give me one more chance

      Леви был дотошно упрямым человеком, что Микаса для себя поняла, когда уже оказалась у порога церкви.       Подобным упрямством также отличалась Энни, которую словно подговорили, потому как та настаивала на том, чтобы девушка не строила из себя трусиху и неженку, а согласилась на хоть какое-то подобие очередного свидания. Потому как у Микасы более не осталось дел вне рабочего времени, кроме как разглядывание дивного потолка, она ничего интересного не находила. Будучи страшной мечтательницей, брюнетка нередко страдала от бурной работы головного мозга, который рисовал ей картины счастливой жизни: слишком приторной, но нереальной — самое то. Энни, заходя в комнату к подруге, частенько выдвигала свои предположения, что Микаса страдает депрессией, однако та отворачивалась от неё и бубнила: «Депрессия — тяжелое заболевание, а я всего лишь немного грущу». Леонхарт, хоть и не с охотой, но поверила в слова брюнетки: пострадает немного и успокоится, ведь каждому знакомо подобное разбитое состояние.       Брюнетка чувствовала себя ужасной эгоисткой, желающей невозможного с таким рвением, подобно тому, как она хотела бы бесконечный запас молочного альпийского шоколада. Однако мечтать о шоколаде, рискуя заполучить диабет, и мечтать о священнике, рискуя попасть в ад, — вещи разные. Хоть в Бога она и не верила, но почему-то именно в существование ада верила. Наверное, потому, что Бога она ни разу не видела, а ад её окружал. Не была бы Земля адом — Микаса бы столько не страдала от запретной любви к пастору.       Подготовка к Пасхе и нехватка кадров довели Леви до того, что он чуть ли не жил в церкви, а вытащить его куда-то было чем-то за гранью фантастики. На свой страх и риск девушка пошла на поводу у пастора и согласилась навестить его после окончания вечерней мессы, после которой все прихожане уходили по домам, и собор закрывался на ночь; лишь изредка особо признательные вере люди оставались чистить подсвечники.       Оказавшись у входа в святыню несколько раньше запланированного времени, девушка неуверенно вошла во внутрь. Она уже и забыла, как чудно пахнет это место, и как здесь тихо. Людей было непривычно много, чем обычно, и тишину резало одинокое эхо голоса Леви, который вёл литургию. Осторожно пройдя глубже, Микаса села на последнем ряду скамеек в ожидании окончания службы.       Леви проводил мессу тихо и скромно, будучи одетым в казулу, которая чертовски шла его сосредоточенному лицу. Склонившись над книгой, он читал наставления, как бы передавая прихожанам божье слово, и каждый слушал с таким трепетом и вниманием, что, небось, даже не замечал, каким прекрасным был их посланник. Бархатный голос пастора, разбежавшись по стенам, будоражил кровь Микасы, заставляя проглатывать просто гигантские комы, и она страшилась, какой шум она не по своей воле поднимала своими глотками. Оторвавшись от книги всего на миг, Леви поднял глаза на девушку, и она рефлекторно подскочила на месте, словно пойманная с поличным. На долю секунды его лицо украсила слабая улыбка, а после он вернул беспристрастное выражение лица — его неисправимая и милая привычка.       Засмотревшись на однофамильца, Микаса не заметила, как литургия уже подошла к концу, и Леви оглашал информацию о ближайших мероприятиях. Не забыв оставить последнее божье наставление на грядущие дни, мужчина объявил об окончании мессы, и прихожане начали вставать со скамеек. Кто-то пошёл сразу к выходу, некоторые поспешили к Леви, чтобы посоветоваться. Черноволосая, покинув своё место, пошла в сторону Аккермана в надежде тоже заполучить его внимание.       Мужчина был окружен прихожанами, и всем не терпелось обратить внимание на себя и их проблемы, кто-то же просто, перебивая остальных, осыпал пастора благодарностями и восхвалениями. Леви лишь с непоколебимым терпением обращался к каждому, моля о более скромном давлении на него.       — … Отец Леви, честное слово, уже и не знаю, что делать! — громким шёпотом возмущалась женщина.       — Марта, спокойнее, если сердце вашего мальчика лежит к игре на гитаре, а не к биохимии, отстаньте от него. Бог сам ему подскажет, что ему важнее, и он послушает Его, — своим спокойным, напыщенным тоном ответил Леви.       Женщина что-то недовольно пробурчала в ответ, взмахнув руками, и покинула общество мужчины, чуть не столкнув Микасу на пути. К счастью, она была последней «фанаткой» священнослужителя, поэтому Микасе удалось наконец подобраться к Аккерману.       — Бешеная, — прошептала Микаса, подойдя к Леви. В ответ тот лишь фыркнул.       — Ужинала? — спросил пастор, направившись к выходу; девушка последовала за ним.       — Нет, — немного подумав, ответила девушка. — Я надеялась на булочки с изюмом… освящённые.       Мужчина вновь скромно улыбнулся, и Аккерман приятно удивилась, отметив у себя в мысленном блокноте, что насчитала уже три улыбки хмурого пастора за последние пятнадцать минут — и все улыбки были предназначены ей. А она любила его улыбки. И его любила. Пока она любила его, он закрывал дверь на вход и выход.       — Ну, освящённых булочек у нас нет, зато могу предложить заказать пиццу, — пожимая плечами, произнес Леви и направился обратно в сторону алтаря. — Ты сможешь пережить то, что освятить я её не смогу?       Микаса не знала, можно ли ей смеяться со слов мужчины, хотя смех уже застрял в горле и уже готов было вот-вот вырваться наружу. Однако ей удалось сдержать его, и она лишь угрюмо хмыкнула.       — Думаю, я смогу смириться с неосвящённой гавайской пиццей, — ответила Аккерман, последовав за пастором.       — Гавайская пицца? — обернулся Леви. — Фу, да ты извращенка. — Микаса надула щеки и уже была готова поспорить, как Аккерман снова улыбнулся (девушка насчитала четвертую улыбку) и добавил: — Впрочем, как и я.       — Ничто так не объединяет людей, как любовь к гавайской пицце! — восторженно воскликнула Микасу, растянув улыбку чуть ли не до ушей.       Мужчина прошел за служебную дверь, и девушка последовала за ним, вздрогнув из-за резкой смены температуры. Как к такому можно привыкнуть, спрашивает у самой себя Микаса, смотря в ровную спину пастора: тот в свою очередь даже не съежился из-за ощутимого сквозняка. На лестнице все ещё было темно, светильники висели будто для красоты, а их слабый свет заставлял напрягать глаза, чтобы увидеть под собой ступени. Краем глаза Аккерман почувствовала приближение к уже знакомой мигающей лампочке, означающей, что осталось ещё полпути. Внезапно возле её уха эта лампочка хлопнула, наконец освободившись от своих предсмертных мук. Но звук был столь внезапным и звонким, что Микаса, не ожидая подобной подставы, вскрикнула и невольно двинулась назад, совсем позабыв о крутой лестнице. Из тени до неё дотянулась мужская рука и легла на талию, потянув на себя, что позволило девушке не полететь кубарем назад.       — В порядке? — спросил Леви, прижав Микасу поближе к своей груди.       Темнота, которая повисла из-за сгоревшей лампочки в не без того мрачном помещении, почувствовалась по-особенному неприятной и жутковатой, от чего занервничала каждая клеточка. Девушка положила руки на мужские плечи, почувствовав ткань казулы. Она удивилась непривычному ощущению тела Леви, который всегда был ниже неё, а сейчас, из-за разницы в ступеньку, он возвышался над нею. Из-за темноты она даже не могла четко разглядеть его лицо с морщинками на лбу и у глаз, но могла ощутить его спокойное дыхание; слишком спокойное для такого момента, когда два тела буквально впечатываются в друг друга и не смеют отстраниться.       — Да, — прошептала Микаса, даже не заметив, как понизила голос.       — Почему ты шепчешь? — таким же шепотом спросил пастор.       — Не знаю, — честно ответила девушка, не решаясь говорить громче. — А ты почему?       — Шёпот заразен.       «Как думаешь, Леви, здесь нас твой Бог видит? В этой темноте способен ли Он разглядеть твой блаженный лик? Способен ли Он узнать в тебе своего верного слугу, так крепко прижимающего такую обычную меня? Накажет ли Он тебя, содрогнется ли под нами земля, что думаешь, Леви? Почему ты так осмелел? Думаешь, таким образом спасешься? Ты — глупый человек. Ну, а я ещё глупее».       Приподнявшись на цыпочках, Микаса потянулась к Леви, пользуясь тишиной и темнотой, как если бы они действительно оказались в другом мире, где нет ни дурацких правил церкви, ни каких-либо границ, ни чего-либо вовсе — исключительно они. Ладони Леви продолжали удерживать девичью талию, а сам он безмолвно наблюдал за силуэтом Микасы. Её голова в считанные секунды оказалась напротив, слегка двинулась вперёд: быстро, без промедлений.       Когда её нежные губы едва коснулись мужских, брюнетку парализовало, потому как его губы пошли навстречу её и невесомо коснулись розовой кожи. Его ладони слегка сжали рубашку на талии, зарывшись под плащ, и девушка прогнулась в пояснице, вжавшись в мужскую грудь. Сквозь тьму они продолжали смотреть друг на друга, пока губы продолжали гореть от невинного соприкосновения; однако заговорить они не решались и сблизиться вновь тоже.       Внезапно скрипнула дверь, и по лестнице пробежал луч света сверху. Леви вмиг отвернулся от Микасы, ненавязчиво скрыв её за своей спиной. Стараясь не щуриться от света, мужчина равнодушно обратился к нарушителю их уединения:       — Эрвин? Ты ещё здесь? — он продолжил путь наверх, почувствовав спиной, как девушка последовала за ним.       — Уже собирался уходить, — также ровно ответил священник, приметив за спиной друга ещё одну персону. — Здравствуй, Микаса.       — Здравствуйте, отец Эрвин, — ответила Микаса и невольно помолилась, чтобы мужчине не удалось расслышать в её голосе раздражение.       — Там лампочка лопнула, — сообщил Леви, выйдя на этаж и пройдя мимо Эрвина.       — Так что будьте осторожны — не упадите, — любезно промурлыкала девушка, хотя её неумелой актерской игрой пахла каждая буква. Она прошла мимо мужчины, продолжая следовать за Леви.       — Благодарю за беспокойство, — улыбнулся Эрвин — также искусственно, как и поблагодарил. Однако улыбка эта быстро спала, и он понизил голос до недовольного тона, добавив: — Микаса, ты что, собираешься остаться с Леви на всю ночь?       Леви с Микасой остановились на полпути, и кровь бешено застучала в висках от смущения — двусмысленность фразы была жирно подчеркнута.       — На всю жизнь, святой отец, — уверенно съязвила девушка, обернувшись к священнику, хотя коленки еле заметно задрожали от напряжения.       Безусловно, такой ответ не устроил священнослужителя, что сразу стало понятно по бровям, сдвинутым в переносице, однако Микаса не решилась испытывать судьбу и прошмыгнула в знакомую комнату, дверь в которую любезно открыл ей Леви.       — До свидания, Эрвин, — равнодушно произнес священнослужитель и вошел в кабинет вслед за Микасой.       Оказавшись внутри, девушка запрыгнула на стул и звонко засмеялась. Она будет весьма признательна тому, кто решит назвать её умалишённой, потому как марафон адреналина в крови сделал её именно такой, и Микаса готова с этим смириться, потому как так превосходно она себя уже давно не чувствовала.       — Леви, видел, как я его, а? — захихикала Микаса.       Пастор продолжал стоять у дверей и подозрительно молчал, никак не реагируя на безудержное веселье девушки. Заметив это, Аккерман насторожилась; она быстро проанализировала случившееся и обеспокоенно посмотрела на мужчину, залепетав:       — Леви, прости, мне вообще не стоило…       — Я заварю нам чай, — перебил её пастор и покинул кабинет.       Аккерман поникла, опустив голову, даже не подозревая, что мужчина, скрывшись за дверью, пытался как можно скорее избавиться от мягкого румянца на лице. Коснувшись фалангами собственных скул, Леви к своему удивлению нашел в этом смущении нечто приятное. И его пальцы медленно прошли от скул к губам. Если бы Микаса стала свидетельницей сей сцены, она бы непременно записала шестую улыбку пастора — пятую она приметила, когда отпрянула от него после соприкосновения их губ.       Даже поцелуем это тяжело назвать, потому как она никак не шевелила губами, лишь преподнесла их к губам Леви. Но её губы, эти чертовы губы, до сих пор горели, капризно желая большего. Микаса едва коснулась кончиком пальца до губ, боясь случайно стереть с них воспоминания об устах недоступного пастора; довольно улыбалась и радовалась, подобному тому, как если бы Леви украл её самый первый поцелуй.       Девушка окинула кабинет взглядом, и он остановился на кресте, что висел над дверью. Ей вмиг стало не по себе, и это чувство отдалось в сердце, которое вновь сбилось с только установленного ритма. Она бы с удовольствием прикрыла распятие платком, чтобы Иисус не наблюдал за ними с, невидимым обычному глазу, пренебрежением.       — А знаешь, нахер чай, — внезапно вернулся в кабинет мужчина без одежды священнослужителя, а в одной чёрной рубашке и брюках.       — Нахер чай! — воскликнула девушка слишком громко для такого места, поэтому тут же закусила губу.       — Будем есть гавайскую пиццу, пить джин-тоник и смотреть «Принц Египта»! — видимо, адреналин не только по Микасе сильно ударил, потому как Леви выглядел непривычно воодушевленным и бодрым.       — Ура! Это моя лучшая вечеринка! — похлопала в ладоши девушка.       Если даже Микаса всего лишь на секунду подумала, что мужчина шутил, то очень зря, потому как спустя час они сидели на диване напротив старого телевизора с банками джин-тоника, которые были найдены у Леви в заначке, и двумя коробками пиццы, которые раскрытыми лежали на подобие кофейного столика. Если даже Микаса попробует потом кому-то рассказать о том, что в одиннадцать часов ночи находилась в церкви, пила джин, ела пиццу и смотрела мультфильм о библейском герое со священником — ей никто не поверит и наречет фантазеркой без зазрения совести. Если даже Микаса будет стараться не смотреть в сторону пастора, она все равно будет ощущать его губы поверх собственных.       Наблюдая за мультфильмом, девушка приметила Рамзеса в любимчиках, Леви же отметил, что ему кажется забавным тот факт, что ей по душе «плохиши». Он же признался в своей симпатии к свободолюбивой и отважной Сепфоре, жене Моисея, вызвав у девушки укол глупой ревности, из-за чего получил кулаком по плечу. Микаса была приятно поражена хорошей историей, иной раз пробивающей её на пару слезинок, которые приходилось прятать от Леви, пока тот косился на неё из-за непонятных ёрзаний на диване.       Вскоре животы были наполнены пиццей, а по телевизору пошли титры. Откинувшись на спинку дивана и облокотившись о плечи друг друга, Леви и Микаса лениво допивали джин и делились впечатлениями о просмотренном мультфильме.       — Не думала, что ты любишь мультики, — произнесла девушка.       — Это единственный диск с хорошей историей, который я откопал, — ответил мужчина.       — То есть ты готовился? — удивилась Микаса.       — Нет, случайно нашёл, когда перебирал коробки, — Леви покосился на девушку, заметив её самодовольную ухмылку. — Хочешь — не верь.       Микаса бросила взгляд на свободную руку мужчины, которая лежала на сидении дивана. Неуверенно потянувшись к ней своей рукой, Микаса осторожно прошлась ладонью по запястью Леви и запустила пальцы между пальцами его руки. Дрожа, боясь, она сжала в своей ладони мужскую ладонь, уже морально готовясь к тому, что мужчина выдернет свою руку. Он зашевелился, и Микаса зажмурила глаза, готовясь к худшему развитию уготованного сценария. Однако пастор лишь поудобнее уместился на диване, страдая таким же немым смущением, и сжал женскую ладонь в ответ. Сердцебиение участилось, рискуя довести девушку до инфаркта, но своей расслабленной позой Микаса пыталась сделать вид, что такие прикосновения абсолютно нормальны и ничего потаённого за собой не несут, в то время как ей страшно признать, что никогда подобного удовольствия от таких трепетных прикосновений с кем-либо она не получала.       — Леви, — позвала того Микаса.       — М? — пастор отпил ещё немного джин-тоника.       — Ну… — замялась девушка, погладив пальцами кожу на тыльной стороне мужской ладони. — Почему ты стал, ну…       — Священником? — заметив замешательство девушки, Леви выдвинул своё предположение, о чем та желает спросить.       — Ага, — неуверенно ответила Микаса, стараясь не выдать своего волнения. Она приподняла подбородок, чтобы посмотреть на пастора, и тут же отвернулась, встретившись с ним взглядами.       — Ну, это не такая уж и интересная история, — протянул пастор.       — Чего? Как она может быть не интересной? — возмутилась девушка, отпрянув от однофамильца.       — Жизнь так сложилась, Микаса, — выдохнул мужчина, переложив ладонь на девичье плечо и поправив ткань рубашки, которая оголяла ключицы девушки.       — А ты ни о чем… не сожалеешь? — робко спросила Аккерман.       — Нет, вера уже стала частью меня. Да и не смею я сомневаться и сожалеть, — ответил мужчина.       — Боишься божьей кары: саранчи или метеоритного дождя? — хмыкнула Микаса.       — Похуже, — допив джин один большим глотком, произнес Леви. Девушка вопросительно приподняла бровь, и мужчина продолжил: — Знаешь, я много читал про другие религии, для собственного развития, и как-то обратил внимание на одно интересное центральное понятие из индуистской религии, — Леви снова встретился с недоумевающим выражением лица собеседницы и кивнул вбок, приглашая ту положить голову на его плечо — ему будет проще рассказывать, если он не будет следить за сменой эмоций у Микасы. Та не стала отклоняться от приглашения и вернулась к пастору, неудобно прижавшись виском к мужскому плечу. — Колесо Сансары, может быть, доводилось слышать? Это вечный круг перерождения, обусловленный тем, что человек при жизни допускает много грехов, из-за чего потом несет ответственность за согрешения в прошлой жизни, и таким образом копится карма, превращая перерождение души в бесконечное странствование. Сансара полна страданий, поэтому главная цель странствующей души, угодившей в её ловушку, — найти выход и вернуться в состояние совершенного блаженства. Поэтому я бы сказал, что верю в добродетель, которая сможет избавить меня от чувства страдающей души, и мой круг когда-нибудь замкнется. Это мной и движет.       Микаса нахмурила брови и вновь приподнялась с Леви. Чего-чего, а такого она не ожидала. Заговорить об иной религии — ей казалось, что другие вероисповедания служители святынь изучать не смеют. Однако в словах Аккермана было что-то, что её зацепило, и она не могла поверить собственному выводу, который созрел в её голове. Девушка посмотрела в серо-голубые радужки и наконец нерешительно спросила:       — Леви, что ты хочешь этим сказать?       — Я не верю в Бога.