Вейлы и песочные лилии

Пожалуйста, поцелуй меня, будь милосердной и жадной — какой ты бываешь только в моих объятьях, скажи, что любишь меня, что любила меня всегда и никогда — как сейчас, и что будешь любить меня еще сильнее, и больше, и необъятнее, губительно глубоко и тонко, что развяжешь сложный и бессмысленный узел пепельных волос и поцелуешь меня, пожалуйста, поцелуй меня, я люблю тебя до слез и до дрожи, до нервной горячки, я люблю тебя с верной ипохондрией любого, кто любил юным, я люблю тебя, как умеют любить человека слоны, как мы любим щенков и как они любят нас, я люблю тебя, как все, кто любят друг друга впервые, я люблю тебя очень сильно и очень обыкновенно, как одно человеческое существо может любить другое, я люблю тебя, как я люблю жить, и я больше ничего не люблю так, как жить, кроме тебя, и я люблю, какой я становлюсь банальной и глупо красноречивой, когда говорю об этом, и я люблю твои руки и твой голос, и я люблю, как от тебя пахнет январской весной, и ночью, и немного тюльпанами, и еще эклерами с заварным сахарным кремом, и я люблю, какая ты ласковая — ты потрясающе ласковая, как котенок или песочная лилия, и еще я люблю, как ты говоришь, как думаешь, как ты бываешь такой спокойной и нежной, и я закрываю глаза, будто бы рядом с длинной и мерной рекой, и ты рассказываешь мне потрясающие сказки, сотканные из старинных приданий, хранящихся в стенах дома Блэка или нашептанных вейлами, и твоими фантазиями, о, моя бесконечно изобретательная любовь, и я люблю как ты радуешься почти до слез каждый раз, стоит мне принести тебе свежих лилий, перевязанных тонкой шелковой лентой, будто бы ты не являешься наследницей одного из самых богатых родов современности. Пожалуйста, поцелуй меня, будь милосердной и жадной — какой ты бываешь только в моих объятьях. Бесконечно люблю, Вечно твоя, Мюриэль Гринграсс Бережно сложив письмо вчетверо, Цисси потянула на себя корешок «Истории магии» и, даже не раскрывая книги, сунула меж страниц очередное ужасное доказательство ее безвольности и ее любви. Ее любви — и чужой любви, и их общей. И ее позора. Цисси плакала быстро и тихо — ей казалось, именно так было позволено этикетом, если этикетом вообще было позволено плакать, но она была одна — и некому было поправить ее оплошность или приказать ей сию же минуту привести себя в порядок и вести себя подобающе, так что Цисси плакала — горько, но тихо и быстро — слезы скользили по ее хорошенькому лицу, оставляя за собой длинные петляющие следы. Позор, позор, страшный позор свалился на ее голову и на голову ее рода, а самое ужасное, что винить в этой кошмарной ситуации кроме самой себя, было решительно некого. Ну кто, простите, ее тянул после трех бокалов огневиски вешаться на Мюриэль Гринграсс — надменную слизеринскую стерву, и плакать ее о своих чувствах, кто просил — вместо того, чтобы утром улизнуть из постели мирно дремлющей Гринграсс, прижиматься к ней на трезвую голову, кто просил почти полгода бездумно и ребячливо прятаться и зажиматься по углам с вышеназванной особой, кто просил выворачивать наизнанку душу, господи, в конце концов, кто просил ее, благородную наследницу рода Блэков, не имеющую отпора от достойных женихов и ухажеров, знающую все об этикете и правилах приличия в общества — влюбляться в грозную и беспощадную к своим врагам, гордую и снисходительную королеву Слизерина, которая так чертовски хороша в ночных поцелуях на астрономической башне?