give me one more chance

      Микаса уже хотела пойти за Габи, как рука пастора нежно обхватила её запястье и остановила. Аккерман дёрнулась назад, медленно развернувшись к Леви. Её щеки быстро окрасились в красный, а его и подавно. Священник резко отпустил девичье запястье, посмотрев в серые радужки, и неловко переложил руку себе на затылок.       — Всё в порядке? — поинтересовалась Микаса. Она, конечно, была только рада не слушать чтение отца Эрвина и побыть в компании Леви, но напор с его стороны слегка спугнул её.       — Э-э, да, я просто… — заговорил Леви, бегая глазами по залу. Вдруг его зрачки на чем-то остановились, и священник наконец нашёл, что сказать. — Ты рассказывала о том, что детские книжки пишешь. Твои здесь есть?       Микаса устремила взгляд туда же, куда смотрел пастор, и заметила длинный книжный шкаф. Девушка пожала плечами, и ей самой стало это интересно. В сопровождении Леви Микаса осмотрела полки, на корешках книг вычитывая только названия с христианским подтекстом или названия, напрямую связанные с Библией или Иисусом.       Подле себя Аккерман чувствовала присутствие Леви, которого выдавало спокойное, но слишком громкое дыхание. Он стоял слишком близко — настолько, что даже ноздри не надо было напрягать, чтобы насладиться его мужским парфюмом; Микаса не могла подозревать, что аромат можно описать словом «дорогой» или «богатый», но парфюм пастора имел именно подобные нотки. Притягательный, молчаливый, загадочный — он стоял так близко, что Микаса дёрнется — невольно заденет его. Не совладав с собой, она может и специально потянуться к его руке, чтобы мужские тёплые пальцы вновь коснулись её чувствительной кожи. Будучи словно на иголках, Микаса затаила дыхание; слушала, как он дышит за двоих.       Встать перед ним спиной — вот, чего ей хотелось. Его руки легли бы на её талию, тазом он бы прижался к ней, вжимая в шкаф с детскими христианскими книжками. Она бы тяжело дышала, всем телом ощущая его повсюду, как если бы Леви стал одеялом и полностью укутал её своей лаской, своими прикосновениями, своим, чёрт возьми, дыханием — спокойным, но громким. Вся её одежда бы пропахла его «дорогим» ароматом, и она бы нуждалась в том, чтобы регулярно впитывать его, зарываясь носом в воротник своей рубашки. Его тонкие губы коснулись бы шеи, пошли бы чуть выше, дрогнули на её раскрытых от предвкушения губах. Всё замерло бы в этот миг, весь земной шар давно разбитым валялся бы в мусорке — и все шло бы к чёрту, как только его пальцы проникали к заветным местам, будто благословляя. Она бы таяла, стала бы на вкус, как клубника, на ощупь, как мороженое, перестала бы существовать вовсе. В его руках, как в трагичной сказке, стала бы морской пеной — исчезла, потому что такие неземные ощущения ей не позволено познавать.       — Не видишь свою? — громом средь ясного неба раздался голос пастора, который невозмутимо рассматривал полки.       «Помолчи, Леви, просто помолчи, я тебя прошу», — думает Микаса. Умоляет. Боится своих слов, но только это, как молитва, повторяется в её голове, словно мысль бьется о стенки черепной коробки, как эмблема «DVD» на чёрном экране. Как этот дурак посмел прервать её фантазии? Как эта дура посмела фантазировать о нём?       Микаса глазами пробежалась по полкам и обратила внимание на одну из тоненьких книжек. Взяв её, девушка прочитала на обложке свой псевдоним, а, увидев название, вернулась в те времена, когда кропотливо работала над историей. Отвратительное было время — лучше не вспоминать такое никогда.       — Твоя? — поинтересовался Леви, чуть склонившись к книге.       — Нет, показалось, — фыркнула Микаса. Враньё во благо ещё может быть спасением.       Мужчина взял книжку из руки девушки и начал читать её, пока девушка делала вид, что дальше ищет свои произведения, хотя просто боялась сдвинуться с места. Её больная фантазия рисовала ей картины того, как она сделает шаг, и из-под юбки водопадом вытечет вода. И Микаса пыталась себя успокоить, отвлекаясь на менее возбуждающие вещи, но всё возвращалось к Леви, к его профилю, к его парфюму и его дыханию.       Леви захлопнул книжку и вернул её на место — всё же там была совсем небольшая историю про птенчика без крыльев. Аккерман не смогла сдержать своего любопытства и спросила:       — Ну как?       — Неплохо написано, довольно художественно, только, как мне показалось, автор свою аудиторию совсем не знает, — Леви обернулся к Микасе, заметив её заинтересованный взгляд. — По мне так, автор сам не знает, что писать детям. Он будто свои проблемы зеркалил в маленькую историю, в попытках сделать историю поучительной, но ни мораль, ни вывод не впихнуть в подобный жанр. А дети не любят проблемы, дети любят сказки. Думаю, ему просто нужно немножко побыть в обществе своей аудитории, и он начнет лучше понимать, кому, как и о чём писать. Или попробовать себя в другом стиле, язык неплох, поэтому более зрелые работы у него, возможно, получились бы получше.       Сколько Микаса была знакома с Леви? Неделю? Она знала о нём ничтожно мало, и могла бы скорее назвать его своим знакомым, нежели другом. Однако Леви стал ей так важен. Его слова, сказанные по поводу её книги, разбудили в ней новый огонёк. Аккерман давно потеряла уверенность в своих произведениях, будто в них искала того, чего не хватало, но надо было искать не внутри своих идей, а вне, во всем окружающем её мире. И Леви, который открывал ей абсолютно другой мир, был неким проводником; неотъемлемым спутником, которому она всецело доверяла, в её новых познаниях.       — Надеюсь, у этого автора всё получится, — произнесла Микаса после речи священника.       — И я, — лишь ответил Леви. Для Микасы навсегда останется тайной, понял ли он, что она его обманула или нет. Однако она решила об этом не спрашивать, а только напомнила себе, что мужчина не глуп и крайне наблюдателен. Микаса поверила ему.       Леви её ни к чему не принуждал, ничего не навязывал. Все стереотипы, укутавшие подобных ему людей, разбивались о пол. Леви был интересным, и он показывал, что он интересен не только своим положением, но и как человек. Добрый, честный, забавный — про Леви тяжело найти плохое слово, только иногда его лицо слишком серьезно, аж до дрожи, однако и это придавало ему шарма.       Микаса не отходила от Леви, боясь потерять из виду и пропустить что-то важное. Он был столь добр и обходителен с детьми, что Аккерман начала понимать, почему детки с такой непростой судьбой были так искренне счастливы гостям, которые играли с ними, выслушивали, читали, беседовали. Ни у Эрвина, ни у Леви не было любимчиков — всех они любили одинаково. И Микаса невольно улыбалась, когда наблюдала за тем, как к Леви приставали, заставляя его устало вздыхать перед тем, как, после недолгих уговоров, присоединиться к какой-нибудь игре. Некоторые от перевозбуждения хулиганили, спорили и чуть ли не дрались с другими детьми, но одно слова отца Эрвина решало все споры, и вновь царила дружелюбная атмосфера.       Микаса наблюдала за Леви осторожно, немного пугливо, будто маленький зверёк; заметят — ускачет тут же прочь. Мужчина был вновь в окружении веселеньких девочек, и каждая капризно желала его внимания. Некоторых он гладил по голове, кого-то осторожно обнимал, а Аккерман наблюдала в сторонке и тяжело вздыхала — ей тоже хотелось внимания Леви; жаль, у неё нет пышной, розовой, блестящей юбки, как у одной из малышек.       Время безжалостно утекало, близился вечер. Микаса присела на подушку возле Леви, невольно прижавшись к нему вплотную и задевая плечом. Мужчина никак не реагировал, позволяя девушке и дальше пользоваться положением; как-никак он понимал, что для девушки такой поход впервые, и энергия её уже потихоньку покидала, оставляя за собой лишь осадок, позволяющий не вырубиться прямо на плече пастора.       — Отец Леви, это вам! — к Леви и Микасе подбежала Габи, чьи волосы девушка уже до этого собрала в две аккуратные косички. Она протянула мужчине рисунок, который скорее всего второпях нарисовала совсем недавно, так как её ладони были исцарапаны разноцветными фломастерами.       — Спасибо, Габи, — взяв рисунок из рук девочки, Леви вытянул его перед собой так, чтобы Микаса тоже могла подглядеть. — А что… это?       На белом листе было нарисовано подобие леса, посреди которого был силуэт очень высокого существа, похожего на человека. Он был ростом с деревья, а внизу стоял человек с развивающими чёрными волосами, красным плащом и мечом, — из рисунка сложно было понять сюжет, потому как некоторые формы никак не укладывались в задуманные образы.       — Это великан! Он плохой, а это, — Габи тыкнула в человека пониже, — вы, отец Леви! И вы будете с ним сражаться.       — Сражаться? Я же совсем не умею, ты отправляешь меня на верную смерть, — ответил Леви.       — Нет! Здесь вы — очень сильный рыцарь, и сможете одолеть великана в два счета, если поднимитесь к нему, — залепетала Габи. Что творилось в выдуманном мире девочки — Леви трудно было понять, поэтому он тактично промолчал.       — А как он это сделает? — поинтересовалась Микаса.       — Ну-у, я ещё не придумала, — протянула Габи. — Я и тебя нарисовала, сестрица.       — Да? Где? — всполошилась девушка, наклонившись к рисунку. Габи тыкнула в дальнюю точку и гордо произнесла:       — Там! Там замок, и там ты ждёшь, когда пастор Леви разберётся с монстром и вернётся к тебе, чтобы взять тебя в жены!       Повисла неловкая пауза. Микаса отстранилась от Леви, перестав его напрягать своим чрезмерно близким присутствием. Безобидная шутка ребёнка: чего такого, спрашивается? Но сердцебиение участилось, напряжение нависло на грудь. Девушка не могла и связать и двух слов, чтобы что-то из себя выдавить. Она секлась на Леви и ожидала, что он что-нибудь скажет — он же священник, у священников всегда есть, что сказать.       — Габи, понимаешь, — через несколько минут игры в немые гляделки заговорил Леви. — Священники не могут жениться, мы принимаем целибат, то есть обет безбрачия.       — Оу, ну… Тогда к Микасе кто-нибудь другой приедет, а вы и дальше с монстром сражаться будете, — довольно пролепетала Габи и плюхнулась рядом с брюнеткой.       Мысли Аккерман потупились, стало тоскливо и противно на душе. Сколько она была знакома с Леви? Неделю? Её уже безобидно и случайно нарекли супругой Леви. Её — свободолюбивую, своенравную и непостоянную, словно она была французской мелодией. С ним — заточенным под «присягой» перед Господом. С ним, кого она знала неделю. С ним, кто обидел её своим целибатом. Микаса подняла глаза, надеясь проследить хоть за какой-нибудь эмоцией Леви, но он лишь молчаливо смотрел вперёд с самым холодным выражением лица, за которым ей когда-либо приходилось наблюдать.       — Леви, прочитаем молитву и будем собираться, — к ним подошёл Эрвин, держа в руках книгу.       — Да, конечно, — кивнул мужчина и поспешно покинул общество Микасы, последовав за Эрвином.       Все дети собрались вокруг мужчины, рассредоточившись по полу. Блондин открыл молитвослов и начал читать всем присутствующим текст. Настоятельница опустила голову, прикрыв глаза, и дети последовали её примеру. Микаса, на секунду опешив, тоже опустила голову. Для неё слова Эрвина отдавались где-то так далеко, что она слышала только бормотание и иногда рефлекторно повторяла за остальными «Аминь», чтобы совсем не выглядеть белой вороной.       Она думала только об одном. О том, чего она боялась, словно смерти, но до последнего надеялась, что это не может быть правдой, однако мир повернулся к ней спиной. Леви не может жениться, и колоратка на его шее — это некое напоминание, что он посвятил свое сердце целиком и полностью Богу. Сама мысль об этом отдавала жгучей болью где-то в груди, и Микаса не могла найти тому причину — было больно, и всё. Было горько, как после предательства, как после болезненного расставания, как после утраты. И девушка, погружаясь глубоко в себя, сдерживала слёзы, как могла, хотя уже ощущала, как вода щиплет по краям закрытых глаз. Только не разрыдаться, только не разрыдаться, только не разрыдаться. А с чего она должна плакать?       Микаса раскрыла глаза и слегка подняла голову, краем глаза наблюдая за тем, как все остальные сидели с опущенными головами, однако только одна фигура зашевелилась и тоже подняла голову. Как назло, этой фигурой был Леви, и он равнодушно посмотрел на брюнетку именно в ту секунду, когда она посмотрела на него.       Сердце болезненно заныло, ударив в груди также сильно, как на её ногу наступила Габи, и Микаса вновь опустила голову.       Блять, кажется, она влюбилась. Аминь.

***

      Еле освободившись из объятий Габи, Микаса села на заднее сиденье «Ford»'а Эрвина. Мужчина завёл машину, и девушка уставилась в окно, провожая взглядом приют, пока на его входе столпились дети и махали руками на прощание. Микаса устало улыбнулась и скромно помахала ладонью в ответ, и как только здание скрылось за поворотом, девушка откинулась на спинку сиденья.       — Нам долго ехать, можешь поспать, — сказал Леви с переднего пассажирского сиденья, обернувшись к Микасе. Будучи до сих пор обиженной на пастора, девушка лишь недовольно угукнула, и уставилась в окно.       Виды тоскливо сменяли друг друга, только солнце неизменно опускалось на горизонте, прощаясь с окраинами Лондона своими последними жаркими лучами. Небо медленно приобретало тёмные оттенки, сёла за окном уже готовились к ночи, включая первые фонари. Не особо вдохновляясь видом под тихую игру попсового христианского радио, Микаса постепенно проваливалась в сон, однако наедине с собой она снова невольно сталкивалась с бурлящими внутри химическими реакциями несправедливости и смятения. Ей необходимо было что-то делать со своими неуместными чувствами к Леви, который никогда не сможет дать ей желаемого, даже если бы он того хотел, даже если бы сам испытывал к ней что-либо. Любовь к людям ему чужда, любовь к Богу — единственное, что его питает. И раз пастор уже готов отпускать свои чувства, если таковые и есть, то она ещё нет, и лучше прекратить их общение сейчас, пока не стало слишком поздно, иначе потом сердце не получится перебинтовать.       Микаса дернулась от щелчка двери. Спросонья девушка не смогла четко разглядеть копошение впереди, а мужские голоса будто говорили на другом языке — от усталости всё в голове перемешалось.       — Леви, ты куда? — потерев глаза, пробубнила Микаса, наконец разобравшись в ситуации, когда увидела раскрытую дверь.       — Мы подъехали к моему дому, так что я выхожу, а Эрвин тебя довезет до твоего, — объяснил Леви. — Я пошёл тогда, с Богом, — напоследок добавил мужчина, выходя из машины. Эрвин кивнул.       — Пока, — робко произнесла Микаса, и дверь захлопнулась, отдавшись эхом в груди.       Аккерман посмотрела в окно, в надежде, что Леви обернётся к ней на прощание, однако он твёрдой походкой дошёл до своего крыльца и скрылся за входной дверью.       — Напомнишь адрес? — спросил Эрвин, и Микаса наконец отвела печальный взгляд от окна. Немного помедлив, она ответила на вопрос, и машина двинулась.       Эрвин и Микаса не были столь близки, чтобы смело вступить в разговор друг с другом, поэтому в салоне звучали только песни, восхваляющие Иисуса, в то время как девушка мысленно проклинала всё, что имело отношение к небесной власти, однако все равно чувствовала угрызения совести за свои дурные мысли. Уставившись в окно, девушка наблюдала за тёмным небом и сменяющимися фонарями, любые мысли о Леви она отталкивала и, словно Скарлетт О`Хара , вторила себе: «Подумаю об этом завтра».       — Микаса, ты девушка неглупая, верно ведь? — Эрвин перебил песню, убавив звук, своим басом. Девушка обернулась к мужчине и посмотрела в зеркало заднего вида, где отражались голубые большие глаза отца Эрвина и хмурые сдвинутые брови. Он смотрел ей в упор, от чего Аккерман невольно поёжилась на сиденье; чувствовала, сейчас будет непростой разговор.       — Смотря, что вы имеете ввиду, отец Эрвин, — ровно ответила Микаса, вернув взгляд к окну. Блондин еле слышно хмыкнул и тоже отвел глаза на дорогу.       — Тебе нравится Леви? — спустя минуту молчания спросил священник. Девушка не вздрогнула, заранее предсказав следующий вопрос, поэтому уже нашла, что ответить:       — Разве это имеет значение?       — Ты никогда не даешь четких ответов, я правильно понимаю? — спросил священник. Микаса в ответ лишь фыркнула. — Оно и не нужно, в принципе всё и так ясно. Ты же знаешь про обет безбрачия?       — Да, — рявкнула Микаса, высматривая вдалеке свой дом. Как будто специально, Эрвин ехал очень медленно.       — Тогда предупрежу тебя для твоего же блага, Микаса. Ты ещё молода, Бог позволит тебе встретиться с кем-нибудь другим, более доступным, нежели Леви, так что не возлагай на него больших надежд, вам обоим будет только тяжело от этого. Советую или понять границы, или, если ты на это не способна, вовсе оставить Леви в покое, пока совсем не поздно. Ты девушка хорошенькая, но твое увлечение священнослужителем погубит тебя, согласна? — вновь встретившись со сверлящим взглядом Микасы в зеркале заднего вида, Эрвин понял, что его слов недостаточно, и добавил: — Вдобавок, ты безразлична Леви в романтическом плане.       — Не надо меня ничему учить, отец Эрвин, — тут же заговорила Микаса. — Я хоть и моложе вас, но не подобно детям из приюта. Я и так всё прекрасно понимаю.       — Я знал, что ты не глупая, Микаса, похвально, — спокойно ответил Эрвин. — Надеюсь, ты не останешься в обиде?       — Нет, что вы, отец Эрвин, — растянув губы в неискренней улыбке, ответила Микаса и язвительно добавила: — Не могу я обижаться на священника — Бог ещё накажет.       Эрвин прокашлялся, такой дерзости от неё он ожидал. Решив, что с Микасы хватит, мужчина нажал посильнее на газ и вскоре довёз до её парадной двери.       — До свидания, отец Эрвин, — выходя из машины, произнесла Микаса.       — С Богом, — ответил мужчина, и дверь захлопнулась.       «Пошел ты к чёрту со своим Богом», — подумала Микаса.