Кладовка

      Идея пообжиматься в кладовке — невероятно глупая, но всё же идея, — очевидно принадлежала никому иному, но Шуджи Ханме. Что неудивительно: он подросток, гормоны бьют в голову (в обе головы, если уж откровенно), ему хочется всегда и везде. Кисаки признаваться в этом не хочет и не будет, но ему на самом деле тоже тяжко целый день терпеть, когда кончатся уроки, когда уже получится пересечься за стенами школы в том же самом их гараже, например, или у него дома, если родителей не будет в соседней комнате.       И вот звенит звонок с первого же урока, Шуджи выбегает из кабинета как ошпаренный, выискивает в толпе школьников знакомую осветлённую бошку и с лёгкостью её находит, благо, рост позволяет. Подбегает к парню, ловит его за локоть и широко улыбается: они договорились об этом ещё вчера, Кисаки нехотя, но всё же согласился на эту авантюру, надеясь, что ему потом не придётся об этом жалеть. Убедившись, что никто особого внимания на то, куда они собираются, не обращает, Ханма ведёт парня за собой:       — Сейчас пятнадцатиминутная перемена, времени мало, так что давай-       — Во-первых, блять, я не виноват, что ты не можешь дотерпеть до большой перемены, а во-вторых это у тебя тут ноги длиннющие, я за тобой не всегда успевать могу, если что!       — Просто я Растишки много кушал.       — Я вижу.       Кисаки недовольно фыркает, но больше ничего не говорит, молча позволяя Ханме вести его по коридорам, в самое малолюдное крыло школы, куда, кажется, никто кроме в лучшем случае учителей не суётся. Зато дверь, к счастью, оказывается открытой, и Ханма легко её открывает просто сильно дёрнув. Парни заныривают в одну из случайных дверей и тихо кашляют от пыли: здесь очевидно давно никто не был. Повезло, что школа старая, и в ней ещё есть малоиспользуемые уголки. Хотя совсем недалеко, кажется, были кабинеты, то ли учительская, то ли еще что, но вряд ли же кто-то решит пойти именно в их сторону, правда?..       Ханма действует первым: прикрыв за собой дверь, он осматривается: свет из маленького окна с решёткой кое-как освещал кладовку, и почему-то появлялось странное ощущение, что они в каком-то подвале. Повернувшись к Кисаки, он приобнимает его за талию и без лишних разговоров тянет к себе. Поначалу они просто неловко обнимаются, ещё немного боясь, что вдруг кто-то услышит, кто-то придёт и спалит их тут вдвоём, что тогда будет — даже думать не хочется. Долго обниматься не приходится, и вскоре Шуджи поднимает голову Тетты за подбородок и прижимается ближе, неумело и слишком торопясь целует в губы и чувствует, как дрожат от волнения собственные колени когда тот на этот поцелуй отвечает не менее неумело. У них не было достаточного опыта чтобы изучить повадки друг друга, так что сейчас они всеми силами старались наверстать упущенное. Да и то не очень-то получалось, потому что Кисаки то и дело отворачивался, чтобы достать из кармана телефон и взглянуть на время: опаздывать на урок из-за его придурковатого недопарня-передруга с повышенным либидо не хотелось, точно так же как, впрочем, не хотелось отсюда и уходить.       Им пришлось резко отстраниться друг от друга, как только они услышали вдалеке звук шагов как раз в эту сторону; Кисаки даже прикрыл рот Ханмы ладонью, чтобы тот не сотворил какой глупости из-за которой их могли бы поймать. Но шаги стихают точно так же, как появились, и оба парня с облегчением выдыхают.       — Эй, а неплохо, адреналинчик получается, — улыбается Шуджи в полумраке, снова прижимаясь к недовольному Тетте. Не пришлось даже затаивать дыхание и прислушиваться, чтобы услышать, как бешено стучит сердце Кисаки от испуга и волнения; Ханма чувствовал, что его стучало не тише. Кисаки недовольно фыркнул и первым вышел из кладовки, ощущая, как горят уши и щёки и быстрым шагом уходит, не сказав ни слова Ханме. Да и понятно почему: если бы они и пришли, и ушли вместе, это выглядело бы подозрительно. Так что Шуджи выжидает некоторое время и выходит следом, возвращаясь в нужный кабинет прямо со звонком.       История повторяется и на следующий день, но теперь Ханма дожидается большой перемены и действует куда откровеннее чем вчера: он позволяет себе засунуть руки под чужую рубашку и сгорает от чувств, слыша, как от этих прикосновений сбивается дыхание Тетты. Сам факт существования их собственной маленькой тайны в виде таких «встреч» в кладовке на перемене кружил голову не меньше, на звуки шагов вдалеке уже было плевать (как минимум Ханме точно, Кисаки всё так же замирал и затаивал дыхание как только слышал, что кто-то идёт). Несмотря на это, оба всё равно боялись заиграться и потерять голову, поэтому они стараются ограничиваться лишь поцелуями и объятиями, вроде и достаточно страстными, но… Шуджи этого было мало. Поэтому на следующее их «свидание» в кладовке он смелеет ещё больше. К его удивлению, Тетта не возражает, когда позволяет парню прикоснуться не только к его прессу и губам, но и расстегнуть ширинку и подкоситься из-за дрожи в коленях от прикосновений к члену. Он пытается делать то же, что делает Ханма, и ему это на самом деле удаётся: в кладовке было достаточно тесно, чтобы была возможность не пересекаться с парнем взглядом лишний раз и только возбуждённо дышать тому в шею (раз уж Ханма либо специально наклонялся, либо это Кисаки привставал на носочки) или умудряться снова приникнуть к его губам и порывисто целовать. Им, как ни странно, повезло успеть кончить прямо за несколько минут до звонка, вытереть руки салфетками и поочерёдно разойтись по кабинетам.       После этого Ханма совсем слетает с катушек от ощущения безнаказанности, а их секрет кажется уже не таким уж и невероятным: в один из разов, он приносит с собой бог знает откуда взятые презервативы со смазкой, отчего Кисаки не то что краснеет, а, скорее, заливается багряным румянцем до самых кончиков ушей.       — Ты… не хочешь? — Шуджи дышит тяжело: видно, ему тоже не по себе, раньше-то как-то не приходилось, а тут он даже надыбал откуда-то всё необходимое, просто чтобы попробовать. Выбор был за Теттой: либо согласиться, либо отказаться. К собственному удивлению, Кисаки мотнул головой:       — Я хочу, наверное. Просто я…       — Я тоже волнуюсь, — Ханма тепло улыбнулся и погладил щёку Тетты, успокаивая его как мог. Оставалось лишь надеяться, что им хватит этих пятнадцати минут, что у них были, хотя… так ли им нужны сейчас какие-то уроки? Парень нежно поцеловал Кисаки в щёку, а затем принялся справляться и со своими, и с чужими штанами. Избавившись от них, Шуджи капает смазку на пальцы — вроде, в интернете сказали что нужна «подготовка», прежде чем войти, — и неловко тянется к заднице парня, попросив немного расставить ноги.       — Боже блять, — шепчет Кисаки, смущённо глядя куда-то в сторону, но просьбу всё-таки выполняет и позволяет Ханме ввести в него один палец. Тихо шипит от неприятных и новых ощущений, но ничего не делает больше, только стоит, нелепо расставив ноги. За первым пальцем, средним, последовал ещё один, и вот тогда Кисаки почувствовал что-то странное: вроде как и было приятно, но всё ещё очень сомнительно, и он в принципе понять-то не мог, должен ли он сейчас что-то чувствовать или нет. Он не замечает, сколько проходит времени пока Ханма двигает своими пальцами внутри него, но вырывается в реальность когда обнаруживает, что Шуджи его приподнимает под бёдра и тянет к себе.       А затем слышит звонок. Неужели уже закончилась перемена?..       — Ребята, вы не видели Кисаки? — спрашивает преподаватель, проверяя наличие всех учеников в его кабинете на уроке математики. Некоторые места пустовали, кто-то заболел, не пришёл, ещё чего: пустой была и парта Тетты. Не было ни сумки, ни учебников, ни самого ученика, хотя на прошлом уроке он присутствовал.       — Нет, вроде, — слышится удивлённый голос кого-то из школьников, кто даже не заметил отсутствие юноши в классе.       — Странно, он обычно предупреждает, если уходит по какой-либо причине… Что ж, не вижу необходимым его ждать, не будем же мы сидеть так весь урок, верно? Так что открываем тетради, пишем…       Кисаки втягивает воздух сквозь зубы и сжимает в кулаках чужие плечи, всё так же стараясь быть тише, но видит бог, держать себя в руках, когда в тебя впервые в жизни входят и жарко дышат в шею не то чтобы сложно, скорее, на грани невозможного; поэтому ему приходится буквально кусать губы до боли и пытаться не дышать, чтобы не застонать во весь голос от боли вперемешку со своеобразным удовольствием. Шуджи аккуратный, нежный, а по нему и не скажешь что он вообще способен таковым быть: для остальных он обычно был не более чем раздолбаем и вряд ли бы кто задумывался, что он на самом деле может быть настолько заботливым с кем-то. Даже за чужие бёдра он держался аккуратно, будто бы боялся, что своей хваткой может оставить на них синяки, и в целом действовал так, будто ощущения Кисаки для него было в сотню раз важнее собственных. Пусть ему и хотелось бы сорваться с цепи, набрать бешеный темп и заставить того сдерживать стоны с превеликим трудом, скрещивать за его спиной ноги и сжимать в руках его плечи до такой степени, чтобы оставались следы… но Шуджи держался, ускорялся постепенно и абсолютно не торопился, давая парню время привыкнуть к новым ощущениям буквально внутри себя. Только шепнув «Можно?» и получив в ответ едва заметный кивок парень позволил себе ускорить темп. Кисаки едва держался, чтобы не начать по-настоящему стонать, думая про себя только о том, что им определённо стоит повторить такое в более интимной обстановке. Например у него дома…       Несмотря на отстранённые мысли, Тетте казалось, что внизу живота возбуждение завязалось в плотный узел и болезненно ныло, и от движений Ханмы внутри оно как бы пульсировало, заставляло слёзы стекать по щекам вниз, а самого парня — запрокидывать голову назад и тяжело дышать. Шуджи от этой реакции крышу сносило не хуже: видя, как из-за него Тетта сходит с ума и еле-еле держит себя в руках, он едва дышал, будто боялся, что одно неверное движение и всё разрушится или он проснётся от этого сна. Но это, к его счастью, не было сном, а было самой настоящей реальностью, в чём Ханма благополучно убедился, когда Кисаки впился в его плечи с такой силой, будто ещё чуть-чуть и сломает ему кость.       — Бля, потише, — произносит Ханма шёпотом, а потом догадывается усадить парня на какой-то то ли стол, то ли полку, то ли еще что (в темноте хрен поймешь, что есть что) и закидывает его ноги на свои плечи. Так действительно намного удобнее, чем держать Кисаки на весу, да и вид открывается откровенно говоря неплохой. Ему хватает ещё нескольких движений чтобы зажмуриться и с тихим выдохом кончить, Тетте точно так же хмурится и кусает губы, выгибается в спине и невероятно старается так сильно не шуметь. Позволяет себе тяжело отдышаться, когда Ханма от него отстраняется, и не сразу встаёт со всего места. От того, чем они только что занимались, невероятно сильно разболелась поясница, и первое о чём подумал Кисаки было: «И как я теперь уроки отсижу? А как объяснюсь, чтобы отпроситься домой?». Ханма, в отличие от него, не думал ни о чём вообще, только глубоко дышал и тихо улыбался. Когда же Кисаки пришёл в себя окончательно, Шуджи помог ему привести себя в порядок и сделать вид, будто ничего не произошло. Почти. Его выдавал только румянец на смуглых щеках.       — Блять… задница теперь из-за тебя болит, — тишину, как ни странно, первым нарушает именно Кисаки. В ответ на его заявление Ханма только смеётся:       — Прости, я постараюсь аккуратнее в следующий раз.       — Я не это имел в виду, — Кисаки недовольно фыркает, но выглядит при этом наоборот весьма довольным. Просто не привык как-то своё удовольствие выражать адекватно, пусть даже после первого в жизни настоящего секса с проникновением.

***

      На уроки никто из парней затем возвращаться не захотел: у Кисаки слишком сильно от этих потех заболела поясница, а Ханма просто не видел смысла сидеть тут ещё несколько часов, так что убедившись, что в кладовке ничего лишнего парни не оставили, они ушли. Шуджи решил проводить Кисаки до дома, чтобы убедиться, что он вообще дойдёт.       И единственный не был удивлён, когда Тетта не явился на учёбу на следующий день.