Вселенная любит дураков

Енчонри, действительно, оказалось дырой. Чонгук робеет под давлением кривых рядов деревенских домиков. Интересно, какие же волосы у Тэхена летом? Что-то противоречащее солнцу, теплу, бикини и шарикам мороженого. Что-нибудь холодное и угнетающее. Пепельный. Точно пепельн- — Чон? — родной голос раздается оттуда, где секундой до этого стоял абсолютно чужой силуэт. Чонгук нелепо замирает, высокая трава визжит под давлением его кроссовок. Он оборачивается и не сразу понимает, что голос Тэ принадлежит смуглому брюнету. «Ты кто?» хочется спросить у деревенской версии Ким Тэхена, к которой Гук оказался -тоже-, очевидно, не готов. Тэхен же цеплял пальцами малину из чашки и, без единого намека на какое-либо выражение, прожевывал ее, смотря Чону прямо глаза. — Ты чего тут забыл? — Бабушку твою увидеть захотел, — отвечает он добродушно. — Тоже мне юморист, откуда узнал? — Чимин выдал, говорит режиссеры все в этом мире знают. — Да наверное Шут проболтался, они трахаются время от времени, — Тэхен запустил очередную ягоду в рот. — Что, прости? — глупо моргает Чонгук — Помирились значит, спрашиваю? Пака бы пиздануть, но Чонгук другу по гроб обязан. — Угу, — разве что и произнес он, — так ты впустишь меня? Ким с полминуты смотрел сквозь Чонгука, многозначительно поедая малину: — А кофта у тебя есть с собой? — Зачем? — Не хочу, чтобы бабку инфаркт хватил раньше времени, — набитый рот указывал на татуировки. — А то, что ее внук выкрашивается во все цвета радуги и декламирует седьмую статью законодательства, когда ужирается в дрова, душу ей успокаивает? — Этого Тэхена тут нет. — Я вижу. Нет, кофты тоже нет. Лето, я как-то не подумал. Может свою одолжишь? — Все для тебя делай… — Тэхен обреченно вздохнул и удалился в дом. Одноэтажная постройка, явно выполненная на совесть. Тяжелые бревенчатые своды подпирали крепкую крышу. Вокруг россыпью растут ягоды и овощи. Жутко просто и до ужасного аккуратно. Тэхен вынес свою рубашку, которую Чон время от времени разнашивал в квартире старшего. — Надевай, — он развернулся в сторону дома и зашагал прочь, — и говори громче, у нее со слухом беда. В крохотной кухоньке старуха медленно расставляла на столе блюдца с конфетами и фруктами. Маленькие полупрозрачные глазки замечают Чонгука, и Чон машинально сгребает в ладонь подол рубашки. — Здравствуйте, меня зовут Чон Чонгук! — почти кричит младший, что конфеты в руках бабушки подпрыгивают и разноцветно разлетаются. — Ты чего орешь как пришибленный? — сетует старуха, наклоняясь за упавшими сладостями. Хихикая, очевидно довольный своим остроумием, Тэхен ее усердно опережает. — Ты тот самый Чонгук или другой? — Наверное тот самый. — К сожалению, — в голосе Кима знакомая улыбка. Бабушка взмахом руки усаживает парней за стол и нарекает пить горячий чай с малиной. — В мое время вас бы давно, — она сложила ладонь на манер пистолета, — пах пах. Сейчас то все по-другому. Тэхена я люблю и желаю ему только счастья. Поэтому тебя тоже надо бы пах пах. — Ба-а, — тянет Тэхен. — Я заслужил, — признается Чонгук, только руки осталось сложить над головой. «Тэхен в своем первозданном виде» — такой уютный, мягкий, от него пахнет теплом. Вселенная существует миллиарды лет, а им повезло родиться и встретиться в один отрезок времени. Невероятно. — Но ты, это, если приехал — эт хорошо. Все ссорятся, а время раз-два и нет его. Мириться тоже надо. Но я все равно тебя если что пах. — Бабка наклонилась над Чонгуком, разрезая его острым взглядом. — Тут, в общем-то, пропадешь — никто не найдет. Ясно в кого Тэхен такой… своеобразный. — Допили? Дуйте отсюда. Глаза мне не мозольте. Давайте, давайте.

***

Они шли вдоль узенькой речки, по ней с отсутствующим видом передвигались утки и еще какие-то птицы, название которых Чон не знал. Тэхен присел на скамейку, покрашенную уже вероятно несчитанное количество раз, и закинул голову к небу. Чонгук присел рядом, и с боязнью принялся рассматривать свои руки. Ого, какие лапы, впервые видит. — Друзья у тебя уроды. — Не друзья они мне… — Тэхен старательно не смотрит на Чонгука. — Разве что Богом. — Богом? — Шут. Мир вокруг него куда более сумбурный, чем звездное небо. Еще столько всего надо понять здесь, чтобы отправляться туда. Тэхен в пятый раз складывает несчастную травинку: — Чонгук, послушай, я не со- — Я тебя люблю, — вот так, раз и все. Тэхен осекся, ветер осекся, даже поток реки будто замедлился, ослышавшись. Глаза Тэхена медленно залились космосом. — Тебе не обязательно говорить того же, просто дай мне шанс. Я наломал дров. Тэхен отрицательно машет головой. — Пожалуйста. — Нет, дело не в этом. Я тебя давно и сильно. Еще, кажется, в тот день, когда мы про инопланетян разговаривали. Я потому и предложил не спешить, испугался… наверное. И Чонгук разом все осознал, споймал мягкие щеки, накрыл их теплыми ладонями и покрыл поцелуями. Нежными, сладостными и настоящими. Тэхен на это заливался проявлением настоящей-человеческой радости — смехом. Утки с округленным глазами расплылись, а уже через минуты, когда парни утихли, свойственно им обнулились, и вернулись вновь. — А я тебя всю жизнь наверное, — на выдохе отстраняется Чон. — Дурак ты. Никакой Тэхен не инопланетян. Он самый настоящий человек, такой же ранимый и уязвимый как и все остальные… но чуть роднее. Чонгук вылетал в далекий космос в поисках высших форм любви. Но то, что он искал все время ждало его дома. В квартирке на Хондэ. Родной. — А ты моя вселенная, — не унимается Гук. — Сопли! Тэхен робко разместил голову на Чоново плечо. Вот чему его пыталась научить вселенная: нельзя открыть кому-то душу, когда у самого нет от нее ключа. Ключа, который уже никто не отберет. — Я Мураками прочел. — А я Стругацких, — над самым ухом произнесла Вселенная. Вселенная, которая любит дураков.