Доусон сити

Драко стоял у большого окна в пол в своей просторной комнате. Сквозь светлые бархатные шторы мягко просачивался лиловый отсвет, растекаясь по комнате тёплыми, почти золотистыми бликами. Блондин слегка откинул штору и посмотрел в окно. Центральную часть сада занимали тщательно постриженные шары и кубы из густого буксуса — идеальные геометрические фигуры, создававшие ощущение строгого порядка. Они стояли ровными рядами, словно молчаливые стражи, охраняющие покой поместья. Между зелёными фигурами вились узкие гравийные дорожки цвета светлого сланца. Они вели к небольшим бронзовым статуям, и к круглым зеркальным водоёмам, в которых отражалось бледное утреннее небо. По периметру сада тянулись старые, массивные деревья, чьи густые кроны смыкались высоко над землёй, образуя природный зелёный купол. Их стволы окружали приподнятые клумбы, где пышно цвели ирисы, пионы и вечерние фиалки. От них исходил тонкий аромат — смесь влажной земли, и сладких цветочных нот, создававших атмосферу утончённого уюта и умиротворения. В утреннем свете сад казался почти нереальным — сочетанием строгой геометрии и природной живописности, идеальным балансом между человеческим мастерством и волшебством самой природы. В этом месте царила особая тишина и покой, которого Драко не мог найти даже в величественных залах собственного дома. Здесь казалось, будто само время замедляло свой ход, позволяя редким мгновениям тянуться дольше обычного, освобождая мысли от суеты и напряжения. Драко любил проводить время в семейном саду. Он любил бродить по вымощенным дорожкам среди аккуратно подстриженных кустов, позволяя себе окунуться в собственные мысли. Он помнил, как в детстве мать держала его за руку, ведя по этим аллеям. Она останавливалась у каждого растения, и мягким, спокойным голосом подробно объясняла ему свойства каждого из них. Мать настаивала, чтобы Драко знал их все наизусть — латинские названия, свойства, способы применения. Иногда это утомляло, иногда раздражало, но теперь Драко понимал — именно тогда в нём зародилась эта странная, почти болезненная тяга к зельеварению. Поначалу это было всего лишь увлечение. Но со временем оно стало чем-то гораздо большим — частью его самого. Он чувствовал это каждой клеточкой тела, в каждом точно отмеренном ингредиенте, в той сосредоточенности, с какой следил за тем, как меняется цвет зелья в котле. Словно в нём жило врождённое понимание того, что с чем должно соединиться, в какой момент — и какой результат это породит. Зельеварение перестало быть просто наукой — оно стало его убежищем, его языком. В Хогвартсе его успехи в зельеварении всегда были безупречны. Для Драко это было не просто школьным предметом, а тонким искусством, требующим предельной точности: малейшая ошибка могла исказить результат, превратив совершенство в провал. Именно это чувство ответственности — осознание хрупкого равновесия между успехом и неудачей — приносило ему странное, но глубокое удовлетворение. Его работа отличалась безукоризненной аккуратностью и редким для ученика пониманием сложных процессов, скрытых в каждом зелье. Снейп был первым кто заметил в нем талант. Однажды, задержавшись у его стола, профессор сухо отметил, что если Драко не растратит свой талант на пустые амбиции, он сможет стать одним из немногих по-настоящему выдающихся зельеваров своего поколения. Эта фраза надолго осталась с ним в памяти. Однако после войны всё изменилось. Несмотря на отличные оценки — неизменные «Превосходно» за СОВ и ЖАБА, — никто не желал брать его на стажировку. Ни в лабораторию Мунго, ни в частные алхимические мастерские, ни в исследовательский отдел Министерства магии — бывшему Пожирателю не было места в новом магическом мире. А ведь Драко посвятил исследованиям всё своё время. Он пытался усовершенствовать Зелье стабилизации магического ядра, стремясь сделать его не просто эффективным, а безопасным — настоящим прорывом в лечебной магии. Параллельно он экспериментировал с вариациями Противоожогового эликсира из Саламандровой Чешуи, добиваясь усиления регенерации тканей и устойчивости к магическим ожогам. Кроме того, он работал над разработкой новой версии настоя от истощения магов, который базировался на уникальном сочетании пыльцы серебряного асфоделя и настоя корня мандрагоры, выращенного в Альпийских теплицах. Днями и ночами блондин сидел над исписанными свитками, вновь и вновь возвращаясь к формулам, доводя каждую из них до мельчайшей точности, выверяя пропорции с почти болезненным, изнуряющим упорством. Чернила высыхали, пергамент истирался, а мысли не знали покоя — он не позволял себе ни малейшей поблажки. И всё же, несмотря на накопленные знания и несомненные достижения, никто не хотел давать ему шанс. Каждая новая попытка найти свое место давалась ему с трудом, и он не раз сталкивался с недоверием и предубеждениями со стороны окружающих. Мир словно глухо отворачивался от него, и Драко оставалось лишь смириться с тем, что многие двери так и оставались перед ним закрытыми, как напоминание о прошлом, от которого он не мог — или не имел права — избавиться. В итоге ему пришлось согласиться на любую работу, лишь бы что-нибудь подвернулось. Так он получил должность младшего инспектора в Отделе магического транспорта. Его обязанности заключались в контроле и координации использования порт-ключей и иных волшебных средств передвижения. Работа была непростой: она требовала предельного внимания к деталям и неукоснительного соблюдения правил безопасности. Однако для Драко это стало шансом — возможностью вернуть утраченное доверие окружающих. К сожалению, всё пошло не так, как ему мечталось. С самого начала его использовали, перекладывая на него дополнительные обязанности, не оставляя ни времени на отдых, ни надежды на продвижение. Руководство не ценило его усилий, несмотря на все его старания и искреннее желание доказать свою компетентность. Драко чувствовал себя лишь безымянным инструментом — чем-то, чем пользуются, не считаясь ни с его потребностями, ни с его достоинством. Малфой всё чаще ощущал себя изнурённым и подавленным, будто каждый прожитый день был одной сплошной битвой за жизнь. Работа, казавшаяся когда-то шансом проявить себя, превратилась в нескончаемый поток обязанностей, которые множились быстрее, чем он успевал с ними справляться. Да и общество не стало относиться к нему снисходительнее. Коллеги все так же встречали его либо холодным равнодушием, либо скрытой неприязнью, будто его присутствие нарушало их привычный порядок вещей. А начальство оставалось глухим к его усилиям. Временами Драко задумывался, стоит ли продолжать бороться или просто сдаться и навсегда оставить свои амбиции позади. Но где-то глубоко внутри жила надежда на то, что когда-нибудь он сможет доказать свою истинную ценность и выйти из этого мрака. Малфой надеялся, что если проработает в этой должности достаточно долго, то сможет заслужить обратно доверие окружающих и постепенно вернуть себе уважение в магическом сообществе. После года усердной работы он решил попытаться отправить резюме в Министерство магии. Хотя предлагаемая должность была далека от его мечты и не отличалась престижем, Малфой понимал, что работа в Министерстве станет хорошим стартом. Он верил, что должность в этой организации значительно упростит ему дальнейший путь к работе в сфере зельеварения — его настоящей страсти и призванию. Слизиринец был готов терпеливо и настойчиво идти к своей цели, понимая, что по пути к признанию и успеху ему предстоит преодолеть множество преград. Однако ему отказали. На его запрос пришло официальное письмо с отказом, в котором не было приведено никаких конкретных объяснений. Подпись на письме принадлежала Аврорату, но имя того, кто отклонил его просьбу, так и не было указано. С тех пор Драко продолжал год за годом отправлять свое резюме, надеясь, что в нём увидять больше чем имя бывшего пожирателя. Но ответы оставались неизменными. Несмотря на это, он не терял надежду и упорно продолжал попытки, осознавая, что именно настойчивость и время помогуть ему сломать этот замкнутый круг. Каждый новый отказ становился лишь очередным испытанием, которое он должен был преодолеть, чтобы двигаться вперёд. Лёгкий, почти нерешительный стук в дверь вырвал его из размышлений. На мгновение воцарилась тишина, затем дверь медленно распахнулась, и на пороге появилась его мать — с тем самым спокойным выражением лица, за которым всегда скрывалось больше чувств, чем она позволяла себе показать. — Дорогой, ты готов? — её голос был тихим и нежным. Драко медленно отвёл взгляд от окна, и глубоко вздохнул, стараясь успокоить бьющееся сердце и собрать разбросанные мысли воедино. Внутри него словно бушевала настоящая буря. Но несмотря на это, он кивнул матери, пытаясь показать спокойствие, скрывая под маской холодной уверенности всю сложность переживаемых чувств. После его с Поттером спасении многое изменилось. Событие на побережье вызвало огромный общественный резонанс в магическом мире — суета и внимание со стороны СМИ и общественности были настолько велики, что даже Аврорат, несмотря на все попытки замять инцидент и снизить его огласку, не смог полностью контролировать ситуацию. Репортёры толпились у входа в больницу Святого Мунго, ослепляя посетителей вспышками колдокамер и наводя на них зачарованные перья. Корреспонденты «Ежедневного пророка» и «Ведьминого Вестника» караулили каждого, кто входил или выходил из здания, надеясь выудить хоть крупицу информации. Они цеплялись к колдомедикам, пациентам, родственникам, а особенно — к аврорам, выставленным у главного входа. Те, в строгих мантиях с эмблемой Министерства магии, холодно и без лишних церемоний пресекали любые попытки прорваться внутрь. Для Драко пребывание в больнице означало не только борьбу с последствиями произошедшего, но и начало новой главы в его жизни, полной неопределённости. Пока он лежал в своей палате, у него не было ни малейшего представления о том, что происходило за стенами Мунго. Время тянулось вязко, теряя очертания между приёмами зелий, осмотрами целителей и редкими визитами родителей. Мать отводила взгляд каждый раз, когда Драко спрашивал, есть ли новая информация о преследователях, или назначен ли уже новый аврор для их охраны. Она на секунду замирала, пальцы чуть сильнее сжимали кружевной платок, и взгляд ускользал куда-то в сторону, будто ответ прятался в складках её мантии. — Это не то, о чём тебе стоит думать сейчас, — мягко говорила она. — Поправляйся, дорогой. Отец тоже почти ничего не рассказывал. Его ответы были короткими, осторожными, будто каждое слово взвешивалось перед тем, как быть произнесённым. Он говорил расплывчато, уходил от конкретики, переводя разговор на здоровье Драко или дела поместья, словно всё остальное не имело значения. Словно ничего не произошло. И только настойчиво пытался убедить Драко прислушаться к рекомендациям колдомедиков и пройти полное обследование. — Со мной всё нормально. — Колдомедики так не считают. Тебе стоит к ним прислушаться, — сдержанно говорил отец. Однако блондин неизменно отвечал отказом. Он знал: если начнут копать слишком глубоко, обязательно обнаружат следы заклинаний — тех самых, о которых он предпочёл бы молчать. Отец, наверное, заметил, что для Драко эта тема была неприятна, и в какой-то момент перестал пытаться его переубедить. Спустя три дня к Драко пришёл очередной сотрудник Аврората — Ричард Коллинз. Мужчина около сорока пяти лет, крепко сложенный, с густыми тёмными волосами и карими глазами, над одной из бровей выделялся заметный шрам, придававший его облику суровость. Его рукопожатие было твёрдым и уверенным, взгляд — холодным и пристальным, а голос — вежливым, но словно тщательно выверенным до каждой интонации, словно каждое слово было отточено заранее. — Я ознакомился с вашим делом, — произнёс он. — Мне нужно уточнить у вас кое-какие детали. — Я уже давал показания бесчисленное количество раз, — устало ответил Драко. — Я понимаю, — кивнул аврор. — Наверное, вам тяжело всё это вспоминать. Но я надеюсь, что сейчас вы чувствуете себя лучше и сможете ответить на несколько вопросов. Коллинз производил двойственное впечатление. В его тоне слышалась внешняя мягкость, почти вежливое расположение, но за ней отчётливо угадывалась жёсткость, не допускающая возражений. Дело было не в словах, а в том, как именно он их произносил. Сотрудничество подразумевалось как нечто само собой разумеющееся, а отказ — как вариант, которого попросту не существовало. Драко коротко кивнул, принимая правила этой игры. — Вот и отлично, — произнёс Коллинз, чуть склонив голову, словно делая пометку про себя. — В отчёте указано, что вы не видели нападавших. Может быть, теперь вы вспомнили хоть какие-то детали их образа? Цвет мантии, тембр голоса… Драко сжал пальцы сильнее, чувствуя, как напряжение медленно нарастает. Этот вопрос ему задавали уже не в первый раз — не во второй и даже не в третий. Он звучал снова и снова, с той же настойчивостью, словно многократное повторение могло изменить ответ. Чего они добивались? Что именно хотели от него услышать — признание, или случайную оговорку, за которую можно было бы зацепиться и использовать против него? Это злило так, что скулы сводило, но Драко лишь медленно выпрямился, заставляя дыхание успокоиться, а сердце биться ровней, и вновь водрузил на лицо привычную маску холодной, почти безупречной сдержанности. Любая вспышка агрессии сыграла бы им на руку. — Все случилось очень быстро… Слова выходили ровными, почти отстранёнными, словно Драко пересказывал не собственные воспоминания, а чужую, давно заученную историю. Каждый раз, возвращаясь к этим воспоминаниям, он будто отодвигал себя в сторону, превращаясь в стороннего наблюдателя. Так было проще: не чувствовать, не вспоминать запахи, крики, мгновения, в которых сердце заходилось от ужаса. — Разве Поттер не предоставил вам свои показания? —вдруг прерывая свой рассказ, спросил Малфой. Он даже не повернул головы: его взгляд оставался прикованным к дальнему углу, словно вопрос был пустяковым, незначительным, словно он спрашивал о любимом сорте сливочного пива или о предстоящем празднике Хэллоуина в Хогвартсе. Драко прекрасно понимал: аврор не вправе разглашать информацию, которую он жаждал узнать. Но где-то глубоко внутри, теплилась упорная, почти болезненная надежда — услышать хотя бы крошечную деталь о Поттере. Маленький намёк, который мог бы стать для него чем-то большим, чем просто слова. Рука аврора застыла в полудвижении, перо зависло над блокнотом прежде чем мужчина вновь сделал пометку. Он медленно перевел взгляд на Драко, больше не скрывая своего нетерпения. — Вы имеете в виду аврора Поттера? — Мракаборец слегка нахмурился. Было ясно, что его возмутило то, с какой необычайной простотой и непринуждённостью Драко отзывался о Гарри. Как будто тот был не почётным аврором, легендой, символом, человеком, чья репутация и заслуги вызывают уважение, а обычным знакомым. — Мне необходимо услышать эту информацию именно от вас, — продолжил аврор после очередной паузы. Он больше не был таким терпеливым и сдержанным, каким казался прежде — это ощущалось в каждом жесте, в каждом взгляде, ставшем резче и холоднее. Его голос перестал быть ровным и мягким, приобрёл жёсткость. Теперь давление стало ощутимее, почти осязаемым. Блондин плотно сжал губы и снова повторил всё, что знал. Всё, что помнил. Всё, что видел — ровно так, как велел ему отец: чётко, без лишних эмоций, не отклоняясь от сути. Он говорил спокойно, почти механически, словно перечитывал выученный наизусть отчёт. Разумеется, оставались детали, о которых он умалчивал. О них не знал никто — даже отец. Когда Коллинз, наконец, поднялся, чтобы пожать ему руку и закончить допрос, он вынул из складок мантии палочку. И Драко узнал её мгновенно — Тонкая, изящная, словно выточенная с особой, почти холодной аккуратностью. Светлый ясенево-серый оттенок древесины переливался при свете лампы, а по гладкой поверхности тянулись едва заметные прожилки, напоминающие трещины на старом льду. Коллинз вручил блондину его палочку, и у Драко резко перехватило дыхание, по спине скользнул липкий холодный пот, а кончики пальцев предательски задрожали, словно тело отреагировало раньше разума. Поначалу Малфой так и не сдвинулся с места. Он лишь смотрел на протянутую руку мужчины, на палочку, лежащую в ладони аврора, будто это была ловушка. Слишком просто. Слишком… неправдоподобно. Драко ждал подвоха. Ждал, что Коллинз вот-вот усмехнётся — той самой тонкой, профессионально-холодной улыбкой — и начнёт зачитывать ему права, обвинения. Ждал оглушающие заклинания, цепей. Но ничего не происходило. Мгновения тянулись вязко, почти болезненно. Коллинз стоял спокойно, без напряжения, без скрытой насмешки во взгляде. Просто ждал. Лишь спустя пару секунд, Драко словно вынырнул из собственных мыслей. Он резко тряхнул головой, прогоняя оцепенение, и сделал шаг вперёд. Пальцы сомкнулись вокруг знакомого дерева, и в тот же миг по телу прошла волна тепла. На краткий миг Драко показалось, будто вместе с палочкой к нему возвращается часть самого себя. — Спасибо, — выдавил он хрипло, почти не узнавая собственный голос, и посмотрел прямо на аврора. Когда его с Поттером нашли на берегу, первый вопрос авроров был, находится ли при нём его палочка. Драко тогда мгновенно побледнел, словно кровь отхлынула от лица. Внутри всё оборвалось, желудок сжался тугим узлом, а ледяной озноб прокатился по телу, лишая возможности дышать свободно. В тот самый момент он поймал на себе взгляд Поттера — внимательный, настороженный, будто брюнет собирал кусочки мозаики, не торопясь складывать их в окончательную картину. Их взгляды встретились лишь на секунду, но Драко этого хватило, чтобы понять: Поттер знает. С того дня тревога стала его постоянным спутником. Каждое утро начиналось с тяжёлого предчувствия, будто в любую минуту двери распахнутся, служители магического правопорядка войдут, зачитают ему его права и увезут прочь. Мысли об этом скручивали внутренности, не давая покоя ни днём, ни ночью. Иногда ему даже казалось, что ожидание хуже любого приговора: неизвестность выматывала, лишала сна и сил. Однако часы тянулись, сменялись сутками, и ничего не происходило. Порой в голове мелькала почти крамольная мысль, что о нём попросту забыли. Но он тут же отгонял её, не веря в собственное везение. И вот теперь ему возвращали палочку — без обвинений, без ареста, будто ничего и не было. Драко сжал пальцы, принимая её, и внутри всё сжалось. Ведь если бы они действительно что-то нашли, аврор Коллинз не стал бы тратить своё время на очередной допрос. Его бы не допрашивали — его бы просто отправили в Азкабан, без объяснений. Значит, они ничего не нашли. Или нашли, но ещё не поняли что. Эта мысль была хуже первой. От следователя не укрылось его нервозность, но он никак на это не отреагировал — лишь сдержанно кивнул, словно поставив мысленную галочку. Драко уловил этот жест, но в тот момент ему уже было всё равно. Он сжал знакомое дерево в ладони, ощущая привычный отклик магии, и с этим прикосновением пришло облегчение. Словно тяжкое бремя спало с его плеч. Дыхание выровнялось, мысли перестали путаться, а внутри впервые за долгое время возникло ощущение зыбкого, но всё же контроля над собственной жизнью. Пусть ненадолго, пусть лишь на этот миг — но страх отступил, оставив после себя усталость и пустоту, которые Драко был готов принять как плату за короткую передышку. Возможно, Поттер знал что-то об экспертизе его палочки. Возможно, именно он стал причиной того, что всё закончилось так… Малфой резко отогнал эту мысль, словно она обожгла его изнутри, и усмехнулся сам себе, укоряя за идиотские догадки. Он не имел право искать в Поттере спасителя. Это было бы слишком наивно и неправильно. К тому же это противоречило всему, во что он привык верить годами. Поттер был символом его поражений, раздражающим напоминанием о прошлом, которое Драко предпочёл бы похоронить навсегда. Приписывать ему роль негласного защитника — значит переворачивать привычную картину мира с ног на голову, признавая собственную слабость и зависимость от чужой воли. Драко медленно выпрямил спину, устало проведя по шее правой рукой. Но как бы сильно он ни пытался переключиться на другие мысли, они неизбежно снова и снова возвращались к Поттеру. Зелья, которыми его пичкали колдомедики, притупляли ощущения: сглаживали магический фон, гасили отклики, ослабляли ту связь, которую Драко ощущал с аврором с того самого момента, как всё пошло не так. Обычно это проявлялось как едва уловимое присутствие на краю сознания — тонкое, почти фоновое. Теперь же там зияла пустота. И именно она пугала сильнее всего, потому что Драко больше не мог с уверенностью сказать, что с Поттером всё в порядке. Блондин стиснул челюсть и медленно выдохнул, словно это могло вернуть ему контроль. Но контроль ускользал. Без этой связи, какой бы пугающей она ни была, он чувствовал себя ослеплённым. Беспомощным. Ему было необходимо увидеть Поттера. Это чувство рвалось изнутри, будто пульсирующая рана, не давая ни минуты покоя. Он ощущал, что если не встретится с аврором — если не услышит его голос, не увидит знакомый взгляд зелёных глаз — то что-то ужасное случится. Его тянуло туда не из долга, и не из любопытства. Какая-то неясная часть его самого нуждалась в том, чтобы увидеть Поттера. Но что если его не пустят? А если допуск разрешён только родственникам? А если сам Поттер… не захочет его видеть? Драко с пугающей ясностью осознал, что к такому исходу он совершенно не готов. Он не готов к холодному взгляду, к отчуждённому молчанию, к мысли, что Поттер может отвернуться, словно между ними никогда не существовало той необъяснимой близости. Это осознание ударило его сильнее, чем он ожидал. Внутри разгорался конфликт — желание увидеть Поттера и страх быть отторгнутым, брошенным в пустоту одиночества. Он долго стоял в полумраке комнаты, не в силах решить, сделать шаг навстречу или отступить. Сердце билось учащённо, дыхание сбивалось, а мысли метались между надеждой и сомнением. В конце концов он сжал кулаки и резко направился к двери, словно решение было принято само собой, без участия разума. Он приоткрыл белую дверь, сжимая на ручке пальцы до побелевших костяшек, и вслушивался в суету больницы. В коридорах гулко отдавались шаги целителей, спешивших по своим делам; тихие шёпоты пациентов и их близких чередовались со скрежетом магических тележек, перевозивших пузырьки с зельями и мерцающие волшебные приборы. Вдалеке звенели колокольчики на дверях палат, а в воздухе витал смешанный аромат успокаивающих зелий, трав и лекарственных настоев. Периодически с потолка с тихим свистом спускались лечебные светильники, а по коридору тихо парили фонарики, мягко подмигивая светом. Драко понимал, что, несмотря на сомнения и внутреннее волнение, отступать уже невозможно. Он вышел в коридор и уверенно направился к лифту. Длинный проход перед ним слегка мерцал тусклым светом волшебных ламп. А отражения от блестящих поверхностей магических приборов и пузырьков с зельями, аккуратно расставленных вдоль стен, создавали ощущение мерцающего царства, где время будто застыло между реальностью и сном. Лифт мягко остановился, и Драко осторожно ступил на мягкий старинный ковёр с изящным узором — морские львы, гордо взирающие из переплетённых ветвей и волн. Казалось, этот ковёр, удивительно сохранившийся за сотню с лишним лет, хранил в себе дыхание прошлого и шепот забытых историй. Малфой нажал кнопку пятого этажа, вспоминая слова отца, что именно там поселили Поттера. Лифт тихо зазвенел и дернулся в путь, поднимаясь сквозь мерцающий свет и тишину коридоров. Каждый подъём сопровождался приглушённым гулом механизмов, эхом шагов и редких голосов. Драко чувствовал, как сердце начинает биться быстрее — не от страха, а от напряжённого ожидания. Лифт остановился, двери открылись, и перед ним предстала тихая, почти стерильная атмосфера коридора. Здесь не было привычного суетливого движения, лишь приглушённый свет и легкий аромат травяных настоев, доносящийся из ближайших комнат. Пройдя несколько метров, Драко вдруг резко остановился. За деревянной стойкой ресепшена стояла симпатичная колдомедсестра. Ее волосы были собраны наверх, открывая изящную линию шеи. Чуть наклонив голову набок, она кокетливо улыбалась одному из авроров. Тот отвечал ей взглядами и улыбками, обнажив ряд белоснежных зубов. Двое других сотрудников молча дежурили у белой двери, лишь изредка бросая взгляды на окружающую обстановку. Их строгие взгляды и неподвижная стойка создавали ощущение непреодолимого барьера. На мгновение Драко ощутил, как чувство тревоги смешалось с привычным раздражением, которое он всегда испытывал при виде авроров. Что за идиотская затея?! Ну правда, о чём он вообще думал? Наверняка доступ к Поттеру был ограничен! И ему следовало бы как можно скорее уйти отсюда, прежде чем кто-нибудь заметит его присутствие. Но едва он развернулся, чтобы броситься наутёк, как на него налетела незнакомка, чуть не сбив с ног. Многие десятки глаз сразу устремились к ним, а он побледнел, глубоко дыша, взволнованный таким неожиданным поворотом. Эта странная встреча больше походила на театральное представление. Повсюду стали слышны перешептывания и удивленные взгляды. В глаза сразу бросилась привлекательная внешность девушки. Немного вьющиеся каштановые волосы непослушными прядями падали на лоб. Чувственные губы, слегка вздёрнутый нос, большие карие глаза в обрамлении темных ресниц добавляли ей привлекательности. На ней была форма — изумрудный китель с белыми погонами и красным воротом, золотыми пуговицами и петлицами, а штаны были белоснежными. Возможно, она работала в Святом Мунго, но Драко не знал этого наверняка. — Всё ещё не научилась смотреть, куда идёшь, Грейнджер? — высокомерно заявил блондин. Девушка была удивлена, сбита с толку и просто не знала, как реагировать. Она явно хотела спросить что-то, хотела произнести слова вслух, чтобы удостовериться в реальности происходящего, но Драко поспешил прочь, страстно желая как можно скорее добраться до своих покоев. Он проклинал себя за то, что внутренний порыв оказался сильнее благоразумию. Тихо чертыхаясь, блондин нервно тёр виски, беспрестанно нажимая на кнопку лифта, гипнотизируя взглядом створки дверей, мысленно умоляя: «Давайте! Давайте! Давайте уже открывайтесь!» — Где он там застрял?! — это Драко говорит лифту. Но ничего не происходило. Будто все сговорились окончательно его добить. Махнув рукой, он уже собирался направиться к лестнице, когда внезапно звякнул колокольчик, извещая о прибытии лифта. Из груди вырвался облегчённый вздох — створки плавно разъехались в стороны. И вдруг ему стало совсем дурно… Пошатнувшись, словно ему в сердце вонзилась стрела, он испустил сквозь крепко сжатые зубы проклятие. В холодном свете светодиодных ламп, словно статуя, высеченная в камне, стояла Джинни Уизли — вернее, Поттер, если она вновь не сменила фамилию, — и держала на руках ребёнка. Её бледное лицо немного зарумянилось, а глаза, заблестели, выдавая тайное побуждение. Драко видел, что она была удивлена ничуть не меньше его. Какие же совпадения бывают в жизни! Сука! Девушка выглядела точно такой же, какой он её помнил, – рыжие волосы, покрытое веснушками лицо, аккуратный прямой нос и зелёные глаза, что сейчас придирчиво изучали его. Ребёнок на её руках сидел смирно, не капризничал, лишь только всё сильнее сжимал маленькие пальчики. И на Драко вдруг нахлынуло всепоглощающее уныние. Что он тут делает? Зачем пришёл? Ведь, по сути, Поттер ему никем не приходится. Ни приятелями, ни тем более друзьями они никогда не были. Несколько секунд они стояли неподвижно, и только когда прозвенел снова тихий звон лифта, предупреждающий о том, что двери закрываются, Драко ловко придержал двери открытыми. Девушка поблагодарила его и на мгновение задержалась в проёме, словно раздумывает о чём-то. Затем развернулась и пошла по коридору, не оглядываясь. Драко проводил её взглядом до тех пор, пока двери медленно не сомкнулись, отсекая пустое пространство за стеклом. Лифт тронулся, и внутри стало неожиданно тихо. Драко чувствовал раздражение, стыд, досаду — и вместе с тем что-то похожее на укол ревности. Джинни Уизли была частью жизни Поттера, жизни, в которую Драко никогда не входил и, если быть честным, не должен был входить вовсе. У неё было право быть здесь — А у него нет. Малфой надеялся, что, возможно, аврор сам к нему наведается — без предупреждения, как умел только он, с этим своим упрямым выражением лица и тяжёлым молчанием, за которым всегда следовало что-то важное. Он ловил себя на том, что вслушивается в шаги за дверью палаты, вздрагивает от каждого шороха, каждый раз думая: вот сейчас. Но этого так и не случилось. Он не пришел. А через неделю Драко и вовсе выписали и он вернулся в поместье. Малфой-мэнор встретил его привычной тишиной — густой, давящей, словно стены впитывали все звуки и возвращали их эхом одиночества. Дом был безупречно ухожен, но в этом порядке не было жизни. Слишком тихие коридоры, слишком много воспоминаний, от которых невозможно отгородиться. Впервые за долгое время в поместье ему не хватало шума. Одним вечером, устроившись в своём любимом кресле у камина, Драко в десятый раз перечитывал специальный выпуск «Ежедневного пророка». Газета лежала у него на коленях, чуть помятая от постоянного сжатия пальцами. С первого листа кричал заголовок: «ГАРРИ ПОТТЕР НАЗНАЧЕН ГЛАВНЫМ АВРОРОМ! После выписки из больницы Святого Мунго, новоиспечённый Главный Аврор Гарри Поттер заявил, что полностью восстановился после недавних событий. По его словам, краткое пребывание в госпитале было необходимой мерой, на которой настаяли колдомедики. В Министерстве магии подчёркивают, что назначение Поттера рассматривается как стратегически важное решение, принятое с учётом недавних событий, вновь напомнивших о сохраняющихся угрозах общественной безопасности. Читайте полное интервью Гарри Поттера с Томасом Блэквуд на страницах 45—46.» Крупный заголовок сопровождался движущейся фотографией: Гарри Поттер в форменном кителе едва заметно поворачивал голову, его губы трогала сдержанная улыбка, а взгляд на мгновение встречался с читателем, прежде чем изображение вновь возвращалось к началу. Драко едко усмехнулся, сделав очередной глоток виски. — Как всегда, Поттер, ты блещешь своей грацией. Драко возненавидел себя за то, что позволил Поттеру хоть как-то вторгнуться в его жизнь. Как он и думал – Поттер делал только вид, что ему не всё равно, но он такой же, как и все. В душе поднялось знакомое раздражение. Блондин скомкал бумагу и быстрым яростным движением бросил в камин. Пламя, словно живое существо, жадно поглотило её. Драко смотрел на пляшущие языки огня, видя в них отражение своих внутренних демонов. Оторвать взгляд от быстро превращающейся в пепел бумаги оказалось непросто. Как он мог подумать, что Поттер действительно к нему неравнодушен? Герой, стремительно получающий повышения и раздающий интервью направо и налево, — разумеется, на всё у него нашлось время. На репортёров, на торжественные речи, на показуху перед колдокамерами. А вот на то, чтобы написать хотя бы одно письмо, времени так и не нашлось. Поттер даже не попытался связаться с ним. После всего, через что им пришлось пройти, это молчание ощущалось особенно остро. Оно не было нейтральным — оно давило, царапало изнутри, заставляло снова и снова прокручивать в памяти последние разговоры, последние взгляды, последние недосказанные слова. Мир вокруг жил своей жизнью, восхищался героем, чествовал его заслуги, а для Драко оставалась лишь пустота. Поттер исчез из его жизни так же внезапно, как ворвался в неё, оставив после себя лишь обрывки воспоминаний и глухое, неприятное ощущение незавершённости. Ни одного письма, ни одного знака, будто между ними ничего и не было, будто спасение, страх и общая граница между жизнью и смертью не значили ровным счётом ничего. И именно это молчание ранило сильнее любых слов. Теперь у него была новая жизнь — новые успехи, новые звания. Даже бывшая жена, по слухам, снова маячила где-то рядом, словно прошлое легко и безболезненно встраивалось в настоящее, стоило лишь захотеть. У Поттера всё складывалось так, будто ничего и не случилось. А на Драко, по всей видимости, ему было плевать с самого начала. Вся эта показная забота, тревожные взгляды, слова, сказанные вполголоса, — всё оказалось не более чем удобной иллюзией. Красивой ложью, в которую так легко было поверить, когда находишься на грани и отчаянно цепляешься за любое тепло. Как он вообще, Драко Малфой, мог на это повестись? Как позволил себе поверить, что для кого-то он может значить больше, чем просто Пожиратель смерти? Эти вопросы он прокручивал в голове снова и снова, словно наказывая себя за слабость. Он терзал себя неделями, месяцами, вспоминая каждый жест, каждое слово, пытаясь найти момент, где всё пошло не так. Злость постепенно сменялась горечью, а горечь — усталостью. И самым тяжёлым было осознание не чужого равнодушия, а собственной наивности: того, что он позволил себе надеяться там, где, как оказалось, надежды никогда не было. — Все в порядке, Драко? — голос Нарциссы донесся из-за спины, снова прерывая его мысли. Она подошла ближе; её тонкие бледные пальцы разгладили невидимую складку на воротнике его черной мантии. Это прикосновение было нежным, но взгляд оставался острым — она сканировала его лицо в поисках малейшей трещины в его маске. — Конечно, — ответил он, и попытался выдавить улыбку ради нее, но мышцы лица словно окаменели, и вместо улыбки вышла лишь слабая гримаса, далекая от истинной радости. Он на мгновение отвел взгляд на тяжелые дубовые двери, а затем снова посмотрел на мать. — С чего же мне не быть в порядке? — продолжил блондин, и в его голосе зазвучали циничные, слегка защитные нотки. — Я же еду встретиться со своей... невестой. Последнее слово сорвалось с его губ тяжело, словно это было проклятие, а не радостная весть. Нарцисса убрала руки с его плеч и скрестила их на груди. Взгляд её на мгновение смягчился. — Она хорошая девушка, Драко, — сказала Нарцисса, игнорируя его горький тон. — И этот союз... он жизненно важен. Для нашего статуса. Для будущего. — Будущее, — эхом отозвался Драко, издав сухой смешок. — Мы всегда говорим о будущем, мама. Но иногда кажется, что мы живем лишь для того, чтобы исправлять ошибки прошлого. Он отвернулся и подошел к большому зеркалу. Отражение смотрело на него: Бледная кожа — почти фарфоровая, подчёркивающая резкие, аристократичные черты. Светлые волосы уложены с привычной тщательностью, серые глаза смотрят внимательно и холодно, но в глубине их прячется усталость. Он знал, что красив. Это не было самодовольством — скорее фактом. Помолвка с Асторией Гринграсс была не самым худшим вариантом, он понимал это. Она была чистокровной, красивой, спокойной и сдержанной. В её манерах чувствовалась воспитанность, доведённая до автоматизма, и внутренняя дисциплина, которую невозможно было не заметить. Астория знала своё место и, казалось, принимала его без протеста. Она была идеальной партией но это был не его выбор. Это было еще одно звено в цепи ожиданий, сковавшей его шею с момента рождения. Драко вздохнул, набрал полную грудь затхлого воздуха особняка и вновь нацепил маску ледяного спокойствия, служившую ему броней. — Не волнуйся, мама, — пробормотал он, и по его телу пробежала дрожь. — Я буду идеальным. Как всегда.