чонгук взял Хосока за руку. — Я тебе благодарен, — Гук большим пальцем вытер слезы с покрасневшего лица. — Теперь мы квиты за то, что в десятом классе ты пнул меня в водораздел за рекой Хан. Нужно отдать Чимину должное, он держался с честью. — Давайте похаваем, — Юнги кладет мяч в рюкзак и достает из пачки очередную сигарету, — жуть как жрать хочется.

***

Неподалеку от Земель Юнги-хена располагается небольшая кофейня, в которой подают лимонад с фейхоа и сэндвичи на шпажках. Чонгук задумчиво водит последними лучами солнца, застрявшими среди граненных стенок его стакана. Может, это Тэхен отныне лишь этап с пометкой «пройдено»? — У меня ведь был ник «Кинер», а у Чарен был «Демина». Это как Король и Дама. И я всегда думал, как классно, что мы будто в одной колоде находимся. — А потом мы поженимся и у нас родятся много маленьких валетиков, — съязвил Чимин. Юнги с этой шутки выпал и чуть не задохнулся, а Чонгук смог улыбнуться впервые за долгое время, аж на целых два миллиметра. Друзья смотрят на него, не зная как подступиться. Боятся и слова сказать. — И вы не спросите даже как у меня дела? — Мы уже не знаем как к тебе подступиться. Бинго. Сектор приз на барабане. Шаблоны, которые кажутся непреклонно верными для одной ситуации, никогда не будут работать с тем же успехом в другой, даже, будь они идентичны на все девяносто девять и девять процентов. Чимин машет руками перед его лицом: — Снова выпал из реальности. Пшшш, прием. Земля вызывает Чонгука. — Вы ведь Тэхена знаете? Тот парень, который крашен- — Знаем. — Слушай, мне всегда было интересно. У него друзья настоящие или подкупные? — Хосок артистично почесал подбородок. — По-настоящему подкупные… да это неважно. Я проебался и бухал все это время как черт. — Бросили тебя? — Да, но… — Чонгук устало откидывается на стуле. — Мы, в общем то, и не встречались. — Хочешь сказать, что, когда ты ему тогда в шею впивался, вы тоже были не вместе? — Что-то в этом роде. Мы жили вместе, но никогда не говорили на эту тему. — А-ахуеть. Так он не бросил тебя, а ушел. Чонова голова кивала за него на автопилоте, заменяя капитулировавшего межпланетника. — Потому что ты ни разу ему не дал понять, что любишь его… Чонгука заметно заклинило, что не осталось без внимания. Друзья переглянулись и потупили улыбки. — Меня штырило с того, что с Тэхеном можно быть собой, здесь и сейчас, свободный от дерьма из прошлого и без страха за будущее. Казалось, что идеальнее некуда, просто высший класс, — он уныло разбил ложкой печенье в тарелке. — А теперь оказывается, что все совсем не так. Хосок заерзал, крошки посыпались с его рукавов на джинсы: — Твой Тэхен тоже с приветом. Нет, схватил бы тебя за шиворот и сказал: «Ты, что, меня не любишь, что-ли»? — Это не так просто. Может у Кима проблемы с доверием. Все то Чимин знает в этой жизни. — Так чего ты с ним не поговоришь? — Как, Чимин, как? Он взял и просто… пуф, — Чон развел пальцами в воздухе, — Исчез! — Ну поезжай к нему. — Его нет в городе, я уверен. — Ну вот и поезжай загород. Чонгук, не понимая слушали ли его вообще, упал лицом на поверхность стола. — К бабушке его в Енчонри, — Чимин с секунды наблюдал за расширенными глазами страдальца. — Стоп-стоп-стоп. Ты что, хочешь сказать, что не знаешь о том, что он каждое лето там проводит? Парень из тебя, действительно, дерьмовый, я бы тоже от тебя ушел. — Я бы тоже от себя ушел… но тебе откуда знать? — Режиссеры все на этом свете знают, — Чимин с довольством подправляет на себе отсутствующий галстук. Будто сообщил некогда смертельно больному о полной ремиссии, ей богу. — Да он просто- И Пак тут же запускает в Хосока горсть использованных салфеток. — В общем, вот что, — Режиссер выдернул одну салфетку и нацарапал ручкой из нагрудного кармана адрес Тэхеновой бабушки в Енчорни. Чонгук долго смотрит на салфетку. Такого приза он -очевидно- не ожидал. Его пальцы подрагивают, колеблясь, прикасаться к салфетке или нет, словно она сделана из сусального золота. — Чимин, я морально не готов к таким шуткам. — Я абсолютно серьезно. — И взгляд Чимина на доли секунды напомнил Чонгуку Досонговские.