— Как ты меня назвал? Повтори.

Ваню уносят по коридору и налево, роняют на кровать, сдирая домашние брюки, но оставляя длинную футболку. Тоже домашняя, неопределённого сероватого цвета с пятнами отбеливателя. Майский сам себя одергивает – нельзя прикоснуться. Ещё одно правило: нельзя снимать верхнюю часть. Майский не понимал этого, но подчинялся. Этот недо-комплекс тела Ивана, он одновременно бесил и был фетишем у Сергея. Майку снять было нельзя, но запустить под неё руки, обжигая холодными пальцами кожу и насилуя её разрядами мурашек – можно. Снять нельзя, но задрать её и заставить Ваню держать её зубами, пока ты кусаешь и тут же зализываешь – можно. Вытереть об неё мокрое от пота и поцелуев лицо, сотворить ещё какую нибудь дичь – можно, можно, можно! Всё можно, хоть член об неё вытирай, главное не снимать. Пошло? Да насрать, им нравится, а на всё остальное до лампочки честное слово. Эта ходячая зависимость Серёжи была чертовски чувствительной. И ранимой. И стеснительной. Заставить краснеть и громко стонать, заставить смущаться собственного голоса и спрятать глаза в домике из пальцев. А эта пьяная улыбка на лице, когда аналитик не контролирует себя. Её нужно запретить для всех кроме Сережи. Она, такая живая и лёгкая, так идёт Ване. И это было изящным кощунством ритуала раздевания. И это устраивало обоих. В квартире выключен свет, так что блики от огоньков возбуждения можно лишь представить. Иван приподнимается на локтях, тут же падая обратно на простынь под настойчивым давлением любовника, и слышит, как майка с вышивкой ФЭС падает на пол. — Ты не представляешь, что я сейчас, — горячее дыхание майора обжигает ушную раковину, что секундно залилась румянцем, — тут с тобой сделаю. Эта способность краснеть Майского всегда удивляла. Иван Тихонов краснел только перед ним. Или под ним, Сергеем Майским. Как вообще люди краснеют? — Может продемонстрируешь? — в тон отвечает Иван, тут же изогнувшись стрункой с пронзительным всхлипом. — Не терпеливый, а.. — Тихонов слышит, как лязгает застежкой ремень, и тут же чувствует, как его хватают за запястья, роняя спиной на матрас. Темно, хоть глаз выколи, ничерта не видно и именно поэтому все остальные чувства обостряются. Дорогая кожа байкерского ремня, с тяжёлой пряжкой и железными вставками для цепи, обхватывает тонкие изгибы запястий петлёй, стягивая. Майский нависает над парнем, перекидывая хвост ремня ему куда-то за спину и наспех завязывая узел на изголовье кровати. — Решил внести изменения в нашу с тобой и без того бурную сексуальную жизнь? — Иван, каким бы возбуждённым ни был, всё ещё душнит. Майор оказывается совсем рядом, выдыхая Ване в губы и запуская руку под майку. — Договоришься сейчас. Пальцы делают какое-то неопределённое крученое движение по соску и исчезают, оставив Ивана дрожать от эстетического и тактильного наслаждения. Майор на секунду пропадает, чтоб потом накинуться на Ивана с новым рвением и силой, кусая губы и насилуя рот. Вдруг Ивана передергивает и выгибает в спине, шарахнув по нервам разрядом тока. Майский, одной рукой крепко держал его за подбородок, а второй, собрав вязкие сопли смазки которыми исходил Тихонов, одними только подушечками пальцев ласкал член. Эта пытка была настолько изящной, что шокированный парень в первые секунды не мог издать ни звука. Зато потом, он взорвался громким отчаянным стоном, когда рука таки сжала ствол и на пробу скользнула вверх-вниз. Холодные, с улицы, кольца Сергея на руке... Они морозили, возвращая выпадающего в good-трип Ивана и контрастируя с горячей кожей. Сергей на секунду отвлекается, чтоб посмотреть на жмурящегося Ваню. У него определённо фетиш. Как Иван отчаянно вздрагивал и поджимал пальцы на ногах, пытаясь толкнуться в руку, ускорить ритм, и с треском обламываясь, когда Сергей возвращал темп к ленивой дрочке. Как он задушенно-скуляще стонет и закусывает губу, как выстанывает его имя, умоляя продолжить. —Ма-айский! — скулит Тихонов. Скулит грязно, если анализировать ноту, на которой произошёл срыв. Натуральная вязкая смазка хлюпала от нарастающей скорости движений. Тихонов шипит и, поднявшись на связанных руках, выгибается. Плохо завязанный ремень не выдерживает напора и слетает, уронив Ивана на кровать и открывая окно возможностей. — в следующий раз, — срыв, стон, пошлые хлюпы снизу и приближение оргазма, — в следующий раз вяжи морским узло-Ом! Сергей обеими руками хватает его за бёдра и стягивает с подушек, возвращая пассию в позу лёжа. Этот пиздливый рот надо чем-то заткнуть, например более приятным майору занятием, чем укоры за херовый узел. Или заставить Тихонова забыть как говорить, что тоже неплохой вариант. Оттрахать так, что всё мысли из башки улетучатся или.... Член Ивана взрагивает и шатается, залупившись в потолок. Грудная клетка ходит ходуном, Иван пытается подтянуть ноги, чтоб коснуться себя, но ему не дают этого сделать. Не дать кончить. Хорошее наказание. Сергей обещал, что Ванька договорится – обещание сдержал. Майский в темноте передвигается совершенно и идеально быстро. Ему это на руку. — Лежать. — его хриплый голос где-то совсем рядом, но не понятно где. От одного лишь этого слова Иван кажется таки сейчас кончит. — Только двинься, красота, я тебе такое устрою. Многообещающе. Но Ваня уже взял спички и бензин в руки – ему мало. — Жду – ехидно и пьяно, от уже захмелевшего возбуждением Тихонова. Саркастичный юморист из Ваньки улетучился минут десять назад. Широкая ладонь накрывает член снова, быстро оглаживает, максимально опускает и тут же отпускает. Член хлопнул по животу, хлюпнув смазкой. Ваня честно пытается собрать мозг в кучку и попросить продолжить, но только мычит что-то нечленораздельное. От херачащих по всем нервам волн голова идёт кругом. Возбуждение бешеным битом стучало по нервным окончаниям, превращая тело в оголенный провод — вот-вот коротнет, спалив к чертям остатки закипавших мозгов. Сумашествие чистое и стеклянное. На просвет – тёмное и мутное как и все их отношения. Горячо. Снизу болезненно тянет, хоть вой волком, но ему не позволят получить желанное. Допищался. Кровать выпрямляется потеряв тяжесть – Майский ушёл. Шаги по комнате, из комнаты – куда-то в коридор. Вроде пара секунд, а будто целая вечность. Вечность, в которой у Тихонова связаны руки байкерским ремнём, двигаться или дрочить запрещено, а очко зудит предвкушая веселую ночь. Сергей быстро вернулся, и снова кровать наполнилась тяжестью. Ваня дёргает руками, распутывая петлю, когда Майский хватает его за бедро. — Сейчас мы развлечемся, красота, м? — Тихонова резко переворачивают, тут же хватая под грудь и сажая к себе на колени. Застиранная домашняя майка едва прикрывает задницу. Это пиздец сексуально. Майский знает, что Ваня задницей чувствует стояк. Его железобетонный стояк — Ма-айский.. — Тихонов изворачивается, выгибаясь пружинкой и накрывая свободными руками ладонь своего мужчины. Они вместе спускаются к багровому от вобуждению члену Вани. Парень крупно дрожит. Майский знает. Майский чувствует как того перекручивает от извращенного удовольствия, от этой пытки. — Сам-ка, ну? — Майский трётся носом о шею, целует, кусает и теряется в россыпи полу-влажных волос. Пахнет с'ёсовким шампунем. Тихонов мычит устраиваясь поудобней и судорожно толкаясь в руку. Его член требует внимания, яйца ломит от скорой, но умышленно-удерживаемой разрядки. Так плохо, что хорошо. До одури хорошо. Их обоих сносит от контакта друг с другом, даже не смотря на то, что они не виделись всего несколько часов.