Глава 7. Но душу мою
12 февраля 2022 г., 20:33
— Я был уверен, что ты умеешь пить, — возмущался Леви. — Благо, в машине нашёлся пакет.
— Леви, не кричи, и так голова болит, — отмахнулась Микаса.
Аккерман понимала, что порождать тревожные мысли на пьяную голову — это последнее, чем стоит заниматься, однако волнение росло с геометрической прогрессией, пока машина ехала к её дому, а Микаса себе непрерывно повторяла: «Это наша с Леви последняя встреча». Результат — рвотный рефлекс, из-за чего все выпитое и переваренное чуть не оказалось на идеальных брюках пастора. Леви среагировал молниеносно, заметив подозрительные вздрагивания Микасы, и попросил у водителя пакет. Тот, видимо привыкший к подобным ночным путникам, невозмутимо передал полиэтиленовый пакет и открыл окна на задних сиденьях.
— Следите в следующий раз за своей девушкой повнимательнее, — передав пакет священнику, самодовольно произнёс таксист, как бы довольствуясь своей проницательностью и находчивостью.
— Мы не… бу-э, — начала говорить Микаса, но тошнота оказалась быстрее слов, и девичья голова нырнула в пакет. И что все так и норовят свести их, Аккерман никак не могла понять, но не тыкать же каждому в лицо, что Леви — священник, а ей больно от этого.
Придерживая чёрные волосы, Леви извинялся перед водителем за доставленные неудобства, тот в свою очередь лишь пожимал плечами, а Микаса очищала желудок и мысленно давала себе тумаки за проделки организма на глазах у пастора.
Вскоре машина остановилась у дома Микасы, и Аккерманы покинули салон, доплатив чаевых. Рука Леви устроилась на девичьем плече, и он прижал к себе дрожащую Микасу, возмущаясь её неустойчивостью к алкоголю. Черноволосая лишь устало кивала, думая о том, что лучше Леви будет думать так, чем знать, что причина её состояния заключается не только в том, что она перепила, но и в том, что она весь путь до дома волновалась о их с Леви печальной судьбе.
— Я доведу тебя до комнаты, — твёрдо произнёс мужчина, направляя Микасу ко входу.
— М-м-н-не надо, — попытавшись вырваться из рук Аккермана, девушка лениво дёрнулась, однако результатов это не дало, и она лишь обреченно поплелась в сопровождении Леви, чья координация тоже оставляла желать лучшего, из-за чего на Микасу свалилась ещё одна задача: придумать оправдание для миссис Остин, их с Энни соседки, почему на клумбе с васильками красовался след от ботинка.
К её удивлению, свет на первом этаже был ещё включён, хотя время давно было за полночь. Энни не любила поздно ложиться спать, так что это было крайне подозрительно. Дойдя до двери, девушка достала ключ и вошла в дом в сопровождении Леви, который по своей аккуратности тихо закрыл за собой дверь.
— Ты меня не слушаешь! Или не хочешь слушать! — донеся крик Энни с кухни.
Энни крайне редко переходила на повышенные тона, а ещё реже она ссорилась с Армином. Микаса, почувствовав себя в неловком положении, застыла у входа, из-за чего Леви последовал её примеру, не желая поспешно действовать в лишний раз.
— Энни, это ты меня послушай! Живи со мной, хватит нервы почем зря тратить! — приглушённый крик Армина оказался неприятнее, и Аккерман стало не по себе. Чутье ей подсказывало, что стала свидетельницей разговора из категории «Тебя обсуждают без тебя».
— Я не могу бросить Микасу, Армин. Она же одна… не справится!
Микаса давно жила по принципу трёх «не»: не привязываться, не навязываться, не зависеть. Меняя партнеров одного за другим, она действовала четко по этому принципу; неизменной оставалась Энни Леонхарт, будучи самой близкой и важной подругой Микасы. Невольно ослабив хватку в отношениях с Энни, девушка нарушила свой устав и перешла собственные границы. Даже не подозревая об этом, она привязалась к Энни, навязывалась Энни и зависела от Энни. Микаса знала о нелегком финансовом положении блондинки и о том, что Армин приезжал к ней и оставался слишком часто для человека, который не был их соседом, но то, что проживание Энни с ней доставляло столько неудобств — она даже не смела подозревать. Случайно став свидетельницей ссоры блондинов, она осознала простую истину своего положения слишком быстро, чтобы трезво оценить ситуацию, и проглотила горечь с такой болью в горле, что захотелось разрыдаться прямо в коридоре.
— Подождёшь здесь? — растеряно прошептала Микаса, обратившись к Леви. Она не имела ни малейшего представления, как действовать в такой ситуации. Он кивнул, не задавая лишних вопросов, и девушка мысленно поблагодарила его за это. Её всегда радовала способность мужчины понять её с полуслова. А теперь пришло время импровизировать.
Ноги сами понесли Микасу наверх, и её наконец заметили Энни с Армином, выскочив с кухни в коридор.
— Микаса? — обеспокоено спросила Энни, прошмыгнув мимо Леви. Микаса остановилась на лестнице и отрешенно посмотрела на подругу сверху вниз.
— Не переживай, я не буду вам мешать. Сегодня переночую у Леви, приехала за некоторыми вещами, — девушка кивнула в сторону Аккермана, который стоял за спинами Энни и Армина, и пошла дальше.
— Микаса, я не это имела ввиду! — крикнула вдогонку Леонхарт.
Оказавшись в своей комнате, Микаса с трудом сдержала слёзы. Под алкоголем чувства стали острее, обида стала больнее. Всё. Всё было хуево, и до трясучки хотелось всё рвать и метать. Не зная, куда себя деть, девушка достала рюкзак и стала запихивать туда всё, что попадало под руку: косметичку, футболку, платье, колготки, настольную лампу… Она вытащила лампу, стала собирать дальше. Вещи валились из рук, и Микаса позволяла себя каждый раз жутко ругаться. Выдохнувшись из-за резких и поспешных телодвижений, девушка запрыгнула на кровать и склонилась над коленями в попытках унять эмоции. Она пыхтела от гнева, а от ярости помутнело в глазах. Микаса не могла поверить в то, что была помехой, чем-то лишним в жизни Леонхарт, раз та не могла реализовать какие-то свои желания и планы по вине бесхребетной соседки, не способной позаботиться о себе, но способной вляпаться во всякую хрень. Энни никогда не жаловалась, хотя прямолинейность и честность — её конёк, за это Микаса и любила её, и видимо любила так сильно, что сказанные слова продырявили сердце слишком жестоко.
В дверь постучали, и за ней раздался голос Леви:
— Можно?
— Да, — спустя несколько секунд раздумий ответила Аккерман.
Леви медленно вошёл в комнату и прикрыл за собой дверь. Он двигался неспешно, тихо, осторожно, как если бы боялся что-то сделать не так. Постояв возле девушки минуты две, Леви сел рядом, не решаясь что-то сказать — странно, у священников всегда есть, что сказать.
Несколько минут напряженного молчания казались вечностью, однако первым, кто набрал в грудь воздух, был всё же Леви.
— Знаешь, есть одна притча… — начал Аккерман, как девушка подняла заплаканное лицо и перебила его:
— Заткнись и просто обними меня!
От удивления у Леви расширились зрачки. Микаса смотрела на него прямо, решительно, даже сквозь пелену блестящих слез глаза искрились уверенностью, тем самым убеждая его в том, что она трезва в сказанном желании. Мужчина характерно сглотнул, и серые глаза тут же опустились на горло, по которому вниз пробежался ком.
— Так и знала, — зачем-то прошептала девушка, опустив голову.
Знала же, что он к ней ничего не питает, как и то, что всегда придерживается четких границ, не смея притронуться или проявить нежность. Знала же, что он не способен на чувства, когда душа уже отдана небесной власти. Знала же, все знала, но, чёрт возьми, она верила в то, что он сможет, сможет на миг забыться и заключить её в объятия: крепкие, чувственные. Верила в то, что раз она способна проявить с ним слабость, то и он сможет. Микаса учила себя не ждать и не надеяться, а с ним всё шло насмарку.
Зашуршало одеяло, и девушка внезапно оказалась прижатой к груди Леви. Волнующее, удивительное ощущение. И еще удивительней — так естественно, словно уже давным-давно они нередко припадают к друг другу в такие крепкие объятия. Микаса всем корпусом вжалась в мужскую грудь, обвив руки вокруг шеи. Мужские руки никак не могли найти удобного положения, судорожно гуляя по девичьему телу, но вскоре его ладони легли на спину и начали осторожно гладить её, медленно производя успокаивающий эффект. Её голова легла на плечо Леви, и слёзы потекли рекой, образуя влажное пятно на белой рубашке. Она старалась не думать о том, что провоняла потом и рвотой, впустила парня в засранную комнату и, хуже всего, показывала слезы. Микаса продолжала нервно всхлипывать и прижиматься к Леви, чуть ли не заваливая его своим весом. Забыв о существовании времени, черноволосая продолжала горько плакать и обнимать мужчину, эгоистично отгоняя мысли, что ему эта настойчивость может не нравится. Глубоко похуй, — алкоголь одурманил мысли, навел беспорядок. Хотя, нет, ей как раз-таки не похуй, ведь она желала этих объятий, как кислорода.
Отнюдь, Леви не отстранял её, он молча обнимал, гладил по спине и по голове, пытаясь поудобнее усидеть на кровати. Он не заметил, как ощутил тяжесть на своих бедрах. Незаметно для них двоих, мужчина переместил девушку боком к себе на колени (или она сама медленно перетащила свой корпус), продолжая отчаянно прижимать дрожащее тело к себе. Микаса хваталась за его шею, как за спасательный круг, и грудью, помимо дрожи своего тела, чувствовала сердцебиение Леви. Ей нравилось чувствовать его твёрдую грудь, его тёплые руки, его протяжное шипение, которое он издавал в попытках успокоить.
Слезы вскоре закончились, полностью осушив глаза. Девушке осталось только отдышаться и прийти в себя, пока Леви позволял ей сидеть на его коленях и мочить рубашку. Отпрянув, Микаса посмотрела в серо-синие радужки и положила ладони на крепкие плечи пастора. Они молча смотрели друг на друга и безвозвратно тонули в отражениях друг друга. Девушка никогда не видела таких очаровательных мужчин и никогда не пропадала в подобных омутах. Если бы не привкус рвоты во рту, она бы незамедлительно припала к губам Леви, но вспомнился ещё один немало важный и неотъемлемый факт о мужчине — он все ещё оставался священником.
— Микаса, — ласково позвал её Леви, почти полушёпотом, почти интимно, будто отгонял всякие мысли, которые прочитывал в её серых омутах. Его ладонь легла на девичью щёку и медленно погладила её, зарывшись в чёрные пряди.
— Леви, — всхлипнув, ответила Микаса.
Забылось горе, забылась святая церковь, забылся Бог. Её ладони сжали плечи так, что ногти впились в одежду, и внутри всё переворачивалось от страха. Он смотрел на неё отрешенным взглядом, глаза потемнели, будто Леви заблудился в себе, но продолжал смотреть также ласково и несчастно. Его рука, все ещё находясь у виска, мягко сжимала волосы, а вторая покоилась на талии, прижимая хрупкое тело к мужской груди. Зрачки гуляли по девичьему лицу, останавливаясь то на глазах, то на губах. Свои ладони Микаса переместила с плеч на мужские скулы и, продолжая что-то высматривать в зрачках пастора, она корила себя за то, что позволяла ему так смотреть на себя и позволяла себе так смотреть на него.
Если он был равнодушен к ней, разве мог бы он смотреть на неё так? Так, будто она была самым дорогим сокровищем — таким сокровищем, которое хочется скрыть от остальных из побуждений спасти и сохранить. Так, будто она была ангелом, познакомиться с которым он стремился всю свою осознанную жизнь. Так, будто он был рожден не для Бога, а для Неё!
Не выдержав его взгляда, но все ещё желая продлить этот момент, девушка вновь припала к Леви, обвив шею руками. Мужчина крепко обнял её за талию, прижав к себе, а его голова безнадёжно легла на девичью грудь. Он дышал рвано, задевая кожу, а она жутко нервничала и тяжело вдыхала воздух, словно вбирая остатки. Однако эти объятия продлились недолго, и когда Леви почувствовал на затылке нежные девичьи пальцы, он убрал руки с тонкой талии. Микаса снова отстранилась от мужчины и, встретившись с его глазами, полными печали, вскочила с колен.
Мужчина продолжал смотреть на девушку таким туманным взглядом, будто что-то задумывал, но не решался сделать, и девушка отвернулась от него, пока он не додумался обрести смелость что-нибудь сделать или сказать. Продолжив собирать вещи, она нервно залепетала:
— Ты прости, что так получилось, и… что я использовала тебя для прикрытия, — Микаса потупила взгляд на собранном рюкзаке и перед тем, как застегнуть его, добавила: — Я поеду в мотель, сниму комнату на ночь, а там уже решу, что делать.
Запрокинув рюкзак через плечо, Микаса пошла к выходу, однако за долю секунды Леви оказался возле неё и остановил перед дверью, развернув к себе.
— Микаса, не придумывай, куда ты сейчас поедешь в таком состоянии? — его ладонь от предплечья медленно опустилась к пальцам и несильно сжала их. — Прими душ, поспи, а днем поговоришь со своей соседкой. Посуди сама: уезжать сейчас куда-то — нерационально.
— Не тебе решать, как мне поступать лучше, — девушка резко вырвала ладонь из хватки пастора, окинув его взглядом, полным бешенства.
— Не мне, ты права, но я просто пытаюсь тебя вразумить, Микаса, — не сдавался Леви. — Ты же знаешь, я не желаю тебе зла.
Простая истина, о которой Микаса не сразу вспомнила, отрезвила её. Это были всего лишь слова, но в них хотелось поверить. Леви был другим человеком, отличался от многих, сердце его было не гнилое, а крепкое, как спелое красное яблоко. И ей стало горько от одной мысли, что своим вопиющим поведением она отравляет его. Но как она может иначе? В один момент весь мир словно повернулся к ней спиной, и нигде ей не было места. Мужская ладонь вновь оказалась поверх её длинных пальцев, и Аккерман на этот жест вздрогнула, а после смягчилась. Он был прав, а она все ещё была пьяна, в этой битве Микаса уже обречена на поражение. Соленые слезы вновь собрались на глазах, и Микаса желала лишь одного: чтобы её местом стал этот миг, когда они с Леви наедине в её душной комнате держатся за руки. Кратко кивнув, девушка скинула рюкзак и предложила Леви провести его до двери.
***
Если утро нового дня было не из лучших, то определенно точно из худших. Проснулась Микаса не от лучей солнца, упавших на лицо, и не от пения птичек, а от пушистого хвоста, который бил по лицу. Неохотно раскрыв глаза, брюнетка увидела перед собой попу Нифы, которой та упиралась ей в нос. Прогнав осмелевшую кошку под недовольное мяуканье со своей груди, девушка лениво выпрямила корпус и схватилась за голову. Головная боль била по вискам, и Микаса была готова поклясться, что с таким похмельем она ещё не сталкивалась, хотя до вчерашнего вечера бывала на самых лютых вечеринках района, где без остановки покоряла алкогольный мир. Жуткая жажда подступила к горлу, от чего вновь захотелось прочистить желудок. Не допуская резких движений, Аккерман встала с кровати и направилась в ванную комнату. Разглядев себя в зеркале с катастрофой на башке после ночного душа, брюнетка разочарованно выдохнула. Умывая лицо, она продолжала бороться с пульсацией в голове и отгонять всякие воспоминания с прошедшего вечера, дабы лишний раз не расстраиваться. Она желала не думать ни о Леви, ни об Энни с Армином, ни о своем поведении, сравнимым с поведением истеричной алкоголички, страдающей ПМС или недотрахом. Однако после похода в туалет она всё же убедилась в том, что совсем забыла проверить менструальный календарь. Спустившись на первый этаж, Микаса первым делом пошла на кухню, дабы наконец избавиться от першения в горле. Каким же было её удивление, когда она заметила силуэт, наливающий в стакан воду из кувшина. — Я думала, ты уехала с Армином, — произнесла Микаса первое, что пришло в голову. Энни лениво обернулась к Аккерман и посмотрела хмуро, устало, будто сквозь неё, а затем слабо приподняла уголки губ и наконец произнесла: — Ага, сейчас, сестер на хуй не променяю никогда. Это была их фраза. Фраза, которой они всегда придерживались, которой всегда верили, подобно тому, как Леви верит словам из Библии. Губы Микасы задрожали, а глаза судорожно заморгали в попытках избавиться от влажности. Но эмоции вышли из-под контроля, и брюнетка бросилась к подруге с объятиями, которые та охотно приняла. Энни были тёплой, домашней, и пахла она домом — их дурацким освежителем воздуха, купленным по большой скидке. Микасе не верилось, что Леонхарт желала бы покинуть их дом и уехать к какому-то Армину Арлерту, у которого нет пушистой кошки, дешевого ароматизатора и женских проблем — скучно же. — Тампон найдется? — спросила Энни, когда Микаса перестала выть у её уха. — Нет, — протянула девушка и отпрянула от блондинки, протерев глаза. Пора Микасе было признать, что она действительно привязалась к своей соседке, но ни в коем случае в плохом смысле этого слова. Ей нужна была Энни, потому как она была действительно той единственной, кто знал брюнетку и знал поимённо всех её тараканов. Арлерт, в свою очередь, и половины не знал об Энни того, что было известно Микасе. Они давно дали немое обещание всегда быть честными друг с другом, всегда быть друг у друга, несмотря ни на что. И даже если Микаса ночью трактовала для себя слова Энни так, как ей было удобно, дабы наречь себя жертвой обстоятельств — сейчас же ей казалось это глупым. Леонхарт никогда не считала её обузой, ведь, как Микаса нуждалась в Энни, так и Энни не смогла бы без Микасы, а женская дружба сильнее чего-либо. И Аккерман прекрасно знает, что в случае чего всегда может поделиться с Энни своими переживаниями, особенно касаемые её горе-бизнес-пастора. — Давай на цу-е-фа, кто пойдет в магазин? — предложила Леонхарт. Губы Микасы растянулись в азартной ухмылке, и она активно закивала.
